Жанр: Социология и антропология
...ересным предложением выступила
группа итальянских биохимиков. Живое вещество должно поддер-живать атмосферу
планеты в состоянии
далеком от равновесия, и неравновесность как основной признак достаточно
развитой жизни могла бы быть
зарегистрирована при высокой разрешающей спо-собности спектрального анализа
[Benci V., Galleni L., Santini F.,
1997].
Этот пример показывает, что к концу ХХ века представление о неравновесии как
фундаментальной особенности
живого заняло прочные позиции в естествознании. В предисловии к сборнику трудов,
посвященных 50-летию
знаменитых лекций Э. Шредингера [1972], его редакторы писали: "Все живые
организмы сталкиваются с
проблемой сохранения крайне маловероятной (highly improbable) структурной
организации в противодействии
второму началу термо-динамики. Шредингер указал на то, что они удерживают
внутренний порядок за счет
создания беспорядка в среде" [Murphy M.P., O'Neill L.J., 1997, p.2].
Добавим, что за несколько лет до шредингеровских лекций (1943 год) была
опубликована книга советского
биофизика Э.С. Бау-эра [1935], в которой отчетливо поставлен вопрос об
устойчивом неравновесии живого
организма с окружающей средой и введен сам этот термин. Еще ранее догадки на
этот счет выдвигались А.А. Богдановым,
Р. Дефаем, Л. Бриллюэном и другими учеными (см. [Фо-мичев А.Н., 1985],
[Назаретян А.П., 1991]).
Сегодня уже считается общепризнанным, что жизнь - это ме-ханизм, который
"контролирует устойчивость особого
неравновес-ного состояния земной атмосферы" [Горшков В.Г., 1995, с.293].
Как отмечалось в разделе 2.8, акцент на антиэнтропийном ха-рактере
жизнедеятельности и на ее непременной
цене (сохранение неравновесного состояния оплачивается ускоренным ростом энтропии
других систем)
приближает к пониманию того, почему жизни исконно сопутствуют эндо-экзогенные
кризисы различного масштаба
и почему ответом на них может стать совершенствование антиэн-тропийных
механизмов. Поскольку же здесь
нас интересует степень экзотичности социальной истории по отношению к
предыдущему развитию природы,
обратим внимание на ряд обстоятельств.
Первое состоит в том, что, поднимаясь мысленно по лестнице геологических эпох,
мы обнаруживаем все более
разнообразные, сложные и далекие от равновесия со средой формы жизни. При этом
за миллиарды лет,
отделяющие нас от появления фотосинтезирую-щих организмов, основной входящий
ресурс - лучистая энергия
Солнца, - если и изменялся, то не векторно, т.е. последовательно не возрастал.
Между тем энергетический
выход, выражаемый влияни-ем живого вещества на все оболочки планеты, возрастал
последова-тельно и, по
большому счету, неуклонно.
Этот эффект обеспечивался умножением экологических ниш и удлинением трофических
и прочих цепей, в
результате чего отходы жизнедеятельности одних организмов становились ресурсами
жиз-недеятельности
других (почти буквальная аналогия с выводами Ф.А. Хайека по поводу
демографического роста, цитированными в
разде-ле 1.2!). Внутреннее усложнение вело "к более эффективному пре-образованию
энергии и вещества
окружающей среды в биомассу" [Бердников В.А., 1991, с.62], и по мере того, как
расход ресурсов на единицу
биомассы снижался, вместимость биосферы росла.
Биологами установлен еще один примечательный факт. У всех бегающих наземных
животных - от насекомых до
млекопитающих - энергетическая эффективность двигательного аппарата примерно
одинакова, т.е. они
затрачивают равную энергию для перемещения единицы массы своего тела на единицу
расстояния [Бердников
В.А., 1991]. Преимущество же в эффективности целенаправленного дви-жения дает
умение дальше и точнее
"просчитывать" будущие собы-тия - скажем, траекторию потенциальной жертвы, врага
или партне-ра - и
соответственно организовать свое поведение.
Здесь уже просматривается второе важное для нас обстоятель-ство: органичной
составляющей "прогрессивного"
развития жизни служила ее интеллектуализация. Так можно характеризовать изменяющиеся
качества биосферы
в целом, биоценозов, а также отдель-ных видов, последовательно занимавших
верхние этажи биосферной
организации.
Последнее анатомически выражалось формированием и разви-тием нервной системы,
головного мозга, его коры,
кортикализацией функций и т.д. Указывая на неуклонность тенденции, В.И. Вернадский
[1987] ссылался на
открытие американского палеонтолога Д. Дана: в процессе развития нервной системы
"иногда наблюдаются
геологически длительные остановки, но никогда не наблюдается по-нижение
достигнутого уровня" (с.251). Это в
дальнейшем подтвер-дил и специальный расчет. Если коэффициент цефализации современной
фауны принять
за 1, то в миоцене (25 млн. лет назад) он со-ставлял 0,5, а в начале
кайнозойской эры (67 млн. лет назад) - 0,25.
Функционально интеллектуализация проявлялась как возрастанием адаптивной
гибкости биоценозов, так и
образованием все более динамичных и дифференцированных форм отражения
(моделирования). Иерархия
уровней и этапов становления этих форм раскрывается наблюдениями и лабораторными
экспериментами [Назаретян
А.П., 1987, 1991]. Исследование филогенеза и онтогенеза отражательных
процессов позволяет
проследить последовательное нарастание субъективных факторов активности и
оценить их само-стоятельную
роль в эволюции.
Если в простейших физических процессах преобладает синхронное моделирование -
модель мира, которую
несет в себе каждый из взаимодейст-вующих элементов, трансформируется
одновременно с взаимодействием, -
то в системах высшего химизма [Жданов Ю.А., 1968], [Руденко А.П., 1986] и особенно
у живых организмов
наблюдается феномен опережающего моделирования. Здесь уже память представляет
собой не просто
фиксацию сле-дов воздействия: опыт прошлых взаимодействий обеспечивает
предвосхищение дальнейших
событий по начальным признакам [Анохин П.К., 1962]. Так, при первых признаках
потепления химические
процессы в живом дереве ориенти-руются на наступление весны, и это может
обернуться неприятными последствиями,
если преждевременное потепление окажется природной аномалией.
Большинство гетеротрофных организмов (животные), в отличие от автотрофов
(типичных растений),
приобретают способность к сигнальному моделированию - ориентировке на трофически
нейтральные
раздражители. На-пример, одноклеточные растения в аквариуме тянутся к освещенной
части по-тому, что свет
служит для них источником жизненной энергии. Одноклеточные же животные,
гетеротрофы, поначалу
безразличны к источнику света; но если корм регулярно подавать в освещенную
часть аквариума, то
выработается ус-ловный рефлекс - положительная реакция на свет, отсутствовавшая
в их гене-тической
программе [Лурия А.Р., 2004].
Дальнейший филогенез механизмов моделирования связан с образовани-ем и
совершенствованием
специального органа - нервной системы: ретиальной, ганглиозной, а потом и
центральной, увенчанной головным
мозгом. Высшие позвоночные уже формируют полисенсорные предметные образы -
психическое моделирование,
- приобретающие собственную динамику независимо от непо-средственного
стимульного поля. Такую
способность ученые также фиксируют не только при полевых наблюдениях, но и в
лабораторных экспериментах.
Например, признаком наличия предметных образов (психики) служит появление
сновидений и галлюцинаций: в
лабораторных экспериментах все это фиксируется созданием искусственных условий,
при которых поведение
живот-ного, оставаясь предметным, перестает быть адекватным ситуации [Ротенберг
В.С., Аршавский В.В., 1984],
[Волков П.Н., Короленко Ц.П., 1966]. О том же свидетельствуют специфические
мотивационные конфликты, когда
психогенная потребность (любопытство) толкает особь на действия, противоречащие
по-требности физического
самосохранения (см. раздел 2.8).
С еще большими рисками и дисфункциональными эффектами сопряжено рефлексивное
(семантическое)
моделирование, характерное для человека и ка-чественно развивавшееся в процессе
культурной истории.
Разумеется, возрастающая опасность дисфункций составляет лишь неизбежную
негативную сторону психической
эволюции, каж-дый виток которой дает виду также и заметные адаптивные преимущества.
Так, освобождение от стимульного поля и "выделение "пред-мета" в калейдоскопе
окружающей среды"
[Ухтомский А.А., 1978, с.225] делает возможным абстрагирование, умственную игру
образ-ами и, в перспективе,
использование одних предметов для воздейст-вия на другие предметы [Северцов
А.Н., 1945]. У высших обезьян
способность к абстрагированию, управлению предметными образ-ами и,
соответственно, к сложным
инструментальным действиям достигает такого развития, которое вплотную
приближается к прао-рудийной
деятельности ранних гоминид. После специального обу-чения в лаборатории
поведение антропоидов, вероятно,
даже пре-восходит ее по операциональной и по эмоциональной сложности
[Бериташвили И.С., 1966], [Кац А.И.,
1973], [Фирсов Л.А., 1977].
Любопытно, что гоминиды на ранней стадии не были лидера-ми интеллектуальной
эволюции. Во всяком случае,
по коэффициен-ту цефализации (отношение веса мозга к весу тела, служащее коррелятом
интеллектуальности
позвоночных) австралопитек уступал дельфину. Но в процессе жесточайшей
внутривидовой и межвидо-вой
конкуренции средний объем мозга гоминид увеличился в 3 раза, тогда как нынешние
дельфины анатомически не
отличаются от сво-их предков - современников австралопитека. Встроившись в комфортную
экологическую
нишу, дельфины избежали жестокой кон-куренции, стимулировавшей ускоренное
развитие.
Это лишний раз демонстрирует эволюционную продуктив-ность провоцируемых стрессов
и подводит к третьему
важному для нас обстоятельству - эволюционные трансформации опосредовались
глобальными кризисами и
катастрофами.
Сегодня никто из ученых не сомневается в том, что спокойные фазы биосферной
истории чередовались с
катастрофическими (толь-ко на протяжении фанерозоя произошло как минимум 5
массовых и десятки менее
масштабных вымираний), но по поводу источника по-следних мнения заметно
расходятся.
Дело в том, что Ч. Дарвин игнорировал теорию катастроф Ж. Кювье, которая была
решительно
антиэволюционной и опиралась только на факт отсутствия в современном мире видов,
явно присут-ствовавших в
отдаленном прошлом. При формировании синтетиче-ской теории, объединившей теорию
отбора с
популяционной гене-тикой, сведения о резких сменах видового состава биосферы все
еще оставались скудными.
Поэтому эволюционная биология строилась без учета соответствующих данных и плохо
с ними согласуется. Для
спасения парадигмы плавного естественного развития ее привер-женцы, в полном
согласии с науковедческой
теорией Т. Куна [1977], создают гипотезы ad hoc. А именно, они стараются
причинно свя-зать катастрофические
процессы с внешними по отношению к жизни - геофизическими и космическими
факторами.
Иных акцентов требует синергетическая модель. Как мы мог-ли убедиться (см.
разделы 2.6 - 2.8), она позволяет
предположитель-но судить о генезисе системного кризиса по его результатам.
Исходя из этого, глобальные
изменения "прогрессивного" характера долж-ны были стать итогами кризисов,
спровоцированных собственно
биотическими процессами.
Впрочем, наиболее бесспорные сведения о некоторых пере-ломных эпизодах очень
точно соответствуют
сценарию эндо-экзогенных кризисов. Как по синергетической партитуре, был, например,
"исполнен" переход от
раннепротерозойской к позднепро-терозойской эре более 1,5 млрд. лет назад.
Цианобактерии (сине-зеленые
водоросли), бывшие прежде лидером и монополистом эво-люции, выделяли отходы
своей жизнедеятельности -
молекулы ки-слорода. Кислород, постепенно накапливаясь, изменял химический
состав атмосферы и придавал
ей все более выраженное окислитель-ное свойство. Когда содержание кислорода в
атмосфере достигло
критического значения, началось вымирание организмов.
В кислородной атмосфере стали распространяться и эволю-ционировать аэробные
формы, большинство из
которых - эукарио-ты, составившие новый ствол жизни. Впоследствии, благодаря
сложной структуре, они смогли
образовать многоклеточные грибы, растительные и животные организмы [Аллен Дж.,
Нельсон М., 1991], [Snooks
G.D., 1996].
Но не по всем переломным эпизодам доступные сведения столь же органично
укладываются в схему
спровоцированной неус-тойчивости. Так, в 80-е годы большинство палеонтологов
были склонны объяснять
массовое вымирание ящеров на исходе мелового периода чисто внешними факторами.
При этом ссылались на
данные о грандиозном взрыве, следы которого обнаружены в отложениях: то ли
извержении сверхмощного
вулкана [Crawford M., March D., 1989], то ли столкновении с крупными астероидами
[Голицын Г.С., Гинзбург А.С.,
1986]. Выброшенные в верхние слои атмосферы мас-сы измельченной породы могли
перекрыть доступ
солнечным лучам и послужить первопричиной экологической катастрофы.
В последующем такое объяснение вызвало серьезную критику. Вымирание динозавров
(и значительного
количества других видов) произошло "быстро" по геологическим меркам, т.е.
длилось 1 - 2 млн. лет; пыль же
держалась в атмосфере несколько месяцев. Если взрыв сыграл роль в разрушении
биосферы, то только потому,
что это было подготовлено накоплением внутренних деструктивных эффектов.
Австралийский ученый Г.Д. Снукс внимательно проанализи-ровал еще одну
распространенную гипотезу о том,
что массовая ги-бель биологических семейств (около 60%) на верхней границе пермского
периода также была
вызвана извержением грандиозного вул-кана в Сибири. "Несомненно, - заключает он,
- такое событие должно
было оказать мощное влияние на жизнь. Но весьма вероят-но, что 250 млн. лет
назад... флора и фауна Земли
исчерпали дина-мические возможности экспансии, сделавшись весьма уязвимыми для
любого внешнего
воздействия" [Snooks G.D., 1996, р.77].
На мой взгляд, аргументом против гипотез, объясняющих ка-тастрофические смены
видового состава Земли
экзогенными воздей-ствиями, могла бы служить сравнительная оценка длительности
эр и отделов на
геохронологической шкале. Их укорочение по мере ус-ложнения и интенсификации
жизненных процессов
свидетельствует о том, что периодические глобальные катастрофы не являются пассивными
последствиями
внешних происшествий, но имеют внут-реннюю логику и причинность.
Это может быть, в частности, связано с предполагаемым влия-нием
жизнедеятельности на геологические
процессы. "Продолжи-тельность эволюционных периодов накопления энергии, - пишет
хабаровский геофизик В.Л.
Шевкаленко [1992, с.24-25], - по-видимому, определяется способностью живого
вещества соответст-вующего
уровня организации к преобразованию и накоплению энер-гии Солнца и захоронению
ее в осадках в виде
соединений углерода. Тектонические движения, вероятно, служат пусковым
механизмом, обусловливающим
расход части энергии погребенного органическо-го вещества на метаморфические
преобразования". Автор
привел также гипотезу французских исследователей о "холодном" ядерном синтезе
элементов, который может
изменять химический состав и объем литосферы и продуцировать возмущения земной
коры.
Если такие гипотезы подтвердятся, эндо-экзогенное происхо-ждение глобальных
кризисов (т.е. то, что они были
спровоцированы активностью живого вещества) станет очевидным. Но уже само их
выдвижение свидетельствует
о неудовлетворенности ученых внеш-ним по отношению к жизни объяснением
биосферных переломов.
И все же решающим мне представляется аргумент, так сказать, "элевационный", т.е.
построенный на сравнении с
последующими событиями.
Палеонтологи указывают на то, что в спокойных фазах проис-ходили изменения,
росло разнообразие, но все это
оставалось в пре-делах одного качественного уровня [Шевкаленко В.Л., 1997]. За
ка-тастрофическими же
обвалами следовало не восстановление систе-мы (полное или частичное), а
качественные скачки сложности, интеллектуальности
и уровня неравновесия биосферы с физической средой. Это очень
трудно согласовать с
предположением о внешнем происхождении катастроф. Между тем, вспомнив о
результатах ан-тропогенных
кризисов спустя десятки и сотни миллионов лет (см. разделы 2.6 - 2.8), мы в
очередной раз обнаружим
принципиальное сходство механизмов. Ведь и в социальной истории глобальные кризисы
разрешались
последовательным удалением социума и его при-родной среды от "естественного"
(равновесного) состояния!
Выходит, попытки свести дело к внешним воздействиям в от-даленной истории
биосферы имеют ту же
сомнительную логику, что и попытки объяснить относительным потеплением гибель в
верхнем палеолите
крупных животных; при этом игнорируется бесспорное обстоятельство: каждый из
погибших видов успешно
пережил 20 климатических циклов плейстоцена, не сопровождавшихся интен-сивной
охотничьей деятельностью
человека.
Кстати, если факты вообще способны разрушить какое-нибудь теоретическое
построение (в чем я не уверен), то
есть по меньшей мере один факт настолько убийственный для концепции, предполагающей
естественное
вымирание мегафауны на исходе плейстоцена, что его впору уподобить пушечному
ядру, угодившему в
карточный дом. Достоверно установлено [Vartanian S.R. et al., 1995], что еще 4 -
4,5 тыс. лет назад на острове
Врангеля жили (карликовые) мамонты! Впервые добравшиеся туда люди успели
наделать гарпуны из их клыков,
и вскоре после появления людей беззащитные животные окончательно исчезли.
Дальнейшие исследования в области палеонтологии позволят полнее судить о
механизмах глобальных
переломов и верифициро-вать синергетическую гипотезу о решающей роли эндоэкзогенных
кризисов. Пока же
констатируем бесспорный факт. Биота, как в по-следующем общество, развивалась
путем адаптации к среде,
преоб-разуемой ее собственной активностью, и тем самым адаптировала среду к
своим возрастающим
потребностям.
С этим связано четвертое обстоятельство, на которое нам важ-но обратить
внимание: рост биологического
разнообразия обеспечи-вался биогенным ограничением разнообразия физической
среды.
Активность живого вещества на протяжении миллиардов лет унифицировала
температурный режим планеты,
атмосферное давле-ние, радиационный фон (за счет озонного экрана в верхних слоях
атмосферы) и т.д. "В
целом весь процесс эволюции биоты был на-правлен на стабилизацию, на сокращение
амплитуды колебаний физической
среды" [Арский Ю.М. и др., 1997, с.121]. За последние 600 млн. лет,
несмотря на чередование
ледниковых и послеледниковых периодов, температура нашей планеты колебалась в
относительно узком
диапазоне, так как более радикальные изменения климата предотвращались обратным
влиянием биоты [Липец
Ю.Г., 2002].
Тем самым складывались предпосылки для все более сложных форм жизни,
существование которых было бы
немыслимо в услови-ях "девственной", не преобразованной планеты. Как отметил
В.А. Бердников [1991, с.118],
"каждый вид многоклеточных организмов представляет собой завершающее звено в
длинной цепи видов-предков
(филетические линии вида), начало которой теряется в глу-бинах докембрия...
Филетические линии каждого вида
начинались в совершенно других, по существу, инопланетных условиях".
Разве это не напоминает историю отношений общества и при-роды? Если бы
социальный субъект, выстраивая
антропоценозы, по-следовательно не переоборудовал биологическую среду "под себя"
и не жертвовал ее
разнообразием ради растущего разнообразия культурной составляющей, ничего
подобного цивилизации на
Земле возникнуть бы не могло. Для цивилизации современная австралопи-текам
биосфера - такая же
инопланетная реальность, как для млеко-питающих - биосфера протерозоя.
Общность тенденций, а также некоторых механизмов соци-альной и биосферной
истории обусловила своего рода
изоморфизм концептуальных интерпретаций и, соответственно, разногласий в
обществоведении и в биологии.
Так, естествоиспытатели, разделяющие идею прогрессивной эволюции, часто
склоняются к телеологическим
решениям, сконцен-трированным более всего в теории номогенеза (ортогенеза).
Видный представитель этой
школы Л.С. Берг [1977], излагая взгляды своего предшественника К.Э. Бэра,
следующим образом сформулировал
центральный тезис: "Конечной... целью всего животного мира явля-ется человек"
(с.69-70). В построениях
марксистских социологов аналогичную функцию выполнял коммунизм, у некоторых
христи-анских философов -
богочеловек, у П. Тейяра де Шардена - точка Омега и т.д.
Аналогом "цивилизационного" подхода в исторической со-циологии у биологов служит
оппозиционная
эволюционизму "сук-цессионная" парадигма. В ней "идеи прогресса, "высшего" и
"низ-шего" отходят на второй
план" [Богатырева О.А., 1994, с.31], сохра-няя смысл лишь в рамках определенного
цикла. В свое время ярко, с
присущей ему иронией, близкую позицию выразил Н.В. Тимофеев-Ресовский: "Пока что
нет не то /что/ строгого
или точного, но даже мало-мальски приемлемого, разумного, логичного понятия
прогрес-сивной эволюции... На
вопрос - кто же прогрессивнее: чумная ба-цилла или человек - до сих пор нет
убедительного ответа" (цит. по
[Бердников В.А., 1991, с.32]).
Здесь, как и в социальной истории, синергетическая модель помогает удержаться
между идеологиями конечной
цели и замкну-тых циклов. Эволюция видится как последовательность апостериор-ных
эффектов, отчасти
случайных (рост разнообразия в спокойные периоды за счет актуально бесполезных,
но приемлемых для системы
мутаций), отчасти необходимых для сохранения системы при обострившихся
кризисах. Иначе говоря, мы
опять убеждаемся: про-грессивная эволюция биосферы (как и общества) - не цель, а
сред-ство сохранения
неравновесной системы.
Вместе с тем устанавливаются критерии для сравнительной оценки процессов и
состояний.
Вопрос о том, "прогрессивнее" ли человек чумной бациллы, не столько проясняет,
сколько запутывает существо
дела. Сравни-вать отдельные виды под таким углом зрения не вполне корректно,
поскольку каждый из них живет
в своей нише, по мере возможности приспосабливается к спонтанным изменениям
среды и, в общем, не является
предметом биологической эволюции. Как ранее отмеча-лось, простейшие виды
устойчивее сложных, о чем легко
судить по палеонтологической летописи. Устойчивость может служить крите-рием
разрешения конкретной
кризисной ситуации, но не эволюци-онной тенденции. Чтобы получить единый
критерий биологического
"прогресса", необходимо вычленить адекватный объект.
Таким объектом является биосфера - неравновесная система, сохраняющая
относительную устойчивость на
протяжении длитель-ного времени и вынужденная ради этого трансформироваться
(равно как носителем
долгосрочной социальной эволюции служит челове-чество в целом, а не отдельные
сообщества или регионы -
см. Очерк II). Достоверная картина откроется через телескопический объектив,
если мы сопоставим состояния
биосферы на различных срезах гео-логической истории: например, фазы раннего и
позднего протерозоя, венда и
кембрия, пермского и триаского, неогенового и четвертич-ного периодов,
плейстоцена и голоцена. При таком
сопоставлении очень трудно не заметить, что система становилась все более сложной,
внутренне
разнообразной , энергетически активной и интеллектуальной.
Становилась ли она более устойчивой? Взглянув еще раз на геохронологическую
шкалу, мы заметим, что скорее
нет, чем да. При обсуждении этого вопроса неожиданно обнаружилась парал-лель с
противоречивой "логикой
устойчивости", которая зафиксиро-вана в жизнедеятельности социальной системы.
Напомню (см. фор-мулы /I/ и
/II/, раздел 2.5), с ростом технологического потенциала увеличивалась внешняя
устойчивость социума, и вместе с
тем он становился чувствительнее к внутренним колебаниям.
Нечто похожее происходило и в эволюции биосферы. Вероят-но, живое вещество на
Земле имело больше
шансов сохраниться, ес-ли бы очень мощное внешнее воздействие на планету
произошло в фанерозое, чем в
протерозое, так как сложные формы, разрушив-шись, составили бы защитный слой для
простейших. Но у
сложной системы ниже порог летального воздействия, т.е. в целом эволюционирующая
система становилась
уязвимее, о чем свидетельствуют и сокращающиеся сроки бескризисного
существования [Буровский А.М., 2000].
Таким образом, чтобы оценить преимущество сложности, энергетической
эффективности и интеллектуальности,
нам опять, как и в социальной истории, необходим синергетический критерий:
биосфера становилась не более
устойчивой, но более неравновесной, т.е. способной сохранять устойчивость на
более высоком уровне
неравновесия со средой.
Следовательно, суждения в том духе, что человеческое обще-ство - единственный в
мире объект, сложность
которого со време-нем возрастает, и что, соответственно, оно изначально
эволюциони-ровало "не туда",
являются недоразумениями. В истории живой природы отчетливо прослеживаются те же
векторы, которые мы наблюдаем
в социальной и прасоциальной истории, причем направле-ние векторов
нельзя не признать достаточно
странным как интуи-тивно, так и в рамках классического естествознания.
Тогда, может быть, правы те, кто полагают самое жизнь явле-нием клиническим,
признаком старения Вселенной,
"раковой опу-холью на теле Материи"? Попробуем в этом разобраться...
3.1.3. "Набухающая" Вселенная
Развитие Вселенной с момента ее возникновения выглядит как непрерыв-ная
последовательность
нарушений сим-метрии... Феномен жизни естественно вписывается в эту картину.
Дж. Дайсон
Живые организмы - это объекты, да-лекие от равновесия и отделенные от него
неустойчивостями.
И. Пригожин
Наши тела состоят из пепла давно угасших звезд.
Дж. Джинс
Отвечая на вопрос, которым завершился предыдущий подраз-дел, сразу подчеркнем,
что догадка о чужеродности
биосферы и ее истории физическому миру и прежней истории Вселенной так же
безосновательна, как и
подозрение о патологическом характере со-циальной эволюции. Массив
естественнонаучных данных свидетельствует
об ином.
Геологи утверждают, что еще до возникновения жизни в лито-сфере нашей планеты
процессы развивались "по
пути все большего удаления природных минеральных объектов (по составу и структуре)
от усредненных по
земной коре" [Голубев В
...Поділитися у соцмережах
