Жанр: История
Национальные образы мира (Космо-Психо-Логос)
...естества
и природы = родной, - ощупывает глазом мощные
костяки хребтов, упругие мускулы склонов, тугие груди
холмов. По ним проносятся движения - взлеты вкосьвверх,
вкось-вниз: если стадо сбегает вниз по одному
склону, то за ним дается другой, что взметывает вверх.
Четкая векторная геометрия линий-движений. Причем
весь фильм выдержан не в Декартовой квадратно-городской
системе координат (как американский), а в
косоугольной: не в фигуре +, а в X, соответственно
разлету крыл беркута - сердцевинного персонажа
фильма. В этом разлете захватывается небо и всасывается
воронкообразно в землю: в долины, в джайляу
- пастбища, как само небо струями света иль
лучами дождя в космическом Эросе непрерывно нисходит
и вдавливается в землю. И весь фильм напоен
этим Эросом, производящим жизнь: сосцы кобылиц,
струи молока под струями дождя и под слезы из
глаз - все смешивается в мощном аккорде = согласии
сердечном (лат, ac-cord от cor-cordis, сердце).
Но вот средь этой изначальной косоугольности (недаром
и глаза раскосые) и округлости (и тела кочевников
округлые - животные, мясистые; волнообразный
перебор и колыхание этих форм даны в картине
празднества, тоя) - возникает призрак Декартовой -
кубической - системы координат. Сначала он нависает
кабиной вертолета, как некое пророчество, потом -
прямоугольной рамкой фотографии живущей в городе
семьи, где все сидят вертикально-статуарно, прямоглядящие;
и городской сын Бекташ весь пиджачно-квадратный
- рядом с косо-закругленными киргизскими
шапками и халатами Г1. Затем это - кузова самосвалов.
Наконец, два геодезиста на неожиданно возникшей
четко горизонтальной плоскости хребта на фоне
неба восставляют перпендикуляры штативов и визируют
будущую горизонталь дороги. И с этого заварился
сюжет и началась смерть стойбища. Оно вынуждено
откочевать: дорога его сгоняет в глубь гор. Они снимаются,
прошли несколько переходов в поэзии переправ,
лучистых игр света с водой, средь сказочных
силуэтов дерев, что любовно вцепляются в медленно
проплывающие фигуры: не уходите, мол, ибо без вас
и нам конец; средь акварельных силуэтов лошадей на
фоне неба, пронизанных светом и облегчившихся так,
что выглядят птицами, светотенями - идеями самих
себя: словно возносятся в небо, ибо на земле они не
нужны, гонимы, излишни - заменены самосвалами, а
кумыс от них - разве что побаловаться хохмачам -
студентам-работягам: конечно, невсерьез они на это в
неделю разовое питание взирают. И привезший им его
в бурдюке старик-киргиз чужеродный растерянно взирает,
как на их прежнем стойбище разместился поселок
в вагончиках, а на их народном святилище - каменной
бабе - повешено ведро, и закопчена она костром;
как вместо живого беркута - высеченная из
камня статуя беркута, и взирает он уже, по Декарту,
державно прямо, как дороги продвигаются в горы, завладевая
Кавказом иль Памиром; пьют эти работяги -
быстро глотая, без медитации, как пьют киргизы из
лоновидных пиал (их фигура тоже U - как силуэт
киргизского Космоса^); а эти пьют из декартово-квадратичных
цилиндров - кружек.
Итак, лошади стали излишни: практически они не
нужны ни как тяга, ни как корм, и все более выталкиваются
в чисто эстетическую реальность, возносятся
^ Кстати, сложенная юрта лежит на верблюде, как сложенные
крылья у птицы. И у юрты форма обращенной пиалы: Г1.
в небо. И весь сюжет фильма - это гонение на лошадей,
их выталкивание с земли в небо - в Пегасов
превращение. Ну да: вот их сгоняет дорога. Несколько
переходов пронеслись, как им навстречу едут прямоугольники
самосвалов и машут оттуда: дальше нельзя,
там взрыв будет. И только доскакали до этой линии,
как взметнулся барьер-занавес взрывов, облака земные.
Для лошадей это - светопреставление. Они в
ужасе поворачивают назад, сметывая все, и утлую цивилизацию
кочевников: стулья, термосы...
Поскольку не нужны для цивилизации прямых линий
правды, права и справедливости - лукавые излучины
гор и округлости животных форм, то одновременно
выталкиваются в небытие лошади и выравниваются
горы: взрывами, туннелями нивелируют, сводят
на нет горделивые личности вершин и патриархальные
общины хребтов. И вот в конце открывается глазу чудо
и святотатство: дыра в горе = туннель - как сквозная
рана-прострел. В него вскакивают на последних лошадях
дети-киргизята, летящие в школу навстречу своей
судьбе.
А навстречу им действительно накатываются электрические
скаты, фары и буркалы машинных чудовищ
смотрят в адской иронии на это допотопное несоответствие:
на лошаденках по туннелю скачут, по асфальту
и белым линиям, и вылетают в конце в трубу и в дым
их силуэты, испаряется прежняя природная жизнь. Эти
огни мы перед тем видали во сне мальчика: они накатывались
лавиной по склону, как шины-факелы, и он
от них в ужасе бежал. Теперь он летит им навстречу
по прямой.
Побеждает прямая дорога нового бытия. А старики
уходят в горы: если малец скачет вниз, то отец его в
последний раз явен взбирающимся по склону верх, а
за ним старики в эллипсах тюрбанов верхом на киргизских
лошаденках уходят в Лету: лошади, мотая головами,
вычерчивают синусоиду-волну = идею гор, которые
суть каменное море-окиян. Волнообразно вьется
тропа средь прекрасных грудей и мускулов склонов:
они предстают в последний раз, в трагическом освещении,
навевая пиитический ужас и прочищая душу
катарсисом - состраданием.
И сюжет в людях соответствует этому основному
сюжету, который призван совершиться на Земле за ее
историю: сюжету меж цивилизацией и природой соответствует
сюжет в Троице - между Отцом, Матерью
и Сыном. Отец, прозевав старших детей и не чуя еще
беды старому быту, отпустил их в город, но за последнего,
младшего, цепляется, ибо почуял, что конец пришел:
некому будет пасти стада, некому уметь доить,
ловить, лечить коней. Все покидают горы природы для
города, который есть искусственные горы. Но за соломинку
цепляется. Младший сын уже крепок в тяге
в школу и квадратен, крепыш. И когда настала пора
ехать в школу, отец плетью хлещет мать, что согласна
пустить сына, а сын отца обухом - дубиной хрясть!
Вот он, архетип: Эдипов комплекс выплыл трансцендентной
рыбой-идеей из глубины моря-окияна гор.
Но тяжка эта брань, и души отца, сына, матери
мечутся в колебаниях, как кони, - туда и сюда! Да:
смятение и перегоны-всполохи коней - это откровенье
того, что совершается в Психее киргизского народа.
Ибо с конем у киргиза самоуподобление. Недаром и
непокорному мальчику аналог и метафора - стреноженье
непокорного жеребенка. Но она здесь не тянет,
ибо идет от эпико-патриархальной поэтики, когда батыр
сравнивался с тулларом (скакуном), а здесь и поэтике
этой конец, и сын-крепыш скорее уподобляем самосвалу:
как он сам сваливает отца. А тот уже в полусиле,
как беркут, оставляемый им на прежнем джайляу.
Тот уж сам ручной и не может летать, а лишь ковылять
и тянется за хозяином. Недаром старик отец так долго
в него вглядывается, как себе в душу. Уж и не орел
он, и не туллар.
Ну, а в американском "Инциденте" что национального?
Не есть ли это просто картина современной машинной
бес-человеческой цивилизации с ее визгом-лязгом
и скрежетом шестерне-зубовным? Попробуем поковыряться...
Во-первых, вагон метро, куда иммигрируют на срок
общей жизни люди разных прошлых и судеб, - это
ковчег, чрево кита Моби Дика, Левиафана, куда угораздило
человека Иону на трое суток космических
быть проглочену, безвыходно и без продыху. Тут иная
метафизика, космогония и мифология, нежели в Космо-Психо-Логосе
гор и степей киргизском. Действительно:
в последний вагон метро, как в Америку -
Новый Свет, стекаются иммигранты: одиночки и одиночные
семьи-секты-общины. Что у них между собой
общего? Только то, что на этой земле оказались, а не
родились: не при-родна она им, нет с нею исконно
растительной связи, как у других народов, что к родине-земле
приросли телом и душой. Они здесь как матросы-наемники
на корабле в "Моби Дике", но крепко
всажены на неопределенный срок, которого хватит на
жизнь и смерть каждому. Вот и пассажиры здесь переживают
жизнь, и каждый глядит в лицо своей смерти,
и перед этим memento топ вскрывается, взвивается
психея каждого в некоем исповедании своего жизненного
credo.
Но соборность общества с бору по сосенке, а не
его вырастание лесом - роковым образом сказывается
в разобщении индивидов и семей: хоть их много, но
они не могут объединиться против стихийного бедствия
двух мальчиков - бандитов от беспомощности, от неупругости
окружающей среды, которая б им определила
их место. Они алчут его, покоя. Они умоляют
этих респектабельных людей: укажите нам место и
путь. Они дразнят их, выводят из себя, чтоб вызвать
из них им указ и определение, пробудить на некую
общую заинтересованность - хотя бы им самим в отпор
и смерть, - но чтоб увидеть хоть раз, хоть перед
смертью, проявление истинной человеческой души, ее
сияние, - они провоцируют. В издевательствах, которым
они подвергают, унижают, хлещут этих людей-рабов,
- они хоть и бесы, но выступают как орудие
кары Господней, казней египетских, что на человеческий
вертеп, на Содом и Гоморру насылаются. И кстати,
ветхозаветность, библейское, а не христианское исповедание
тоже существенно для Соединенных Штатов
Америки, как и для Англии, Да, общество в вагоне -
это именно сборная солянка, соединенные штаты (человеческие
ведомства), но не естественно выросшее
единство на-рода. И это основная ламинтация американских
идеологов: слабость в американском обществе
чувства единой целостности, общей судьбы,
Потому это общество, не будучи семьей, беззащитно
против внутренней порчи, не может дать отпор язве
хулиганства и бандитизма. Это - кара за продажу души
удобствам establishment'a и общества потребления,
за бездуховность и насилие над природой.
Ну да: если киргизы в общем покидают горы и долины
и переселяются вниз, в степи и равнины, оставляя
природу самой по себе, а город - сам по себе, то в
Америке пришельцы - конкистадоры-иммигранты
именно насели на природу чужой им, не родной и не
любимой земли, стали ее покрывать, насиловать, испепелять,
выветривать, заражая воды и воздух, И природа
мстит: взрывом в душах человеков, оставшихся единственной
живой природой в машинных казематах городов.
Хулиганство двух детей-молодчиков - истерическое,
надсадное, отчаянное, с мольбой о выходе -
это именно стихийное бедствие, извержение вулкана
человеческой души, изувеченной Психеи, И когда наконец
выдоили из человеков-рабов воскресение души,
когда салага с перевязанной рукой вступился за девочку
и вышел на двух хулиганов с финками и когда распластался
на полу вагона первый, а второй завизжал,
как бесноватый, - будто от облегчения, что у него
наконец его черную душу, что мучила его, выпустили
вон, - какое успокоение и разрешение у первого: крестообразно
раскинувшись, он лежит, как распятый за
грехи общие.
Но единичен отпор и героизм: одиночка, как Мартин
Иден, выходит на поединок. Не общее это дело, а общ
пока лишь стыд: всеми разделяем он пассажирами, когда
они переступали через два тела, покидая ковчег вагона.
И вопрос: когда перестанут чувствовать себя в
американской жизни не пассижирами-иммигрантами, а
ответственной общностью - семьей?.. Но общий стыд -
уже есть нечто и полдела для рождения общей чистодушной
Психеи.
Декабрь 1971 г.
космософия ГРУЗИИ
27.111.84 г. В едущий. Сюда уместно приложить
рассказ о моем втором вхождении в грузинский Космос.
Это - выступление на "круглом столе" по современной
грузинской прозе в Пицунде 4 декабря
1983 г.
Космософия - это "мудрость Космоса", Что это
значит? Это значит, что Природа, в которой живет Народ,
есть не просто вещество, "территория" ему, а есть
некий завет, некий смысл, скрижали завета, которые
нужно народу рассчитать и понять. Понимает он в процессе
всей своей истории. И вот три с половиной года
назад я сделал свое интеллектуальное путешествие в
Грузию. То есть сначала обложился книгами, читал несколько
месяцев, потом, по любезности Отара филимоновича
Нодия, приехал в Грузию с дочерью как
странствующий космограф, общался, спрашивал, видел,
думал, писал, И вот в результате у меня образовался
текст книги: "Грузинский Космо-Психо-Логос". Ее резюме
и изложу тут.
Главная интуиция - это горы. Грузия пришпилена
горами; горы - это спасение (оборона) и казнь
Грузии. Потому что горы, во-первых, отняли полнеба.
Во всем мире Небо - это Отец, архетип Отца, Бог
Отец, а земля - Мать. В Грузии ж. горами земля вздыбилась
на небо и отняла ббльшую часть его 1. И собственно,
поэтому и в культуре: когда я анализировал
национальный образ божества, я понял, что из христианской
Троицы в Грузии Отец слабо чувствуется, верх
берут другие ипостаси.
Далее: горы - это неизменность, недвижность, И
это - твердь. Одно дело, допустим, русский космос:
мать-сыра земля. Она мягка, сдобна, рассыпчата, как
тело человека. Человек вообще - срединное существо
'Ай-ай-ай! Выше это же говорилось про армянство...
Ведущий. 17.VJ11.87 г.
между небом и землей. Поэтому он всегда себя моделирует
между ними, У равнинного народа таким архетипом
- братом человека по срединности - является
дерево. И модель Мирового Древа руководяща
в Логосе равнинных народов, так же как животные -
в космосе пустынь, кочевья (Конь, Верблюд и др.).
Здесь же аналогичную роль играют горы. В Грузии недействительна
модель Мирового Древа - ее замещают
Горы.
Далее: древо мягко, растет, умирает. Над ним властна
смена времен года, оно несет в себе идею изменения.
Горы ж - неизменны. Идея круговорота, облегчающая
существование и понимание (надежда, выход),
здесь не так действует. В космосе Грузии все
остается, пребывает, потому что некуда деваться: камениста
почва. Остается и добро и зло, грехи. Космос
совести.
Сравните равнинный народ, Россию например. Это
же космос переселения: нагрешил здесь - переехал
туда, никто тебя не знает - и все списано. Потому
Достоевский и мог задаться метафизическим вопросом:
если бы вот ты там, на Луне, нагрешил, а живешь здесь
и никто об этом не знает - каково б тебе было? В
России это решается просто: а ничего б не было. Ну,
не для всех, конечно. Но сколько мы имеем случаев:
нагрешил где-то на Дальнем Востоке, а потом живет
себе в Центральной России и возделывает на пенсии
свой вольтеровский садик.
В Грузии такое невозможно. Человеку некуда деться.
Ему жить там же, где и грех совершил, - всему
здесь и память. Значит, тут какой выход? Во-первых,
в человеке неизбежно развивается сознание вины, раз
ее некуда расплескать. Помните "колодец совести" царя
Аэта в романе Отара Чиладзе "Шел по дороге человек"?
Как царь опускает туда бечеву и чувствует,
что там колхи, которых он изгнал. Все отразится - и
с этим надо считаться,
Равнинные народы могут быть беспамятны: рвется
традиция через переселение или кочевье, напряжение
греха ослабляется. Я не вижу убийцу отца - он переехал,
а я переселился. И дело с концом. Ни у него
нет долга совести, ни у меня нет долга отмщения. А
в горах - вендетта. Никуда не девается добро и зло,
действует их накопленная энергия. Но зато тут и милость
прощения требуется. А также - юмор, ослабляющий
напряжение на месте... Это очень хорошо видно
в повестях и рассказах молодого прозаика Годердзи
Чохели. В его "Гудамакарских рассказах" все проблемы
Бытия - в одной деревне. Нужно провести межу,
чтобы по ту сторону поселить нагрешивших, а здесь
чистых оставить. В общем, развертывается своя книга
Бытия и мифологема мировой истории.
Так вот: о милости и прощении. Я вспоминаю, как
Алико Гегечкори показывал мне семейную фотографию
1936 г., на которой изображен и Георгий Димитров:
"Вот мы, наша семья. А вот, видишь, этот старик осанистый
- это убийца Ильи Чавчавадзе", Этот человек
30 лет спустя покаялся сам, и он благодаря покаянию ^
имеет права. Поразительная нравственность. Но, с другой
стороны, грузин вне Грузии может утратить удерж
и стать гением бессовестности...
В этом космосе камня единственно трепетное, живое
- это человек. Поэтому на него особо ложится
эта нагрузка чувствительности, изменения. Грузины вообще
- очень хрупкие и чувствительные сосуды. Это
не всегда чувствуется, понимается, ибо они забронированы
ритуалами, воспитанностью своей родовой, системой
общения, выработанной веками, за которой легко
прятать свою суть. До нее трудно добраться. В отличие
от русского, который готов душу свою распахнуть,
грузин - нет.
У меня, простите, такая ассоциация: грузин как то хачапури,
что подают в погребке на проспекте Руставели.
Что собой представляет это блюдо? Твердь лепешки,
крепость лепешки - с жизнью внутри: яйцо в сыре плавает,
как озеро в берегах. И все искусство - так есть эту
ватрушку, чтоб обламывать стены городские из хлеба и
макать эти кирпичи в гущу жизни внутри, умудрясь не
расплескать, не вылить жизнь наружу, надрезав брешь,
проход, туннель. Так и Грузия: тоже не само-держица, а
народом держится, как стенами, имеет стыд и уклад,
ориентирована на суд и взгляд со стороны рода и села и
памяти из прошлого. Грузин тоже есть хачапури: жизнь
души в стенах крепости: одет, вышколен, глядит воинственно,
а в душе чувствителен, даже плаксив. Моя дочь
поразилась, как непрерывно плачут виТязи в поэме Рус^
Фильм "Покаяние" Тенгиза Абуладзе об этом... - В
д у щи и. 17.V111.87 г.
тавели. И если вспомнить стих Лермонтова "Бежали
робкие грузины", то тут, увы, даже наш любитель Кавказа,
по русской, равнинной модели "поля Бородина"
храбрость вообще оценивает. Но ведь они не "бежали",
а скрывались в горы, которые - стены их дома-то и космос,
и помогают.
В истории Грузии невольно обращаешь внимание на
прозвища: Давид Строитель, Димитрий II Самопожертвователь.
Потрясающа эта история: когда Димитрий
во избежание вторжения монголов сам поехал к хану
и был казнен. Про это есть и поэма Ильи Чавчавадзе.
Внешняя, политическая история Грузии сама по себе
однообразна: расширились - сузились, снова расширились
- опять какие-то земли потеряли. Не в этом
смысл истории здесь. А в накоплении нравственных,
этических ценностей, которые создавались в этом шевелении.
Собственно, расширение Грузии при царице
Тамаре, быть может, и совершилось главным образом
для того, чтобы была создана Библия грузинства = поэма
Руставели. Ценности Грузии в другой колодец
складываются: нравственно-художественной памяти.
Идея величия Грузии чужда. Тут - Строитель, Самопожертвователь,
Георгий Блистательный: "блеск" -
красота, эстетическая категория. Этика и эстетика, категории
невоинственные, несолдатские, - здесь в почете.
А если и воинские категории чтутся, то ценна
тут не победа любой ценой, а нравственное поведение
в битве. Честь важнее славы и победы, достигнутой
коварством. В Грузии цель не оправдывает средства.
Как видите, я все время докапываюсь до Логоса,
до некиих ценностных ориентиров, которые у каждого
народа свои. В Грузии средства важнее цели, ибо внешней
цели, собственно, и нет: некуда развиваться (по
территории), стремиться. К чему? К расширению земель?
К величию, славе? К мировой политике? К власти
над соседями?.. Но Грузии извечно даны: ее земля,
горы, Космос: ей не расширяться, а сохраняться надо,
расти не в ширь геополитическую, а в глубь экзистенциальную.
Такова, я чувствую, "энтелехия" народа, целевая
причина, его призвание. Тут нет цели, но есть
Целое. Его себе сохранять, осваивать - вот это задача.
Потому тут - самоудовлетворение. Космос самодостаточности.
Фаустовское стремление к эфемерному идеалу,
чем так гордится "германский гений", тут чуждо,
Эта стремительность опасна уничтожением народа и
природы как основных живых ценностей. Или русское
стремление: все переделать, все переменить, начать
сначала! Для этого здесь есть космо-психический шанс:
простор дает возможность уйти отсюда ("от самой от
себя у-бе-гу!") и где-то начать новую жизнь. Тут же
переделать все на новый лад - равносильно самоуничтожению,
самовыкорчевыванию. И потому нравственный
герой Дата Туташхиа в итоге приходит к принципу
Дао, недеяния, воздержания от всяческого действия,
ибо у него все хуже получается в итоге.
И вот к такому я подхожу предуразумению. Есть три
варианта Абсолюта: Истина, Высшее Благо (Добро), Красота.
Так вот: для Грузии именно Красота есть та
ипостась Абсолюта, которая наиболее реализуема. Сюда
устремляется духовный потенциал нации. И именно потому,
что Красота есть чувственный и конечный вариант
Абсолюта, дух тут воплощен, телесен. Чистая спиритуальность,
рассудочность - это не внемлется грузином.
Недаром и в философии за своего приняли именно Дионисия
Ареопагита, христианского неоплатоника, кто в
сочинении своем "О небесной иерархии" божество
представил многоярусно - как гору. Идея бесконечности
чужда здешнему Космо-Психо-Логосу.
Тут - окоем всего. Небо могло бы быть образом
бесконечности, но ведь оно уловлено зубчатостью гор,
Море могло бы быть таким образом бесконечности для
приморской Грузии, Абхазии (кстати, если посмотреть
по карте, Абхазия и Грузия находятся в перпендикулярном
друг к другу отношении, как в электромагнитной
волне, и они создают особый сюжет грузинской
истории). Так вот: море могло бы стать образом бесконечности
для приморской Грузии и Абхазии; но последняя
чувствует себя скорее как Колхиду, место прибытия,
берег, конец странствия тех же аргонавтов, приход
к цели, осуществление, свершение.
Если для русского пространства-времени, как я чувствую,
архетипы - это берег, порог и канун, причем
берег не как приплытие, а, наоборот, как отплытие;
порог - не как приход, а как выход из дома в путьдорогу
(ибо место Абсолюта на Руси - в Дали, и Бог -
вдали, а не наверху^); и канун: душа русского вечно
^Хотя по пословице: "до Бога - высоко, до царя - далеко",
но понятие царя здесь потеснило Бога - отчасти и потому, что
архетип дали здесь интимнее выси.
накануне, в ожидании главного события и разрешения
всех мучительных проблем, она эсхатологична, а символическим
изображением ее может служить геометрический
"луч", однонаправленная бесконечность: ^" оо
то в Грузии мы имеем скорее пункт прихода Бытия к
своему осуществлению, к цели, свершению. Тут пункт
при-б ы ти я, при-сутствия. Тогда как на Руси
вечный ток вдаль, от-сюда куда-то, Психо-Космос отбытия.
Вечная неудовлетворенность. "Не-присебейность".
А в Грузии - самодостаточность.
Теперь перехожу к грузинскому Логосу поближе -
и прямо упираюсь в Логос застолья. Тамадизм - философия
застолья. То, что совершается за грузинским
пиршественным столом, - это совсем не просто насыщение.
Это национальная литургия, домашняя церковь.
Тамада - это первосвященник. На столе распластана
сама Грузия, ее плоды. Происходит таинство пресуществления
материи в дух, в Логос - речами, великолепными
речами. Застольный Логос Грузии продолжает,
конечно, традицию Платона: "Пир" - "симпозиум",
когда происходило это же пресуществление вещества
в дух. В тамадизме происходит Евхаристия
"Цискхари" - "Дверь в небо", как назвал свой журнал
Илья Чавчавадзе. В застолье непрерывно пробивается
материя к духу. Раскрывается эта дверь,
Что происходит в застолье? Речи - беспардонное
ласкательство. Гиперболическое восхищение. Это тип
слова безусловно восточный, не христианский: не подобают
человеку такие похвалы. Человек-гость тут играет
роль одновременно и агнца жертвенного, и бога.
Земной бог! - и каждый поочередно в этой роли выступает.
О дурных качествах умалчивают. Человеку
преподносится возможный идеал, икона его самого,
как бы платоновская идея тебя в наилучшем твоем виде,
И, получив такое в речах, в застолье, человек и в
будни как-то будет подтягиваться, стараться соответствовать
этому идеалу.
Русское застолье имеет совершенно иной вектор.
Когда собираемся мы, если мало, - так начинается
тяга к покаянию, биению себя в грудь, к исповеданию,
Если грузинское застолье - это "аллилуйя" = "хвалите
Господа", то русское застолье - это "Господи помилуй!",
печалование, покаяние, биение себя в грудь со
слезьми. Но это еще вопрос: что лучше воспитывает
человека? Говорить ли ему, что он хороший, как говорит
Грузия, - или говорить себе, что я плохой, а другой
бы меня утешал и говорил бы: "Ну, не совсем уж
ты такой плохой, Гоша, ты еще не знаешь, какой я
мерзкий бываю!" - и так мы взаимно поочистимся?..
Грузинский Логос моделью своей имеет тост, слово
застолья. Это совершенно очевидно в грузинской
поэзии. Но так оно и в философском умозрении. Я с
большим наслаждением хаживал на лекции Мамардашвили,
грузинского философа. Это действительно философ-тамада:
он держит перед очами ума некую идею,
как икону, и описывает ее так витиевато, красиво, артистически,
ходя кругами в слове, применяя все изощрения
диалектики. В Москве двух я таких разных
противофилософов слушал: Библера и Мамардашвили,
И так себе я сформулировал: у одного - талмудизм,
у другого - тамадизм.
В философской традиции две главные матки: Платон
и Кант. Кант - это рассудочная аналитика, диалектика;
Платон - это умозрение. Грузинский Логос склонен
к платонизму, умозрению.
Теперь я начну заход к Логосу с другого конца -
с языка. Я был поражен в грузинском языке такой
категорией глагола, как "кцеба", т.е. "версия". Я немного
изучал грузинский и был удивлен в языке субъектно-объектной
формой глагола, Это значит, что не
просто "пишу", не просто "я пишу", но "я пишу лекцию
для тебя". Особая форма, которая учитывает косвенный
объект: "пишу тебе", "шью платье - для тебя". Здесь
воплощена идея взаимности и возврата. Субъект зависит
от объекта. Это есть хоровой, общинный Логос. И
в этом мне увиделось что-то очень философически
важное. То, что резко разрубил европеизм: "Я" и "НеЯ",
субъект и объект, и никак из этой оппозиции не
может выйти, - здесь же гармония и имеется способ
мыслить Единство Целого. Это подтверждает ту мою
интуицию, что грузинство располагается как бы в Бытии,
в центре Целого, в Космосе совершения, и поэтому
никуда не торопится от себя: переходить и трансцендировать...
Еще это и в такой черте грузинского глагола, как
его полиперсонализм, т.е. многоличностность, - сказыва
...Закладка в соц.сетях
