Жанр: Социология и антропология
Постмодернизм: экономика, политика, культура
...забыть о
своих притязаниях на царское место среди наук, отказаться от
претензий на фундаментальную и законодательную роль в обосновании
культуры и на методологическую функцию в деле познания,
оставить мечту о том, что она когда-нибудь сможет постигнуть
сущность человека, раскрыть смысл его существования и т.д.
В более конкретном плане постмодернистская философия
противопоставляет себя прежде всего Гегелю, видя в нем высшую
точку западного рационализма и логоцентризма. В этом смысле ее
можно определить как антигегельянство. Здесь она также продолжает
давнюю традицию западной философии.
Гегелевская философия, как известно, покоится на таких категориях,
как бытие, единое, целое, универсальное, абсолютное,
разум, истина и т.д. Постсовременная философия подвергает все
это резкой критике, выступая с позиций плюрализма и релятивизма.
Непосредственными предшественниками постмодернизма в
философии являются Ф. Ницше и М. Хайдеггер. Первый из них
76
отверг системный способ мышления Гегеля, противопоставив ему
мышление в форме небольших фрагментов, афоризмов, максим и
сентенций. Он выступил с идеей радикальной переоценки ценностей
и отказа от фундаментальных понятий классической философии,
сделав это с позиций крайнего нигилизма, с утратой веры в
разум, человека и гуманизм. В частности, он выразил сомнение в
наличии некоего "последнего фундамента", именуемого обычно бытием,
добравшись до которого мысль будто бы приобретает прочную
опору и достоверность. По мнению Ницше, такого бытия
нет, а есть только его интерпретация и толкования. Он также отверг
существование истин, назвав их "неопровержимыми заблуждениями".
Ницше нарисовал конкретный образ постмодернистской
философии, назвав ее "утренней" или "дополуденной". Она ему
виделась как философствование или духовное состояние человека,
выздоравливающего после тяжелой болезни, испытывающего умиротворение
и наслаждение от факта продолжающейся жизни.
Хайдеггер продолжил линию Ницше, сосредоточив свое внимание
на критике разума и гуманизма. Разум, по его мнению, став
инструментальным и прагматическим, выродился в рассудок, "исчисляющее
мышление", высшей формой и воплощением которого
стала техника. Последняя не оставляет места для гуманизма. На
горизонте гуманизма, как полагает Хайдеггер, неизменно появляется
варварство, в котором "множатся вызванные техникой
пустыни". Вслед за Ницше он скептически смотрит на категорию
бытия.
Эти и другие идеи Ницше и Хайдеггера находят дальнейшее
развитие у философов-постмодернистов. Наиболее известными
среди них являются французские философы Ж. Деррида,
Ж.-Ф. Лиотар и М. Фуко, а также итальянский философ
Дж. Ваттимо.
Жак Деррида (р. 1930) является на сегодня одним из самых
известных и популярных философов и литературоведов не только
во Франции, но и за ее пределами. Он представляет постструктуралистский
вариант постмодернизма. Как никто другой, Деррида
имеет за рубежом своих многочисленных последователей и школы.
Разработанная им концепция деконструктивизма получила широкое
распространение в американских университетах - Иельском, Корнельском.
Балтиморском и др., а в первом из них с 1975 г. суще77
ствует школа, именуемая иельскои критикой .
Деррида начинал как феноменолог, затем был структуралистом,
а с конца 60-х гг. является постструктуралистом и постмодернистом.
Его взгляды формировались под влиянием марксизма,
Фрейда, Леви-Стросса, Ницше и особенно Хайдеггера. Предметом
исследований и размышлений Дерриды можно считать всю
европейскую культуру, однако основными темами в них являются
философия и литература, причем примерно до середины 70-х гг.
преобладающей темой была философия, а затем на передний план
выходит литература.
Хотя концепция Дерриды широко известна, имеет большое
влияние и распространение, она является весьма сложной для анализа
и понимания. На это, в частности, указывает С. Кофман,
одна из последовательниц Дерриды, отмечая, что его концепцию
нельзя ни кратко изложить, ни выделить в ней ведущие темы, ни
тем более понять или объяснить через некий круг идей или логику
посылок и выводов. Возникающие в ходе знакомства с исследованиями
Дерриды трудности связаны и с его подходами, и структурой
работ, и манерой изложения и многими другими моментами.
Касаясь своеобразия своего подхода, Деррида ссылается на
Платона, который в диалоге "Федр" устами Сократа говорит:
"Всякая речь должна быть составлена, словно живое существо -
у нее должно быть тело с головой и ногами, причем туловище и
конечности должны подходить друг к другу и соответствовать целому".
Деррида, однако, придерживается иного взгляда. Он предпочитает
подход Эмпедокла, рисующего картины того, как природа
порождает отдельные части тела - глаза, уши, нос, лоб, руки
и т.д., которые парят в воздухе, случайно соединяясь в нечто
связное, но не всегда благообразное. Что касается "головы", имея
в виду нечто главное и определяющее (центр, смысл, сущность,
идея или принцип), то Деррида стремится к тому, чтобы делать
свои труды "безглавыми".
В работах Дерриды, говоря его словами, "скрещиваются" самые
разные тексты - философские, литературные, лингвистические,
социологические, психоаналитические и всякие иные, включая
те, которые не поддаются классификации. Возникающие при
этом тексты представляют собой нечто среднее между теорией и
вымыслом, философией и литературой, лингвистикой и риторикой.
Их трудно подвести под какой-либо жанр, они не укладываются
ни в какую категорию. Сам автор называет их "внебрачными",
"незаконнорожденными".
Манеру мышления Дерриды можно уподобить поведению
птицы, когда она своим громким щебетанием и другими действиями
всячески стремится увести опасность от того места, где находится
выпавший из гнезда птенец. Примерно то же самое Деррида
делает в отношении смысла. Его интересует "игра текста против
смысла". Утверждению он предпочитает отрицание, подобно
"негативной теологии", дающей определение бога через перечисление
отрицаний того, чем он не является. Именно так он
определяет понятие деконструкции, заявляя, что она не есть ни
метод, ни теория, ни критика, ни анализ, ни что-либо другое.
Игра "теста" и "письма" служит ему средством ухода от вполне
определенных идей, тезисов и позиций, место которых у него
занимают "вписывания", принимающие форму бесконечного кружева
слов.
Деррида размывает существующие представления и понятия,
использует неологизмы, делает лексические или орфографические
"ошибки", вследствие чего слово либо оказывается "неуместным",
либо его значение становится неопределенным. Так он, в частности,
поступает с важным термином "различие", заменяя в нем одну
букву, в силу чего его значение становится неуловимым и может
лишь приблизительно толковаться как "различимость" или
"различение", источник или возможность различия, или же процесс
различения. Деррида вообще отдает предпочтение словам и
терминам, которые по своей природе являются многозначными и
неопределенными. Он также прибегает к формальным и синтаксическим
ухищрениям, широко использует такие фигуры риторик,
как метафора, гипербола, эллипс и т.д. Его привлекает то, чем
традиция обычно пренебрегала, что считалось второстепенным и
"маргинальным": краткие или неизданные работы, разные версии
их издания, написанные мелким шрифтом примечания, сноски и
уточнения, "симптомы" присутствия слов и понятий, которые реально
в тексте отсутствуют и т.д.
Благодаря названным и другим приемам Деррида создает
особый тип мышления, которое является многомерным и разнородным,
противоречивым и парадоксальным, пульсирующим и
плавающим. Оно покоится на деталях и нюансах, полутонах и переливах.
Подобная манера имеется уже у Р. Берта, который реализовал
ее главным образом применительно к критике и литературоведению.
Деррида делает ее универсальной и распространяет на
философию, создавая необычную и оригинальную философию в
стиле постмодерн, где оказываются объединенными или просто по
соседству самые разные подходы, методы и стили. Такой стиль
делает работы Дерриды трудными не только для чтения и понимания,
но и для цитирования.
В своих исследованиях Деррида уделяет много внимания и
места истории философии. Прослеживая историю западной философии,
он останавливается далеко не на всех фигурах, но главным
образом на тех, которые "нельзя обойти", без которых европейская
культура просто перестает существовать. Из античной философии
таковыми выступают прежде всего досократики, а также
Сократ, Платон и Аристотель. В последующей истории он проявляет
повышенный интерес к таким именам, как Руссо, Гегель,
Ницше, Фрейд, Гуссерль, Хайдеггер.
Гераклит воспринимается им в высшей степени положительно.
Он привлекает его идеей "всепожирающего", "вечно живого
огня", который для Дерриды предстает как никогда не насыщаемая
жажда игры. После досократиков вместе с Платоном начинается
долгий период философии, который оценивается Дерридой
как деградация философской мысли. Здесь он солидарен с Ницше.
Отдавая должное Гегелю и называя его "последним философом
книги и первым мыслителем письма", он определяет его сисTG.viy
как "воплощение логоцентризма", "завершение исторического
периода".
Из современных мыслителей Деррида находит наиболее
близким себе по духу Хайдеггера, в особенности его концепцию
современной европейской культуры и цивилизации, а также его
критику гуманизма. Подчеркивая особую значимость Хайдеггера
для себя, Деррида заявляет: "Ничего из того, что я пытаюсь сделать,
не было бы возможным без постановки хайдеггеровских вопросов".
В целом можно сказать, что в своих исследованиях Деррида
в той или иной мере затрагивает чуть ли не все существовавшие и
существующие философские школы и течения, подвергая их глу80
бокой деконструкции. Он осуществляет ее с намерением преодолеть
или "снять" те негативные последствия, которые были вызваны
многовековым процессом общественного разделения труда, нередко
впадая при этом в противоположную крайность.
Известно, что в наши дни разделение труда во всех его видах
достигло невиданных масштабов. Как никогда раньше, оно
коснулось умственного труда. Число наук и научных дисциплин
исчисляется ныне сотнями, а по некоторым подсчетам оно приблизилось
к тысяче. Разделение труда и узкая специализация умственного
труда порождает множество замкнутых систем, ведет к
атомизации и монадизации интеллектуального пространства, угрожает
превратить современного интеллектуала в такое же частичное,
одномерное существо, что и массовый обыватель-потребитель.
Деррида радикально пересматривает и разрушает устоявшиеся
типологии, жанры, виды, классификации, иерархии, делая это порой
с анархистским максимализмом. В этом он продолжает позднего
Л. Витгенштейна и особенно гносеологический анархизм
Фейерабенда.
Прежде всего он стремится размыть существующие границы
между философией, литературой и критикой. Вот почему он так
высоко ставит досократиков. Поэтому неудивительно, что Деррида
готов включить, просто "вписать" знаменитые гераклитовские
фрагменты в свой текст, не подвергая их никакой деконструкции.
Тогда как тексты Гегеля, по его мнению, должны быть заново
"переписаны", им необходима глубокая деконструкция, выступающая
как дезорганизация, рекомпозиция и даже "четвертование".
Последнее касается в первую очередь гегелевской диалектики.
Такой же глубокой деконструкции заслуживают существующие
формы неопозитивизма, феноменология, иные формы идеализма,
включая религию. Не успев стать структуралистом, Деррида
и на него распространяет деконструкцию, обнаруживая в нем
идеалистические основы, формализм и "лингвистицизм", закрытые
структуры и т.д. Свою деконструкцию Деррида осуществляет с
позиций релятивизма и плюрализма, и в этом плане он близок не
столько к Гераклиту, сколько к его ученику Кратилу, который довел
гераклитовскую диалектику до релятивизма.
Деррида известен прежде всего как создатель деконструкти6-981
визма. Однако таковым он стал не столько по своей собственной
воле, сколько благодаря американским критикам и исследователям,
которые адаптировали его идеи на американской почве. Деррида
согласился с таким наименованием своей концепции, хотя, видимо,
не без внутреннего сопротивления, ибо, во-первых, он решительный
противник выделения "главного слова" и сведения к нему
всей концепции ради создания еще одного "изма". Во-вторых, используя
термин "деконструкция", он "не думал, что за ним будет
признана центральная роль". Заметим, что "деконструкция" не
фигурирует в названиях трудов Дерриды. Тем не менее американцы
остановили свой выбор на нем, что в общем-то неудивительно:
их мышление является наиболее техницистским, что и сказалось
на их выборе. Кстати, размышляя над этим понятием, Деррида
замечает: "Америка - это и есть деконструкция", "главная ее резиденция".
Поэтому он "смирился" с американским крещением
своего учения, посчитав, видимо, это приемлемой платой за вторжение
в американский интеллектуальный мир.
Признав себя деконструктивистом, Деррида вместе с тем неустанно
подчеркивает, что "деконструкция" не может просто рассматриваться
и тем более исчерпываться теми значениями, которые
она имеет в словаре: лингвистическое, риторическое и техническое
(механическое, или "машинное"). Отчасти это понятие,
конечно, несет в себе эти смысловые нагрузки, и тогда "деконструкция"
означает разложение слов, их членение; деление целого
на части; разборку, демонтаж машины или механизма. Однако
все эти значения слишком абстрактны, они предполагают наличие
некой деконструкции вообще, каковой на самом деле нет.
Вслед за Дж. Остином Деррида считает, что отдельные слова,
взятые сами по себе, не обладают смыслом. Они приобретают его
только в контексте.
Одним из вариантов контекста для "деконструкции" является
фраза. Разумеется, при этом нельзя ограничиваться какой-либо
одной, конкретной фразой, но иметь в виду все множество фраз,
которые можно составить со словом "деконструкция". Иначе оно
будет однозначным. Как нет оснований говорить о деконструкции
вообще, так нет оснований говорить о конкретной деконструкции,
изолируя ее от остальных или беря слово в одном-единственном
смысле, "вне фраз, которые его вписывают в себя и увлекают за
собой".
Множественность фраз, могущих включать в себя слово
"деконструкция", указывает на то, что его контекстом является
весь язык. Более того, поскольку связанными между собой могут
быть не только слова, но и языки, постольку контекст "деконструкции"
выходит за рамки отдельного языка. Деррида подчеркивает,
что в "деконструкции" по сути имеет место одна только
"передача", "переход" смысла, прежде всего передача между языками,
"мышление передачи" в более чем одном языке. Он пишет:
"Если бы я рискнул... дать одно-единственное определение деконструкции
- краткое, эллиптическое и экономичное, как лозунг, -
я бы обошелся без фразы: больше языка". Именно такая фраза,
полагает Деррида, наилучшим образом соответствует "деконструкции",
поскольку она имеет некое отношение к фразе и в то
же время лишена смысла.
В "деконструкции" главное не смысл и даже не его движение,
но само смещение смещения, сдвиг сдвига, передача передачи.
"Деконструкция" представляет собой непрерывный и бесконечный
процесс; исключающий подведение какого-либо итога,
обобщение смысла, сведение к некоему метадискурсу. Подобная
попытка означала бы намерение остановить этот процесс, поставить
ему пределы, затормозить, обессилить и исчерпать его.
Сближая "деконструкцию" с процессом и "передачей", Деррида
в то же время предостерегает от понимания ее как какого-то
"акта" или "операции". Она не является ни тем, ни другим, ибо
все это предполагает участие субъекта, активного или пассивного
начала. "Деконструкция" скорее напоминает спонтанное, самопроизвольное
событие, больше похожа на анонимную "самоинтерпретацию":
"это расстраивается". Такое событие не нуждается ни
в мышлении, ни в сознании, ни в организации со стороны субъекта.
Оно вполне самодостаточно. Писатель Э. Жабес сравнивает
"деконструкцию" с "распространением бесчисленных очагов пожара",
вспыхивающих от столкновения множества текстов философов,
мыслителей и писателей, которых затрагивает Деррида.
В равной мере "деконструкция" не является ни анализом, ни
критикой. От анализа она отличается тем, что предполагаемый ею
"демонтаж структуры не есть регрессия к простому элементу, к
неразложимому началу". Что касается "критики", то она сама вхо83
дит в число основных тем деконструкции и уже поэтому последняя
не может быть критикой. Наконец, "деконструкция", как отмечает
Деррида, не является и не может быть методом, особенно
если акцент делается на технической или на его процедурной стороне.
Из сказанного видно, что в отношении деконструкции Деррида
действительно рассуждает в духе "негативной теологии", указывая
главным образом на то, чем деконструкция не является.
В одном месте он даже подводит итог своим размышлениям в подобном
духе: "Чем деконструкция не является? - Да всем! Что
такое деконструкция? - Да ничто!".
Однако не все мысли Дерриды находятся в русле "негативной
теологии". В его работах, конечно, имеются положительные
утверждения и размышления по поводу деконструкции. Он, в
частности, говорит о том, что деконструкция принимает свои значения
лишь тогда, когда она "вписана" "в цепь возможных заместителей",
"когда она замещает и позволяет определять себя через
другие слова, например письмо, след, различимость, дополнение,
гимен, медикамент, боковое поле, порез и т.д.". Внимание к положительной
стороне деконструкции усиливается в последних работах
Дерриды, где она рассматривается через понятие "изобретение"
("инвенция"), охватывающее многие другие значения:
открывать, творить, воображать, производить, находить, устанавливать
и т.д. Деррида подчеркивает: "Деконструкция изобретательна,
или ее нет совсем".
Деконструкция подобна двуликому Янусу и может выступать
в самых разных своих ипостасях. Когда она принимает вид следа
или царапины, она представляет собой нечто неглубокое и несущественное,
хрупкое и мимолетное, подобно смываемому волной
следу на песке. Если деконструкция принимает вид дополнения к
тексту, то она играет роль своеобразного приложения, например
литературного приложения к газете "Тайме" или же приложения к
философскому журналу. Когда деконструкция предстает как "боковое
поле", то это поле является пустым, у него нет вполне различимых
контуров либо эти контуры равносильны горизонту, к
которому, как известно, никогда нельзя приблизиться.
Сказанное распространяется и на тот случай, когда деконструкция
выступает как "различимость". Последняя может пони84
маться главным образом в качестве лишь возможного, потенциального
различия, исчезающего к моменту перехода возможности
в действительность.
Весьма своеобразной становится деконструкция, когда она
осуществляется в форме "прививки". Здесь благодаря прививке
между "текстом-деревом" и "текстом-черенком" вроде бы устанавливается
органическая связь. Однако и здесь главное состоит в
том, что прививка не идет дальше коры, не проникает в глубь дерева.
К тому же привитый черенок может принадлежать к совершенно
иной породе дерева, быть "из другой оперы". Так что в
результате деконструкции-прививки возникает некий гибрид, нечто
разнородное, фантастическое и даже чудовищное.
Хотя Деррида заявляет, что деконструкция не является ни
критикой, ни анализом, ни методом, на самом деле это не совсем
так. Он сам выступает против подобных метафизических отрицаний,
справедливо считая, что всякое "ни-ни" (ни то, ни это) с необходимостью
включает в себя и неотделимо от "и-и" (и то, и это).
Данное положение в полной мере относится к деконструкции. Она
одновременно является и критикой, и анализом, и методом.
Деконструкция является критикой, когда Деррида рассматривает
историю и современное состояние философии и литературы,
которые он оценивает весьма критически. Делает он это с помощью
анализа. Конечно, его анализ нельзя считать строго научным,
ибо он соединяет в себе традиционный научный анализ с художественным
вымыслом, логическую связь с ассоциативной.
Деконструкция как метод имеет сходство с диалектикой, хотя
между ними наблюдаются существенные различия. Деконструкция
очень часто переходит в релятивизм. Она не признает никакого
завершения, никакого синтеза, не может выступать в качестве
третьего термина логики. Поэтому Деррида намерен повсюду разрушать,
"четвертовать" гегелевское "снятие". В то же время между
деконструкцией и диалектикой имеется нечто общее. Обе они
являются антиподами метафизики и догматизма.
Затронутые формы деконструкции раскрывают важные и существенные
ее черты и особенности. Однако наиболее адекватным
ее эквивалентом выступают "письмо" и "рассеивание", которые
практически тождественны между собой.
Концепция "письма" Дерриды во многом перекликается с
А* 081 0^
бартовской. Однако у Барта "письмо" ограничивается главным образом
рамками литературы и литературоведения. Деррида идет
значительно дальше. Он придает "письму" глобальное измерение,
делает из него онтологическую основу бытия, подобно тому, как
Хайдеггер объявлял язык "домом Бытия". У Дерриды "сцена
письма" становится сценой всей истории, а ее игра - игрой всего
мира. Начиная с "Грамматологии" он разрабатывает новую "науку
о письме , предметом которой, в отличие от лингвистики, является
не язык, а именно "письмо" во всех его модальностях.
"Письмо" у Дерриды чаще всего выступает как игра. Оно
представляет собой некое событие, которое "умножает слова, ускоряет
их движение друг против друга, ввергает их в бесконечный
процесс взаимозамещений, единственным правилом которого служит
суверенное утверждение игры вне смысла". Вместе с избавлением
от смысла "письмо" порывает со всеми традиционными
ценностями, нормами и правилами. "В противоположность метафизике
или религии, имеющей своей основой имя Отца, Суверенного
Блага или Бога, письмо, далекое от всего возвышенного и
всякого богатства, является совершенно незначительным, "отверженным"
или "блудным сыном", "сиротой". В этом своем качестве
оно представляется хрупким, незащищенным и слабым, сравнимым
с "нежизнеспособным семенем", "силой, блуждающей вне поля
жизни". Вместе с тем "письмо" может становиться разрушительным,
подрывным, агрессивным и даже "кровожадным", когда оно
принимает форму "обрезания", "кастрации" или "четвертования".
В этом смысле Деррида называет письмо "отцеубийцей".
"Письмо" является главным средством, с помощью которого
Деррида осуществляет деконструкцию западной философии и
культуры. Оно позволяет "читать философемы и, следовательно,
все принадлежащие нашей культуре тексты как некие симптомы...
нечто такого, что не могло проявиться в истории философии, что
к тому же и не присутствует нигде, ибо речь идет о постановке
под вопрос главного определения смысла бытия как присутствия...
Письмо при этом можно рассматривать в качестве наиболее разоблачительного
симптома... Неудивительно, что такой симптом с
необходимостью оказался структурно замаскированным - в силу
причин и в соответствии с путями, которые я пытаюсь анализировать
Предпринимая деконструкцию философии, Деррида подвергает
критике прежде всего сами ее основания. Вслед за Хайдеггером
он определяет ныне существующую философию как метафизику
сознания, субъективности и гуманизма. Главный ее порок -
догматизм. Таковой она является в силу того, что из множества
известных дихотомий (материя и сознание, дух и бытие, человек и
мир, означаемое и означающее, сознание и бессознательное, содержание
и форма, внутреннее и внешнее, мужчина и женщина и
т.д.) метафизика, как правило, отдает предпочтение какой-нибудь
одной стороне, каковой чаще всего оказывается сознание и все с
ним связанное: субъект, субъективность, человек, мужчина.
Отдавая приоритет сознанию, т.е. смыслу, содержанию или
означаемому, метафизика берет его в чистом виде, в его логической
и рациональной форме, игнорируя при этом бессознательное
и выступая тем самым как логоцентризм. Если же сознание рассматривается
с учетом его связи с языком, то последний выступает
в качестве устной речи. Метафизика тогда становится логофоноцентризмом.
Когда метафизика уделяет все свое внимание субъекту,
она рассматривает его как автора и творца, наделенного
"абсолютной субъективностью" и прозрачным самосознанием, способного
полностью контролировать свои действия и поступки. Отдавая
предпочтение человеку, метафизика предстает в качестве антропоцентризма
и гуманизма. Поскольку этим человеком, как правило,
оказывается мужчина, метафизика является фаллоцентризмом.
Во всех случаях метафизика остается логоцентризмом, в основе
которого лежит единство логоса и голоса, смысла и устной
речи, "близость голоса и бытия" голоса и смысла бытия, голоса и
идеального смысла". Это свойство Деррида обнаруживает уже в
античной философии, а затем во всей истории западной философии,
в том числе и самой критической и современной ее форме,
каковой, по его мнению, является феноменология Гуссерля.
"Феноменологический голос, - пишет он, - является той духовной
плотью, которая продолжает говорить, слушать саму себя и
присутствовать для самой себя - даже в отсутствие мира". Логоцентрическая
философия предпочитает слушать голос истины
внутри самой себя. Звук для нее оказывается наилучшим средством
выражения внутреннего, единственно способным быть одновременно
идеальным и теоретическим.
Деррида намерен осуществить глубокую деконструкцию философии
сознания и логоцентризма. В своем начинании он опирается
прежде всего на Хайдеггера, положившего начало новой эпохе
мышления, которая, "может быть, никогда не закончится".
Именно Хайдеггер кардинально изменил точку зрения на язык,
придал
...Поділитися у соцмережах
