Жанр: История
Национальные образы мира (Космо-Психо-Логос)
...пор", описывая ленивый, сладострастный Восток,
вернее сказано - в отношении числа дерев:
Посмотри: в тени чинары
Пену сладких вин
На узорные шальвары
Сонный льет грузин.
Открыл только за этим, но восхитился, какой точный
набор космических реалий Востока Лермонтов дает
далее:
И, склонись в дыму кальяна
На цветной диван,
У жемчужного фонтана
Дремлет Тегеран.
...Бедуин забыл наезды
Для цветных шатров
И поет, считая звезды,
Про дела отцов.
Так покорен кочевник сластью повоеванных земледельческих
космосов и их реалиями: тень дерева, фонтан,
вино, жемчуг, пестрый ковер, табак-кальян, поэзия,
астрономия-счисление. Еще упомянута "Мертвая
страна" Ерусалима, что "Богом сожжена", и "вечно
чуждый тени... желтый Нил". Да, тут Космос богоопаления,
лишь ночь и тень жизненны: звезды человечнее
солнца. И дерево тут есть без тени...
В "Трех пальмах" не восточна еще рубка леса, что
есть вполне русская реалия ("Плакала Саша, как лес
вырубали" - Некрасов): не дровами, а кизяком-углем
тут топят. Ну и, наконец, мотив бесплодно пропадающей
красоты - вполне русский и чеховский, и богоборческое
роптание на жребий свой...
Вообще русское касание и восприятие Востока многое
прояснить может и в русском, и в восточном космосах.
Слово "восточный" можно здесь употреблять
вполне однозначно, ибо русские не знали Востока как
Индии и Китая, но лишь как арабо-персидский, тюрко-кавказский,
среднеазиатский (Пушкин, Лермонтов,
Толстой, Бородин, Римский-Корсаков, Рахманинов, Есенин...).
И вот уже в лермонтовском "Дубовом листке"
весь сюжет намечен русского прислонения к Востоку:
он, одинокий и неприкаянный, жмется к знающей и
уверенно живущей чинаре = одиночное Мировое древо
на берегу моря (вспомним пейзаж из "Тысячи и одной
ночи") с пышной листвой, где поют райские птицы, -
и она не проявляет к нему никакого любопытства: он
ей неинтересен, ничему научить не может. Так ведь и
Хаджи Мурат толстовский, находясь в русском плену,
ничем не интересуется, но совершенно самодостаточен.
Ведь что такое "интерес"? Это есть выход из себя за
истиной, которую подозреваешь вне себя, в другом
чем-то, и выдает собственную неистинность и непребывание
при Боге-сути, в тех, кто ровны и покойны,
безвыходны из себя в интересе каком-либо. И то, что
писал Пушкин о русских: "Мы ленивы и нелюбопытны...",
есть восточная черта: полу-Азия ведь мы тоже...
Русские - всепонимающи (и Жуковский, и Пушкин,
и Блок об этом, и Достоевский - о способности всепонимания
и перевоплощения: да и Ломоносов: что русским
языком "со всеми оными говорить прилично..."),
но не любопытны: нет той рьяности в любознании, что
отличает эллинов иль латинян и англосаксов, которая
у последних сопряжена и с практическим интересом:
как употребить свое знание и понимание...
Кавказ для России - бастион и форпост Востока,
и русский человек испытывал там особо острую лишность
свою: Печорин в "Тамани", отриниваемый "честными
контрабандистами" и Ундиной местной, да и в
"Бэле". Пейзаж Кавказа и присутствующий рядом фон
восточного твердого быта, уверенно знающего, зачем
человеку жить на свете, особо щемяще усиливает тоскливую
ноту русской неприкаянности, голости, открытости
всем вопрошениям о последних вопросах и смыслах
жизни... И именно на этом фоне русский человек -
воистину герой: таков и Печорин, и Жилин из "Кавказского
пленника" Толстого, - ибо у тех мужество
хоровое, родовое, а у этих - экзистенциально-одинокое.
По пословице верной: "Один в поле не воин" -
и "лишний человек" на фоне равнинного российского
пейзажа не героичен: Евгений Онегин, Рудин - "ироикомичны"
они. Левин опять же (в период раздумий...).
Но перед определенностью Кавказа, где "Казбек, как
грань алмаза..." (пошли и у русских драгоценно-каменные
образы в восточном стиле), и русский дух призван
к самоопределенности - и находит себя и самопознается.
По-Гому обязателен жанр туг именно "Дневника
Печорина", расковыривающий суть, внешне неопределимую.
Вообще, в контакте с Востоком тюркско-кочевым,
а затем и исламским совершалось самоопределение
русского духа: Логоса и Психеи: как оселок он и гранькресало
нужен, где б напоролась иначе аморфная русская
суть и начала б извлекать искры смысла и уразумения
(как с другой стороны - о Западную Европу
трется и самоотличается русский гений). "Слово о полку
Игореве" - первое Слово = Логос - от степняков-половцев
= обитателей Поля тюркско-кочевого -
высеклось из уст Бояна русского. А потом "Задонщина",
народные песни о Ермаке (с Кучумом), о Степане
Разине (с персидской княжной: антитезис тут лермонтовской
чинаре, что отринула любовь дубового листка:
тут же самое чинару роскошно-персидскую - за борт
ее бросают отмстительно и свободно от неполноценности...),
да и о Бродяге - на бурят-монгольском Байкале...
Южные поэмы Пушкина, да "Руслан" весь преисполнен
восточных мотивов: Черномор-маг-звездочет
(и сказки Пушкина - восточны: Салтан! Султан, Шемаханская
царица в паре со звездочетом...), райские
сады Черномора, где Людмила - что гурия в исламском
раю-гареме; Ратмир-хан и т.п. В конфликте с кочевниками-цыганами
определился характер одного из
главных героев ("хищный тип") русской литературы -
Алеко - мрачный и скучный, рефлектирующий и действующий
невпопад и неуместно, а лишь из себя, не
сверяясь с обстоятельствами и окружными душами. Даже
"Песнь о вещем Олеге" идею восточноисламской
судьбы и предопределения изъявляет: волхв-звездочет
"с волей небесною дружен", и хоть щит Олега - "на
вратах Цареграда", но это ничего не значит, а обернут
Олег на Восток: "отметить неразумным хазарам"; онито,
может, и неразумны, но разум их неба-Космоса
умнее "вещего" (якобы!) Олега и отмщает ему по логике
Аллаха.
В "Бахчисарайском фонтане" - уже успокоенный,
сладострастный ислам и быт неги, страсти определенной,
знающей; красота тут, эстетика телесно-бездуховной
жизни, но замирает она перед явлением Психеи
Севера - Марии, бледно-духовно-немощной красоты,
что небесная, побеждает земно-страстную, любовь чувственную.
Опять же достоевской героини изъявление
совершается через биение о восточное кресало...
Лермонтов весь - как дубовый листок иль волна,
что бьется об утес Кавказа: прими! - и откатывается
на мучительно родной и свой север ("Спеша на север
из далека...") - и в этих ситуациях самоопределяется
в нем русское поэтическое слово про Демона, про
Мцыри...
Даже Толстой Лев - и тот, до обтесывания о Запад
(в "Войне и мире"), отгранивался об Восток: Кавказ и
Крым ("Севастопольские рассказы", "Набег", "Рубка
леса", "Казаки" и т.п.), и под конец душа туда же
потянулась: "Хаджи Мурат".
Но оставим эти - слишком родные и заманчивые -
сюжеты и вернемся постигать собственно Восток, а не
русский миф о нем. Хотя само писание это мое -
тоже выйдет как очередной элемент и вклад в русский
миф о Востоке...
4.Х11.76 г. Вышел незаметно из гавани "я" и извилин
и протоков рефлексии - в открытое море умозрения
объективного. Завелся-таки двигатель... Хорошая опечатка,
кстати вышла, игро-словная: "гавнаи" вместо "гавани"
"я"; "я" - оно, точно: и гавань, и гавно... Говно
же - удобрение на растение, перегной. Но об этом
нет заботы в исламском Космосе, ибо плодородие земле
реки с гор лессом наносят - опять же благодар
Божий оно выходит, а не дело - забота-работа-ургия
промышления человечьего, который "на Бога надейся,
а сам не плошай" и "сам своего счастья кузнец" (каковы
руководящие пословицы для западного человека).
И самопознание и рефлексия оказываются творческитрудовыми
операциями человека = сотворца Творцу
своему. И как земледелец говно и свое, и скотины в
дело удобрения почвы пускает, так и из рефлексии и
отходов жизни и производства - блестящие изделия
и науки-научения, и ширпотреба индустрия-промышление
Запада изделывать умеют.
На Востоке земля передвижна-отталкиваема копытами
передвигающейся скотины-стада кочевого. На Западе
же скотина оземлена: "домашняя", "ручная-прирученная",
- чего нельзя сказать про животных стада
кочевого: не при руках, но при ногах тут скорее: "стреноженная",
а не "ручная" тут скотина: более она представляет
неотрывный от человека-хозяина член тела-туловища
его: обитатель тут-кентавр, человеко-конь иль
человеко-верблюд. Овцы же являют собой выпасные
кишки, самоходные желудки, и почки, и печень, и легкие,
и сердца людей и т.п. - ибо туда с гор сойдут:
образовывать органы тела нашего. Потому, когда едят
часть тела какую, про свою аналогичную медитируют, -
и мне, близорукому, на джайляу^ в Киргизии протянули
за пиршеством - глаз бараний: чтоб лучше видел человек.
Тождество тут большее меж человеком и животным
чувствуют, и не предаются столь популярным
на Западе рассуждениям о том, чем человек отличен
от животного (Аристотель, Декарт, Маркс). И при этом
француз Декарт как раз малое видел меж ними отличие,
что опять говорит о близости французского космоса
исламскому. И сравнения в поэзии с животными
здесь, и животно-дидактический эпос (Панчатантра, Калила
и Димна, и Рассказы попугая и т.п.). Да и Эзоп -
фригиец, малоазиец. На Западе же басни - несколько
искусственный жанр: ну где тут Мартышка или Лев?..
И опять же француз Лафонтен на этот счет мастер
оказался.
Земледелец на Востоке заботится не об удобрении
почвы навозом скотины (а об этом - на Западе: животное
- на службе у земли, а не земля на службе
у животного, как это при кочевье; на Западе движение
жизни-живота остановлено, оседлано-осело-одомашнено:
и животное-то тут по образу и подобию растения
функционирует: вверх-вниз: съедает траву = вверх ее
подымает, мочой-калом ее вниз как удобрение = добро -
благо земле засевает), но об орошении водой (чего в
средней полосе Европы иль России не занимать). Вода
же сама извлечет кормящую мощь из драгоценно-каменной
земельности здесь: стоит ее только разрыхлить'
Горное пастбище.
размыть-расслабить в консистенции, землю-то каменную.
Тут-то и к ал-химии выход открывается: плодородие
почв средне- и переднеазийских - не органически-животное,
но минеральное, как и философия тут = минералогия
(Бируни), и поэзия, ее метафорика - минеральна.
Камень драгоценный всепропитывающ и всепроницающ
тут: и дух он питает (уравнение: Бог =
камень), и плоть: плодородие почве, как жиже и расслаблению
камня, приносит снисходительно - точнее:
свосходительно, ибо драгоценный камень под землей,
под слоем почвы, "в пещерах каменных" обитает, -
и лишь чрез роющую работу выветривания и разводнения,
в растворах, добывается и восходит пребывать
в почве.
Значит, почва-земля в Европе более животна, органическа,
и к земле у крестьянина тут вожделение животное,
Эрос страстный - "власть земли!", из нее животно-женские-материнские
соки источаются, она -
мать-земля. Отсюда и такая страсть в земельной собственности:
земля моя чувствуется как органическое
(именно!) продолжение моего существа, "я" моего, -
тогда как на Востоке нет такой лютой проблематики
земельной собственности.
Итак, на Запеде почва оживотнена, организмирована -
оттого что животное тут вращено в землю, а в исламском
Космосе камень выволочен из пещер на поверхность
и уравнен с человеком, животным и с Богом
самим. Земля ж уплотнена и сверху, и снизу и осушена:
огнем солнца и прессом камня. И живые существа
много от каменности в своей субстанции носят: жестокосерды
(жестоковыйны иудеи, да и арабы - самогордые
семиты тоже, всех презирающие, как верблюд
или арабский скакун), не разрыхлены в своей ткани
рефлексией, наподобие более пористой структуры материи
западного человека. И недаром по-гречески материя
- "хюлэ" - лес, древесина - вот что есть
прообраз понятия-идеи материи тут: мало того, что
она - мать, женщина, но еще и растительный из себя
принцип излучает. Эх, знать бы, от какого корня (кстати,
само слово в европейской традиции мыслится растительно:
его суть смысловая есть "корень" - как у
древа) в арабском и персидском эти термины!
Материя же и состав англо-американского антропоса
еще невещественнее, небогеанны, энергийны: недаром
так техника там развита и изобретательство: это
значит: наиболее остраненно могут там на вещество
смотреть, не самоуподобляясь с ним, - и потому свободно
его преобразовывать и формировать. Вон Психея
американца: в романе Томаса Вулфа так передано мироощущение
младенца: "...окружающий мир прокатывался
через его сознание, как волны прилива, то на
мгновение запечатляясь там резкой подробной картиной,
то откатываясь в сонную смутную даль" (начинается
развернутое, "гомеровское" сравнение, типичное
для Запада, в отличие от свернутого восточного). "...В
глубинах моря звонил колокол... И когда корова Свейна
снова запела, он почувствовал, как в нем распахнулись
створки переполненного шлюза" ^. А вот мальчик читает
книги про историю: "Упоенный воем ветра, терпящего
поражение у стен дома, и громом могучих сосен, он
предавался темной буре, выпуская на волю таящегося
во всех людях ненасытного сумасшедшего дьявола, который
жаждет мрака, ветра и неизмеримой скорости"
(с. 87).
Тут все - в лад, соответствует друг другу каждая
деталь из набора космообразующих образов. Главная
субстанция - энергийная: ветер, буря, море, оттуда
приливы, бешеная скорость (= автогонки, время = деньги)
- время, текучее и ускользающее, есть субстанция
богатства, да и жизни всей: "Мы - сумма всех мгновений
нашей жизни" (с. 26): интегральный подход -
в крови у англосакса, органична тут математика матанализа,
а на Востоке - другая... Так вот: субстанция
богатства на Востоке = драгоценный камень, золото, а
не труд-время-деньги, и потому не ускользает, а вечно
хранимо сокровище-богатство.
Далее. В музыке леса, сосен (растения, деревья тут
как тут - как наполнение бытия из бури, из влагово^ауха)
Неботеан^ Логос свой сказует. И в человеке -
дьявол воли свободной, демон. Нельзя сказать, что в
противовес этому в человеке Востока - Бог: скорее
там никакой нутри в человеке не предполагается и самочинности
и самодвижности: человек - просто изделие
Аллаха, или вдвоем: благого и злого начала (зоро^улф
Т. Взгляни на дом свой, ангел. - М.:
Художественная литература, 1971. - С. 64-65.
^Небогеан = Небо + Океан; Не Бог...
астризм, манихейство), сам же он сбит и плотен, как
камень, не пористый, где бы воз-душа дышала и мнила
свое, не полостной он, но полосатый - извне письмена
на нем значащие наносятся, а не из кишок (кишечнополостные...).
Вот он, динамический демон англосаксонской психеи:
"ребенок любил пожары". Кстати, тоже лесно-древесное
стихийное бедствие: пожаров не знает Космос
ислама, где дома - из камня иль глинобитны, тогда
как европеец и американец исходно живет в дереве:
в "деревне", в "избе" - сбитой-сколоченной... Но там -
землетрясения и наводнения от ливней с неба иль от
выхода рек из берегов: камень-минерал Земли живет,
содрогается страстно-эросно-яростно в чувственных судорогах
в гареме Бытия, иль женская стихия воды мировой
в неудержимости похотствует. В сравнении с
ними оргия огня, Локи, более воз-духовна: демоны
ведь, по Порфирию, порицаемому Августином, в пространстве
меж небом и землей обитают, - значит, к
небу-Богу приближены и тем людей смущают, как воздухи.
Локи = Логос, как огнен Geist германский.
"А когда набат прорывался ночью сквозь затопляющие
волны ветра (вот: и воздух океанно мыслит-чувствует
- воистину Небогеан = материя-вещество, из
которой состав англо-американца. - Г.Г.), демон Юджина
врывался в его сердце, рвал все узы, связующие
его с землей, и обещал ему одиночество и власть над
морем и сушей, обиталищем мрака (мрак - как полость,
сокрытость, как и "я" в теле, Innere, Haus, home,
= внутреннее-родное, дом, уют, - роднее и интимнее
света. - Г.Г.]', он глядел вниз, на кружащийся диск
темных полей и леса, слетал над поющими соснами к
съежившемуся городку (вот сколь ничтожен камень
града средь разгула надземной стихийности волн, ветров
и лесов; не то - города роскошные Востока, где
тысячи мечетей, бань, караван-сараев, дворцов! - камень
тут раскрывает свою сокровищницу бытия. -
Г.Г.), зажигал кровли над упрятанным, зарешеченным
огнем их же собственных очагов (сердце дома в Космосе
ислама - не очаг-огонь, но источник-фонтан-родник
= вода живая. - Г.Г.), а сам носился на обузданной
буре (не на коне, не на ковре-самолете. - Г.Г.) над
обреченными пылающими стенами, смеясь пронзительным
смехом высоко над поникшими в ужасе головами
и дьявольским голосом призывая сокрушительный ветер"
(с. 117).
Тут обреченность, пессимизм-трагизм, одиночество,
необходимость, смерть, смех и грех - вот какой набор
идей тянется вслед за пористостью вещества, за стихиями
воды и воз-духа вкупе, за принципами растения
и "Я". Нет этого набора в исламе. Его фатализм, предопределенность
судеб и жребиев не мыслится трагически,
ибо нет "Я", принципа личности и свободы воли,
и способности в человеке не предполагается самому
быть кузнецом-творцом бытия вообще и своего в частности.
Печаль, конечно, есть умирать, но нет пессимизма:
сладка жизнь и здесь (даже у атеистов и суфиев
- вино, Омар Хайям...), да и потом в неге возможна
райской. Но главное: спору нет о непреложности,
- который как раз и поднимается личностью среднеевропейской,
что отдать готова свой билетик и на
вход в рай, коли мир не по ее нраву уложен Богом:
сама обо всем судит, а не Судьбу и Судию чтит в
качестве первопричины бытия. И Бога тоже надаряют
Личностью, и Отцовством, и Материнством - смягчая
тем жестокость уделов и граней работы Бога в ипостаси
Творцовой существам как тварям.
Смеха не заметил я в исламском духе и культуре.
Есть веселость, шутки, юмор ситуаций плутовских в
анекдотах о Ходже Насреддине, бекташи, верных и
неверных женах, одураченных мужьях и богачах и
т.п. - но это все не смех как дионисийско-оргиастическая,
духовно-огненная субстанция, гомерически-карнавальный
хохот, стихия свободы и орудие высвобождения
от всех твердокаменностей в устроении мира,
общества и человека. Так что как нет трагедий, так и
для комедии нет почвы в культуре ислама.
И нет тут иронии, сардонически-романтической интонации,
которая есть духовное самоедство среднеевропейца
в самочинии рефлексии. Вот эта интонация:
"Или же, властвуя над бурей и тьмой и над всеми
черными силами колдовства, заглянуть вампиром (вкус
к человеку-призраку-привидению - все от стихии света-зрения.
- Г.Г.) в исхлестанное бурей окно, на мгновение
посеяв невыразимый ужас в укромном семейном
уюте; или же всего лишь человеком, но храня в своем
не просто смертном сердце демонический экстаз, припасть
к стене одинокого стонущего под бурей дома,
глядеть сбоку сквозь залитое дождем стекло на женщину
или на твоего врага и в разгар ликующего восторга
твоего победоносного, темного всевидящего одиночества
почувствовать на плече прикосновение и увидеть
(настигнутый преследователь, затравленный гонитель)"
- это скобки Томаса Вулфа, и в них самоиронил
какая: демон-сверхчеловек зрит свою жалкость - "зеленый
разлагающийся адский лик злобной смерти"
(с. 117).
Зеленый в исламе - цвет неба и Аллаха: "По мусульманским
представлениям, обитатели рая облачены
в зеленые одеяния; зеленый цвет считается у мусульман
цветом радости и даже священным - зеленым
было знамя пророка Мухаммада"^.
И чтобы уж закончить экскурс в антиподную исламу
Северную Америку, еще цитатка: мальчик "всегда
чувствовал, что в нем вдруг распахнутся врата и прилив
вырвется на свободу, и вот это случилось - однажды
и сразу. Он все еще был мал и близок к живой шкуре
земли..." (с. 113)- вот тот органически-животный характер
почвы, земли в чувстве западного человека, о
чем выше толковалось. И тут же опять: океан, прилив,
свобода - море ведь "свободная стихия" и для Пушкина,
когда на брег этой, чужеродной в Космосе Руси
стихии выходит...
8.Х11.76 г. Ликуй, Исайя! Ты угадал: оказывается,
"материя" по-арабски обозначается словом, значение
которого - "драгоценный камень": "джхр" (согласные)
- "джавахер" (множ. число). Так мне вчера в
институте арабисты сказали, и я пришел в самовосторг:
не подвел меня Эрос угадывания, интуиция точно навела
меня взвидеть Космос ислама как Космос драгоценного
камня. В "яблочко" попал, в десятку. Теперь
можно увереннее двигаться дальше.
^ Инаятуллах Канбу. Книга о верных и неверных женах.
М.: Наука, 1964. - С. 371 прим.
ГРОЗДЬ И ГРАНАТ. КОНЬ И КОВЧЕГ
(ГРУЗИЯ И АРМЕНИЯ. КИРГИЗИЯ И АМЕРИКА)
Заметки о национальной символике в кино
На днях смотрел три фильма: армянский документально-музыкальный,
ибо это симфония из документальных
кадров, "Мы" (режиссер Артур Пелешян) и
два грузинских фильма Отара Иоселиани: "Листопад"
и "Жил певчий дрозд".
Пока я усаживался плотнее, забивался в келью
кресла и сгущалась тишина и тьма, в душу впорхнуло
предчувствие чуда: вот сейчас распахнутся створки, и
ты, не сходя с места своего, перелетишь в неведомые
тебе доселе небеса и земли и будешь озирать их, как
Демон, витая над вершинами Кавказа, вездесущим и
всепроникающим взглядом проглядывая насквозь людей,
лица, и души, и вертограды, и веси, - а они и
знать не будут, что ты за их бессознательно текущей
жизнью надзирать будешь оком всебытия и всесознания.
И священный трепет причастника всемирному всесознанию:
будто я, как небожитель, буду сейчас сквозь
разрезы облаков в святая святых Земли заглядывать, -
священство и кощунство этой предстоящей операции
неким трепетом полоснуло и содрогнуло меня - как
удар по струнам души-инструмента, привод его в ситуацию
музыкальной восприимчивости. Недаром кино называли
вначале "волшебным фонарем" - наподобие
волшебного зеркала и магического кристалла, через который
можно всевидеть и через который, например,
Хромой бес Лесажа открыл студенту окна и стены
соседних домов и показал, чтб за ними происходит.
Кино - одной природы с телескопом и микроскопом,
Как первый обращает подзорную трубу в дали и
выси чистых пространств, а второй - надзорную трубу
в низи вещества и всякой слизи, их высветляя, так
кино есть взорная в мир людской труба, рентгеноскопия
человеческой психеи средь тел и предметов природы
и цивилизации.
И как будто чтоб подтвердить это мое себячувствие
небожителем, взирающим сквозь сон пространств на
страну людей чрез окно экрана, там то вспыхнет вид
горной земли, то потухнет - и опять невидаль: воистину
как сквозь прорези облаков возникает видение и
настраивается антенна на лицезрение Земли. Но вот
отстоялась взболтанная муть - и возникла и застыла
голова: лик людской. Дитяти. Девочки, Но как будто
седой - с такими же клочковатыми растрепанными
прядями, как у старухи сивиллы в прорицании страдания,
когда на себя и свой наружный вид не обращается
внимания, ибо где там! Нутро надрывается, душа клубится
- как же тут со стороны на свой выгляд на
чужой взгляд можно задуматься? (А кстати, это: свой
наружный выгляд, в любой, даже момент отчаянного
горя, - озабочивает миросозерцание всегда артистичного
грузина.) И она все смотрит, девочка, а пряди
волос развеваются = соборные нити душ - линии жизней
народа своего, как шлем на голове, носит - вещая
девочка, парка. И внедряется в душу, как архетип, праматерь
армянства, и залегает там как субстанция и вечный
фон всех последующих раскатов кадров, что имеют
прокатиться по очам души твоей на протяжении
сеанса = транса йогического созерцания, когда, отсевая
все наружное, сосредоточиваются и видят только средоточие
вещей, Истину, сущности.
И кино обладает этим даром символизации: превратить
каждую вещь - в вещую, бесконечно много говорящую
предметную идею. Кино может быть "похоть
очес", но и школой медитации, духовного созерцания,
йогическим трансом, И все кадры в фильме "Мы" выдержаны
на этом патетическом уровне вещих созерцаний,
когда все, что ни попадает в кадр: пот на щеке,
мышца, искры, камень, шурф, колесо, - заражается
от него всевидением и всеведением и начинает излучать
из себя сущностную энергию и видится как образпраобраз,
вещь-архетип. Так что миропостижение и философствование
посредством зрелищ-видений-идей, где
кадр = понятие, - вот что совершается в фильме
"Мы". Но одновременно - и симфония, о чем ниже.
Итак, девочка. В Грузии - мальчик, отрок, юноша,
мужчина на переднем плане осознания (и в фильмах
Иоселиани так). Страны и народы по телу Земли парно
располагаются в соседство: Франция и Германия, Греция
и Рим и т.п., так что одна есть по преимуществу
женская ипостась Космоса, а другая - мужская. И
потому меж ними возникают страстные исторические
отношения супружества в историко-космическом Эросе.
Причем народ, мужеский в одних отношениях, может
выступать как женский в других. Германия, например,
как историческое тело на кесарево-ургийном
уровне, - мужеский организм, Geist, дух, но внутри,
в Психее, - душа вечно женская, sch6ne Seele, откуда
в ней туманность философии, симфония музыки, как
из пифийских недр, испаряются. Франция ж выступает
на телесно-бытовом и историческом уровне как женская
ипостась, тогда как Психея ее - animus, более
сухая, seche, откуда рационализм картезианства, выделанный
стиль литературы, живопись и формализм и та
душевная сухость, которую чувствовал в своем народе
Стендаль. Потому-то жаждут: "пить" (boire) Рабле и
"оракул божественной бутылки" с его первой заповедью
Drink! - как смысл бытия.
Грузия на Кавказе во многом аналогична Франции.
Тот же культ общения, слога (тост есть всегда некое
mot), рыцарственность в обхождении, артистизм, тщеславие
и забота о впечатлении, пантагрюэлизм вечно
жаждущих и осуществляющих религию святой воды -
вина. И у Иоселиани, не в фильме-панораме, как о
певчем дрозде, а когда ему понадобился сюжет, -
сюжет недаром смог организовать именно вокруг винного
дела (в фильме "Листопад" герой - технолог виноделия),
ибо метафизическое это дело - пиршественные
возлияния и подготовка нектара и амброзии для
того, чтоб народ чувствовал себя собранием олимпийцев,
легко и бессмертно живущих на высях гор. Потому
так легко воспринимается смерть дрозда, ибо
олимпийска птица, и смерти-то нет индивидуальной,
ибо вообще нет индивидуальной души, а есть соборная
хоровая мужская (что в возли
...Закладка в соц.сетях
