Жанр: История
Национальные образы мира (Космо-Психо-Логос)
...яниях и хоровом пении
бытийствует). И что это за смерть - случайный наезд
машины! Даже, ей-Богу, стыдно за смерть, не к лицу
ей так уни(что)жаться, умаляться и заискивать пред
жизнью - несерьезно это. Да и кто сказал, что визг
машинных тормозов и Х-образная, в разлет крыльев,
поза человека на дороге есть именно то, что мы чувствуем
как смерть: страх и конец? И как ни старается
автор последним кадром несколько ущемить наше сердце:
след от героя в крючке для шапки да завод механизма
часов как бездумной жизни, что идет себе
безотносительно к лично умершему, - слезы не выжимаются.
По окончании фильма все размышлял над этим парадоксом:
вот мне вроде сообщили, что умер человек,
и показали воочию свидетельские материалы о катастрофе,
- а в душе ни столечки горевания. Хотя вроде
можно бы и такую горестную мысль извлечь: вот наша
жизнь: прыгаем, скачем среди людей-друзей, и вдруг
прихлопнуло - и все, столь дорожившие общением с
тобой, чтоб выпить и попеть, иль девы, чтоб полюбить,
- равнодушно отворачиваются и проходят. Нет,
совсем не о memento топ этот фильм: хотя введен
факт исчезновения человека, но сущностью смерти
здесь и не пахнет - ну что ж, просто снялся и улетел
певчий дрозд на другие горы: с Олимпа на Иду, с Тбилиси
на Мцхету. Так что факт смерти введен, чтоб ее
совершенно отчудить от души: ее совершенный случай,
а не необходимость лишает ее всякой субстанции возможного
переживания в душе.
Но не только ошибка вместо смерти здесь изображена,
но и умирать-то некому. Конечно: ведь герой
наш совсем не живой телесный человек, грузин, а
именно певчий дрозд, легкая певучая птичья душа. Вот
почему и телесных примет грузина как этнического типа
в нем нет совсем (как мало, но есть, и в Нико,
герое "Листопада") - то, что так контрастно подчеркнуто
в тех, с кем он общается: скулы, носы, усы. А
тут - просто некая грузинская бестелесность, неувесистость,
Ну да, конечно, он есть просто душа этих
людей во плоти тяжкой: они ею обременены и ограничены.
А душа в них легкая, летучая, певучая - и
вот она стала отдельно от возможных своих тел и воплощений
разгуливать, ну как Нос у Гоголя, - прямо
душа в пиджаке. Так что и когда наезд машины - ну
и что из того? Просто костюм свой крестообразно скинула,
а совсем не крестом распятия распластался живмертв
человек.
Да, легкая у грузина душа (хотя жизнь может быть
и тяжкой, и бедной, и трудной), - ибо так расположился
их Космос: поверх земли, средь гор - и даже
не средь, в горах, а на горах, на вершинах, по-птичьи,
небо и высь чуя и легко ею дыша. А в долины просто
небо засосано, так что и в низинах своих пребывая,
они небом дышат.
В Армении тоже горы, но их соотношение с небом
и воздухом иное: горы суть не проходы неба в землю
(как долины и ущелья в Грузии), а, напротив, - плацдармы
и форпосты завоевания неба землей, поход
вздыбившейся матери(и)-земли, отелесненье воздуха и
оплотнение неба. Поразило меня в фильме "Мы" именно
отсутствие неба, его безыдейность, никакая несказуемость,
даже когда оно над горами появляется, -
тогда как у Иоселиани, где тоже нет неба, но склоны
гор даны в дымке - парят, овоздушнены, летучи, -
вот воспарят и взнесутся.
И что есть вино? Это ведь тоже не кровь земли, а
надземная солнечная жидкость кустов вино-града: его
крупинки - это градины = индивиды, а гроздья = селения,
артели, соборные хоры градин и сообщества. И
если на Руси - белый град, льдяный, крупицы бела
света, то градины винограда - цветные, разложен белый
свет там на спектр: разные длины волн = разные
сорта, радужен там свет, и потому почва для живописи.
Итак, вино - жидкий "свет" (= "мир", как есть и
жидкий гелий, воз-дух), эфир, и он цветной здесь. Недаром
и во Франции волновые теории вещества: Декартовы
вихри, свет трактуется как жидкость тонкая,
эфир, флюиды разного рода, жидкие субстанции. Вино,
таким образом, есть не кровь земли, ее нутра, а из
промежуточного пространства меж: небом и землей, из
союза солнца-неба-огня-тепла, земной влаги-воды и
воздуха (земли-то, т.е. тверди, всего меньше в винограде:
кожурка да косточка, а то и без нее).
Так что виноделие = это выделка пространства меж
небом и землей, его возвращение в первичные космические
воды: и когда пьют, соединяют свою кровь с
влагой мирового пространства, - так что это религиозное
дело воссоединения с Целым бытия, и такая литургия
и ритуал царит за пиршественным столом у грузина.
А пространство меж небом и землей есть обитель
мужеских стихий воз-духа, огня, света. Потому и
утверждается в Психее Грузии и в грузине мужеское
легкое воз-духовное начало. Однако animus в них женствен...
Плод Армении - гранат. И недаром фильм Параджанова
о Саят-Нове назван "Цвет граната". Армения
и Грузия, гранат и гроздь! Всмотримся в гранат и в
виноград. Гранат есть заключенный виноград, гроздь в
тюрьме, небо в утробе: в кожуре, в оболочке свиты
градины, а не распущены вольно-крылой гроздью. Ну
да: гроздь - той же формы фигура, что и крыло. В
гранате именно и свершился тайный замысел сути Армении
как тайно-священной матери(и)-земли: обволокнуть
собой воздух, свет и небо - и погрузить все в
недра, во внутреннюю жизнь души, откуда сочиться,
истекать музыкой, сольным соком души индивидуальной
(в Армении не принято хоровое пение так, как в
Грузии), ее стоном вековечной заключенности. Но
родна эта заключенность, плен стал одухотворенным
(небо, и солнце, и воз-дух, плененные в кожуру граната,
стали изнутри кожу земли высветлять, откуда и
розовость армянского туфа и полотен Сарьяна), и рбдна
и любима стала мука и печаль родной земли, и ностальгия
по ней: сцены возврата, репатриации, объятия,
патетика встречи, воссоединения - раскатываются по
фильму "Мы", есть кульминация там: объятия репатриантов
- впи(ты)ваются друг в друга, словно приникают
к матери-земле родной, в нее вгрызаются - в лица,
как в гранат.
И гранат есть в отличие от винограда гораздо более
кровь земли: хотя и тоже вознесен в промежуточное
пространство меж небом и землей, но на мощных ногах
- стволах - туловищах деревьев (а не на курьих
ножках кустов винограда, которые сами не стоят на
земле, приходится их подпирать, подвязывать). Гранат,
как плод, взметнутый в небо, есть более результат агрессии
земли на небо, присвоение ею солнечного огня,
абсорбция и узурпация. Да и земли в нем больше:
огромно ядро, гора кости в каждой градине, а меж
ними - розовый туф мясистых прослоек,
И если в Грузии прыгает певчий дрозд, то в Армении
- петух, которого ритуально режут: обезглавливают
и пускают кровь (сладострастие медленного пускания
крови, как и выдавливание сока печали из граната
и окровяненье белизны, - очень подчеркнуто в
фильме Паражданова о Саят-Нове). И через петуха
опять мы к парности Грузии и Франции выходим. Ведь
там - галльский петух, фанфарон, на коне, самок пасет
на своем cour'e, средь куртуазности. Ибо знает он
свои права, как птица зари, утра, огне-света, предвещающая
каждодневную погибель нечистой силы. И
красный гребешок его - как факел пожарно-зарный,
дозорный; золотой петушок и в России.
А в Армении петуха режут, как в Иудее курицу
режут, - ритуально, синагогально. Ему голову вниз
сворачивают, как гордыню человеку, как Бог - Иова,
Ветхозаветной древностью дышит земля Армении -
тоже голая, как и пустыни Палестины, а Севан на ней =
Мертвое море, И Арарат, конечно, - гора библейская,
армянский Синай, откуда ковчег и скрижали. Та же
музыкальность и лишь, как исключения, но мощные, -
таланты живописные. А их отличие можно по этому
символу разобрать: что одни режут петуха, а другие -
курицу. В иудействе - Бог Отец, мужской Дух царит
("Бог Израиля") и приносит себе в жертву женское
начало матери (и). В армянстве Великая Матерь Кибела
(что царит в примордиальных культах Передней Азии)
приносит себе в жертву мужской гребень, фалл петушиный,
огне-свет окунает в грязь лицом.
Не должно быть в армянской поэзии (предполагаю)
обидчивых претензий к внешности: врагам, насилиям,
угнетению - и списывания на их счет горестей и бедствий.
Но должно быть мощно чувство первородноеT
и самости печали как собственной беды и греха. И
глаза девочки, налитые, черные, хоть дышат грозным
страданием, но без обращенности вовне: мол, "что вы
(или они) надо мной сделали?" - но стоически несет,
порождает и терпит печаль, как Прометей на горах
Кавказа, казнимый во печень - некрасивую (в эллинском
восприятии) часть тела, внутреннюю, что здесь
вдруг постыдно обнажена,
И глаза недаром у армян жутко черны, налиты или
втягивающи, прямо как черный печальный луч снаружи
внутрь, к полюсу сердца, А у грузин характерны глаза
светлые: голубые, зеленые, серые, желтоватые, - но
воз-духовные. А из тех словно манихейское "черное
солнце" светит, - идея о котором недаром где-то
здесь, в Космосе Передней Азии, зародилась. Это о
том, что зло - не просто недостаток добра, а есть
активная первосубстанция, равномощная Божеской; и
Сатана и Диавол - равноучастник Богу в творении
мира (аналогично этому в недалекой отсюда Персии
Ормузд и Ариман - их парность и дуализм). Но, по
сути, в этой мужеской Двоице Бога и Шайтана, конечно,
сокрыта парность мужского и женского, Бога Отца
и Великой Матери (и), которая первичнее и Неба. Но
это материально-матриархатное воззрение могло на
уровне духовно-патриархатного проявиться как парность
мужских духов, благого и злого, светлого и черного.
И недаром Армения хоть и приняла христианство,
но не в варианте православия (где "свет" и "воз-дух"
важны), как Грузия, чем эта близка к России, но в
некоторой "ереси" (монофизитство григорианской церкви)
- по которой у Христа только одна природа, а
именно божеская. Так что и тут мощно педалирована
Великая Матерь, ее всезасасывающая власть.
И природа Армении есть некое монофизитство: монолит
Армянского плоскогорья, плато, которое есть выпуклость
Земли, вспучившейся из вулканических недр
в небо. Равнина плоскогорья - совсем не то, что равнина
низменности = кротости, смирения русской равнины.
Плато есть живот Земли, утроба, вспучившаяся
в небо, тело Великой Матери, И Арарат стоит - как
белое диво: как несбыточная мечта о белизне и чистоте,
но спарен с народом именно как мечта и ориентир,
по контрасту^ Но и он стоит, силуэт его - как белая
грудь, точнее, черная грудь Великой Матери, которая
вернула себе Млечный Путь, брызнувший некогда из
ее сосцов, стянула его с неба и самооросилась, покрылась
его пухом - саваном.
Монофизитство, монолит Армянской плиты-плато -
и верно фильм наименован "Мы". Армяне, разбросанные
по свету, сильнее чуют родину, стремятся туда,
едино "Мы" народа, - тогда как в соседней Грузии
сколько гор, долин, столько языков, и царствует разброс
самоотличения: кахетинцы, мингрелы, аджарцы,
Это птичья черта - разброс, разлет. Для армян же
архетипичен именно слет, а потому треть фильма "Мы"
занята сценами возвращения, репатриации.
Кстати, недаром из поэтов XX века более воз-духовный,
поэт пространств и снегов, сын живописца,
Пастернак тяготел к Грузии, а более чуткий к телесной
мистике и музыке "ствол миндаля" (= Mandel-stamm)
Мандельштам тяготел к Армении^.
А в отношении к вину Армения переходна от пьющего
севера, христианства, к непьющему исламу, для
которого недаром запретны и живопись и вино. ЧелоНедаром
и в фильме "Мы" он, Арарат, не в начале, как
субстанция, в роли которой девочка-старуха-сивилла, - но в
конце: как цель и небо. И недаром мужеск он - имя его.
о
Даже пропорцию можно такую вывести: Пастернак/Мандельштам
= Грузия/Армения.
век с точки зрения ислама совсем лишен Божьей искры
и самости, компаса в себе, "я", т.е. совершенно
в нем монофизитство, только земно-человеческая природа,
и потому должен беспрекословно повиноваться
Корану и Пророку. Человек есть случай(ность) и бессмысленность,
и потому в отношении его - внешняя
жесткая необходимость, фатум. Ислам есть Рим Востока
и недаром подобно так же воинственен. И подобно
как в Риме эллинская изнеженность сказалась в
одухотворении римлян, в проникновении поэзии и муз, -
так же и в исламе одухотворение возникало как северная
ересь и недаром связывалось с вином (суфизм
и суфийская поэзия, в которой вино - символ Истины,
возвышенного духа, красоты),
Зато, напротив, телесная чувственность вполне
предписана человеку как только природному существу
и плоти - в отличие от севера и христианства, где
похоть трактуется как помрачение, утопление и уплотнение
воз-духа. И это в исламе - угождение Великой
Матери (и), ее исчадье.
Патетика земли, вздыбленной в небо, задается сразу
как лейтидея армянского фильма. Долго выдерживается
кадр: белые руки в черных рукавах, подъятые
над головами женщин. Руки воздеты вверх, но головы
не открыты к небу, как если б то была молитва, но
наклонены вниз и отделены от неба платками: не
опростоволосены в смирении пред небом, но по-бычьи
упрямо рогами в небо. А рукава, взметенные, плещутся
- на каком ветру, под каким ливнем? Кажется,
держат над головой черный покров от Божьего гнева.
Это не обычный ливень и ветер, но Dies irae. И точно:
вон волны из земли, океан бушует - нет, то земля в
извержении на небо клубится взрывами, стреляет в
небо - то шторм земли. О, это, ясно, не взрывы от
падающих с неба бомб - не военные, при которых
земля покойна внизу и лишь, насильственно продырявленная
в воронках, провороненная, стонет и отмахивается
камнями вверх и в стороны. Нет, тут земля изнутри,
целеустремленно в одну сторону вкось, а не
вразброс - вперед и вверх тайфуном пошла. И опять
руки, взметенные ввысь, - понятно теперь: они не
простерты к небу с мольбой, а отталкивают небо.
И точно: когда меняется ракурс и на это же смотрят
с неба на землю, то видно, что по волнам людских
колыханий плывет барка - гроб черный, красивый,
изящный, легкий, щегольской даже. Так это его поддерживают
над головами белые руки в черном! Это
гроб положили как рубеж и посредник меж собой и
небом и небо отталкивают днищем и крышкой гроба.
Но гроб есть низ, могила, лоно земли - так что, выходит,
приподняли лоно (как в кадрах потом потом
мышц камень земли) и покров земли над собой распростерли
вместо неба и воздуха, перерезав их воздействие
на себя, окутались землей, как платьем и
платком, со всех сторон, и ушли в нее, как в кожуру
граната, самим же быть гранатинами, косточкой - костью
и красным мясом-соком - кровью своей земли.
Да, какое торжество похорон! Как одеты, все высыпали
на улицу; ибо в похоронах наиболее мощно
ощущают свою причастность недру земли, свою могильность,
и могут заявить об этом гордо и во всеуслышанье
небу и воздуху, взметнув гроб на руках над
головой и осенившись им, как знамением. Гроб - как
знамя, катафалк - как флаг. И то, что похороны -
торжество, обнаруживается в радостном легком ритме
шествий - быстрой походкой, почти танцуя, идут щегольски
одетые современные и молодые люди в черном
и белом. Совсем нетяжелая, ненатужная поступь траурной
процессии. И когда черное море вдруг сменяется
в кадре белым (прилив белых рубашек на ярком солнце
- волной белой пены нахлынул на храм, откуда
задумчивый ангел с крылами, тоже изувеченный - с
приплюснутым носом), тогда опять ликующая патетика
похорон звенит. Затем волна свертывается сверху черной
сетью наискось, как ковер-рулон скатывается, и
виден становится город.
В чем тут жизнь? С той же выси, что и ангел,
взирают люди: из кабин кранов - храмов новых алтарей,
с выси бетонных конструкций, искры-брызги
сварки посылая. Но и тут плоть людская - плоть земная
- крупным планом: пот по небритой щеке в морщинах
растрескавшейся земли, губы, жующие виноград
на высоте над городом, и пучности выпуклых черных
глаз. Или берется земля снизу: и тут округлое, влажное,
потное туловище во весь экран - не поймешь,
что сначала; потом прорисовывается бицепс и все тело,
пружинно согбясь, выколупливающее камень. Потом он
же ухает с выси в шурф вниз, и стая голубей взлетает
над городом - нет, то брызги искр литейных - опять
взлет магмы в небо. (Подобно и в фильме Параджанова
смерть Саят-Новы в храме: слетают белые птицы, думаешь,
вот голуби, умиротворяющие символы Святого
Духа, принимать душу слетелись, - ан нет: оказывается,
то белые петухи с красными гребешками хищно
набрасываются и расклевывают белые хлопья, мягко
падающие с неба, как снег, - и вот их нет, и опять
небо уничтожено, расклевано, распотрошено землей.)
Или что это за ноги волосатые, платья, сгибы, - обнимая
и поддерживая друг друга, люди лезут вверх? На
некий холм на поклонение: открытие старинного памятника
(потом узнал). Но ведь и памятника не видно, да и
холм лишь раз показан на фоне неба, а долго музыка телесных
натуг, безобразные хороводы взбирающихся
тел - не красивых граций, а корявых, узловатых, старческих
тел. Да то ведь опять восшествие земли на небо
- Вавилон! Столпотворение, где тела - кирпичи. Думаешь,
что здесь бы, в Армении, из пластических искусств
скульптуре подобало развиваться.
И храм как показывается! В грузинском фильме часовня
Мцхета висит в небе, как птица над горами,
средь их крыл (ибо складки гор здесь воспринимаются
как сложенные крылья). А в фильме о Саят-Нове большинство
кадров - в стенах монастыря, и ни разу (не
помню чтоб) не показан на фоне природы, где стоит.
Ну да: тут важно чрево вещи обнажить, что внутри, а
не со стороны извне посмотреть да посравнить (как
это для грузина интересно), И вот стены, крыши - но
без неба, а на крышах искры белые - но не птицы,
а книжные страницы ветром-солнцем листаются (аналог
брызгам литейных искр в "Мы"). И камни, стены, люди
пред могилами в стене, где они будут замуравлены,
возле своих плит. Человек - чтоб срастись с плитой,
окровянить и одухотворить камень - на то его призвание
в жизни на земле.
Иль город дается, машины. Но и они из-под низу,
под юбку им, в пузо заглядывают, где мышцы - сочленения
колес, передач, тормозов, валов карданных,
И они стоят - долго, а если движутся, то совсем не
скоростно, а словно пританцовывая, да и то гружены
живностью - баранами (низом) иль петухами (верхом).
Нет, не дает земля (== вертикаль глуби, шурф) оторваться
от себя и устремиться вдаль, в путь-дорогу, но магнитно
тянет, парализует центробежные усилия вразброс,
опять втягивает в себя - как вот репатриантов
со всех стран света, что есть узел и свод фильма: как
они длительно вгрызаются зубами, и губами, и шатунами
и кривошипами рук в толщу своих тел в объятиях,
поцелуях. Это та же усильная и метафизическая священная
работа, что и бурение камня в земле; родственные
объятия - это труд.
Нет того, что обычно в русских картинах: даль, движение
вдаль - "птица-тройка"... Нет, все статуарно, и
усилия уходят не вдаль-вширь, а вниз-вверх, на распорах
атлантовых небосвод держа. Народ - домкрат.
Потому и время совсем не играет роли: словно довременно
и навечно установилось в этом атлантовом
напряжении земли, вздыбившейся вверх. И когда являются
кадры исторической кинохроники - недаром
вдруг они врываются посередь хоральной замедленной
звучности ритмами опереточно прыгающими, дергаными,
птичьи-поверхностными, пролетными мимо. (И ритмика
старого кино совершенно музыкально использована
режиссером и в идейно-духовном контрасте.)
Так называемые "приметы современности"; город,
асфальт, дома, одежда, машины - в фильме проходны.
Важно, что из-под них в их оболочке то же древнее
Сивиллино тело, как вон старуха, улыбающаяся в пролетке,
долго покачивается и улыбается весной, солнечно
и молодо озарена; она - как ракоходное обращение
темы образа девочки вначале, как ей контрапункт и
pendant. А из окон машин - головы петухов и баранов -
в день жертвоприношения: все равно оно блюдется, а
тащат ли их руками иль на колесах - это факультативно,
исторический налет.
И в музыкальной коде фильма, в последних аккордах
- современный дом, но на нем, как на старинных
семейных фотографиях, недвижимо стоят на балконах
и смотрят вперед люди - "Мы", и за нас - Арарат.
Богу-небу молится. Он весь белый, но ведь под пеленой
снега и он - черная грудь, вулкан (== нарыв, прыщ,
бородавка земли) - остывший.
Вообще, фильм есть киносимфония из кадров-мотивов
и организован музыкально. Тут темы: главная и побочная,
разработка, лейтмотивы, контрапункт, превращение
тем друг в друга (как голуби - в искры-брызги,
т.е. небо - в камень), вплоть до зеркальной репризы: в
конце обратным порядком уплывают виды-горы, как они
наплывали вначале. И опять колышется голова девочки.
Ну, а как музыка в грузинских фильмах Иоселиани?
В фильме "Жил певчий дрозд" сразу меня удивил характер,
с каким в ушах героя звучит лейтмотив: ведь
это же мотив арии альта из "Страстей по Матфею"
Иоганна Себастьяна Баха, выражающий отчаянье и раскаянье
апостола Петра, когда он понял, что сбылось
предсказанное Учителем и он трижды предал его. Какой
здесь взлет-надрыв человеческого страдания и в
то же время смягченность и кротость души, принимающей
предопределенность человека природой своей!
И что же? В ушах героя это звучит как легкое
кроткое дуновенье ветерка, слегка меланхолическое,
но совсем без патетики и без страдания. Просто красивая
музыка, радость души - и совсем не индивидуальной
души образ.
И когда она в конце, по смерти героя, звучит, опять
же ее нельзя воспринять как образ именно его индивидуальной
души, ее память, - но опять как нега и
дуновение ветерка, как и вначале, когда певчий дрозд
сидит в травке, ее напевая-навевая.
Нет, тут не хоралу быть, но хору, мужскому, где
слетаются души-орлы за пиршественный стол на высях -
и начинается клекот в горле и упоение - опьянение,
мистическая служба воз-духу и небу. Как разносятся
озорные всклики фальцетом, как тирольские перепады
над жесткой суровой линией горных очертаний, которую
вырезают, чеканят другие голоса! Ну и наш певчий
дрозд оттого и любим всеми и обласкан, что он -
певчий, и в любой компании желан и зван, так что от
этих протянутых рук, постоянно его зацепляющих, никакого
дела сделать не может, да и сам он постоянно
открыт на горизонтальный зацеп с соседом, с ближним,
с любым, кто оказался возле, - сразу он друг, и генацвале,
и душа любезный: легко сходятся, легко и без
страданий расходятся и забывают, без заядлости обиды
и глубины печали, - ибо взаимозаменимо всё в хоровом
бытии, нет индивидуальных душ, а общая, птичья,
воз-духовная парит над горами.
Легкость жизни - и труда. Если в армянском фильме
даже радость свиданий после вековечной разлуки -
есть тяжкий труд мускулов и до кровавого пота, - то
здесь и работа совершается пританцовывая, играючи,
и технолог винодельный в "Листопаде" подпрыгивает
возле винных бочек (таков ритм его телодвижений), а
в конце и вовсе на бочку взлегает; певчий дрозд работает
в оркестре на литаврах и прилетает туда в тот
миг, когда ему нужно клекот дроби, прыгающий танец
палочек на кожах-бурдюках исполнить, улыбнется лукаво
- и опять упорхнет. И кругом все любовно и
снисходительно к шалостям трудовым. И в фильме "Листопад"
символичен бильярд и пианино в кабинете директора
- играют во время рабочего дня.
При таком хоровом бытии всех для всех в легкой
дружбе и взаимных об(в)язательствах, неизбежно снисходительно
приходится смотреть на такой людской порок,
как готовность прилгнуть: это просто вынужденная
вежливость, ибо вас много, а я - один, а угодить надо
всем, никого не обидеть. И девушки таковы - а что
им поделать, если они красивы и все их приглашают?
Но и тут ничего серьезного: лживость не перерастает
в измену - тут субстанция женская совершенно чиста
в Грузии - и обманы легкие совершаются на уровне
поверхностной игры, не доходя до живого тела и нутра
семьи - тут свято. Просто Л^КИЗНЬ.
И наш певчий дрозд переходит из рук в руки -
как в хороводе, менуэте, когда меняются партнерами.
Но без обиды и претензий расстаются,
Вот: хоровод - таков принцип плетения грузинского
фильма Иоселиани, тогда как в армянском фильме
"Мы" симфоническая разработка и контрапункт суть
принципы, организующие весь зрительный материал,
его смену и движение.
Фильм о певчем дрозде - это панорама, фильмобозрение,
где он - связующее звено, Меркурий -
вестник от круга к кругу, от среды к среде - и позволяет
провести взор читателя по всем кругам - не
ада, не чистилища, но скорее земного рая грузинской
горы, как машина спирально поднимается. В фильме
"Листопад" - хоровод дней недели: опять среда, опять
воскресенье; а тут - хоровод мест, где бывает дрозд:
яма оркестра, улица, спальня, ресторан, библиотека
консерватории, дома знакомых, химическая лаборатория,
домик часовщиков и т.д.
Легко владеют грузины землей, раскрепощены, вырвались
на простор, А у армян - земля ими владеет,
как суть и нутро.
Совсем иного рода символику явила мне другая пара
фильмов: американский фильм "Инцидент" (режиссер
Ларри Пирс) и киргизский "Небо нашего детства" (режиссер
Толомуш Океев), Тут я имел возможность созерцать
рядом весь диапазон бытия и истории человечества:
от вольной первобытной природы (горы, озера, реки,
небо, стада, кочевье, первобытие людей как членов и
слуг царства природы, приладившихся к ней) - до цивилизации
в пределе, когда ничего живого, природного не
осталось, клочка неба или земли живой не видно, а всё
асфальт, стены, железные конструкции, машины, электрические
огни, люди смотрят не вверх, в небо, а в туннели,
где метро и мосты. И люди сами в ночи и в металле
блуждают, бесприютные, неприкаянные и никчемные,
Ну да: в железо-каменном каземате и оковах стали
жить. Согнаны в железный мешок вагона метро и там
начинают душить друг друга: стихии здесь и вулканы извергаются
из человека, поскольку он один остался живое
тело природы в машинности города.
В киргизском фильме человек тоже крохотность и
затерянность, но средь другого царства - естества.
Хотя фильм назван "Небо нашего детства", но небом
здесь является земля: ее лишь видно в разновидностях
гор, долин, озера, рек, в нее любовно вглядывается
камера-обскура оператора городского - как в воспоминание
о золотом детстве человечества, когда оно жило
не средь искусства и отчуждения, а средь
...Закладка в соц.сетях
