Жанр: Социология и антропология
...ожидавшимися
сотнями миллионов и
миллиардами.
И здесь уже по-новому проявилось свойство выборочности массового сознания.
Память цепко зафиксировала
эмоциональный шок первой половины века и страхи второй его половины, а тот факт,
что самые страшные
опасения не подтвердились, оставила за скобка-ми.
Между тем последний факт имеет решающее значение для оценки итогов столетия. Из
прежней истории
известны примеры бо-лее или менее сознательного неприменения средств, которые
могли бы быть полезны в
бою. Китайцы столетиями использовали компас, порох, нефть и прочие перспективные
в военном отношении
находки для игрушек, фейерверков, лекарств и бытовых удобств. Японские самураи в
XVII веке отказались от
огнестрельного оружия, сочтя его недостойным истинного бойца. Еще раньше один из
французских ко-ролей
велел отрубить голову изобретателю автоматического "стрело-мета", сочтя, что
такое оружие превратит войну в
скучное занятие. Поступи он иначе - и, возможно, в Европе также не получило бы
рас-пространение
огнестрельное оружие, на первых порах чрезвычайно громоздкое, малоэффективное и
презираемое опытными
воинами [Дьяконов И.М., 1994]. Судя по всему, пренебрежительное и часто
дисквалифицирующее отношение к
военно-техническим новшествам характерно для прежних эпох. Этнографами описаны
также случаи, когда
первобытные племена, изолировавшись, забывали оружие, ис-пользовавшееся их
предками (лук со стрелами и
т.д.) [Diamond J, 1999].
Но все примеры подобного рода - лишь отдаленные аналоги тех фактов, которые
имели место в XX веке. Речь
идет об отказе от применения наиболее убойных видов оружия исключительно из-за
их чрезмерной убойности.
Такие факты нельзя не учитывать при харак-теристике политического мышления
эпохи.
На исходе Второй мировой войны нацисты, самые одиозные из монстров столетия,
даже под угрозой
безоговорочного поражения и личной гибели, все же не посмели массированно
применить боевые химические
снаряды. С появлением атомной бомбы ряд ее научных разработчиков, рискуя жизнью,
способствовали передаче
военных секретов противнику исключительно с целью устранить опасную мо-нополию.
И проявили
замечательную дальновидность, ибо в итоге та-кие жесткие политики, как Г.
Трумэн, И.В. Сталин и их преемники,
сумели выстроить систему международных отношений достаточно гибкую, чтобы
избежать прямого военного
столкновения сверхдер-жав.
Следует подчеркнуть, что этот бесспорный успех политиков и народов, пока не
получивший, по-моему,
заслуженной оценки, был подготовлен глубокими историческими сдвигами в
общественном сознании.
В XVII-XVIII веках христианские гуманисты (Б. Лас Касас, Эразм Роттердамский),
вступив в противоречие с
официальной рели-гиозной доктриной, проповедовали единство людей независимо от
верований и греховность
войны как таковой. Политиками предлага-лись рецепты регулирования международных
конфликтов посредст-вом
систематических конгрессов (Г. Гроций), добровольного объеди-нения европейских
государств в свободную от
войн конфедерацию (Генрих IV). Философы XVIII века связали перспективу
установления "вечного мира" с
предварительной сменой государственного и (или) общественного устройства (Ж.Ж.
Руссо, И. Кант и др.). В XIX
веке эти идеи, совершенствуясь в полемике с сильными оппонентами (Г.В.Ф.
Гегелем, Ф. Ницше), овладевали
общественным сознанием. По свидетельству русского историка конца XIX века М.А.
Энгель-гардта [1899-а], среди
его современников уже преобладало мнение, что "война есть зло, но... зло
неизбежное".
Квалификация войны как зла к началу XX века стала общепри-нятой среди
европейцев, хотя общество и
политические лидеры почти не ведали иных механизмов объединения кроме как через
размежева-ние: образ
общего врага обеспечивал солидарные действия племен, государств, классов, партий
на протяжении всей
предыдущей исто-рии .
Но в 1919 году была образована первая в истории международ-ная организация,
принципиально не
направленная против третьих сил (Лига Наций), и в ее документах отчетливо
зафиксировано, что война - это не
нормальная деятельность государства, не продолжение поли-тики, а катастрофа
[Рапопорт А., 1993]. Хотя Лига
Наций не смогла воспрепятствовать началу новой мировой войны, мысль о необходимости
ликвидировать войну
как форму политического бытия стано-вилась достоянием массового сознания.
К антивоенным настроениям вынуждены были адаптироваться самые воинственные
идеологии, спекулировавшие
лозунгами "по-следнего решительного боя" ради дальнейшего вечного мира. Для
этого требовалось установить
всемирную диктатуру пролетариата, власть высшей расы или истинной веры.
Здесь также прослеживаются аналогии с предыдущими эпоха-ми: мировые религии
насаждались огнем и мечом
под аккомпанемент проповедей о грядущем Царстве Божием. Но симптоматично изменение
риторики.
Реанимация квазирелигиозных мотивов в XX веке обосновывалась не столько
мистической, сколько социальной
праг-матикой. Ссылки на Божье вознаграждение-наказание, Страшный Суд и проч.
остались уделом
полубезумных сектантов, а политически продуктивная демагогия строилась на
доказательстве практических
достоинств навязываемой идеологии. Люди станут жить мирно и сча-стливо,
ликвидировав эксплуататорские
классы. Несовершенные на-ции заживут спокойнее, покорившись всесокрушающей воле
и разу-му арийцев.
Правильной, справедливой и безопасной сделает жизнь народов утверждение
исламских ценностей...
Более или менее изощренная мимикрия под гуманизм харак-терна даже для таких
идеологий XX века, которые по
содержанию были с ним абсолютно несовместны. Что же касается коммунизма - самой
влиятельной и
амбивалентной из идеологий, - то мимикрия почти не требовалась: сердцевину
мировоззрения составляло
убежде-ние в величии и достоинстве человека, его могуществе и безусловной
ценности труда по преобразованию
несовершенного мира (социаль-ного и природного). Едва ли не большинство
выдающихся интеллек-туалов
первой половины столетия, так или иначе, переболели этой красивой идеей,
симпатизируя ее носителям и не
замечая гримас ее практического воплощения.
Парадоксально и влияние гуманистических установок на инно-вационную мотивацию в
сфере военных
технологий. Если прежде новшества оценивали негативно и иногда отвергали из-за
несоответ-ствия боевому
духу, то теперь логика обернулась: новое оружие оп-равдывали необходимостью
минимизировать жертвы. Уже
на подхо-де к XX веку изобретатели станкового пулемета (Х. Максим), дина-мита
(А. Нобель), первых подводных
лодок и т.д. тешили себя надеж-дой, что их детища обессмыслят войну.
Уверенность в том, что наращиванием убойной мощи возможно искоренить силовые
конфронтации, вдохновляла
творческую актив-ность инженеров или, по крайней мере, служила психологическим и
социальным прикрытием.
До середины XX века жизнь последова-тельно развенчивала такие надежды, но
дальнейший ход событий позволяет
думать, что они были не совсем вздорными. Во всяком слу-чае, "равновесие
страха" помогло удержать
противостоящие блоки от прямого столкновения, хотя холодная война оставила в
наследство исторически
беспрецедентную ситуацию, когда человечество может быть уничтожено действиями
небольшого числа
безумцев.
Это один из бесчисленных примеров, демонстрирующих, сколь тесно переплетены в
реальной жизни "добро" и
"зло", как часто дос-тижения оборачиваются потерями и наоборот. Примерами
подобного рода особенно
изобилует прошедшее столетие.
Еще одна группа примеров связана с заметным ростом матери-ального
благосостояния, информационных
возможностей и средней продолжительности жизни людей практически во всех
регионах пла-неты. Проще всего
объяснить эти показатели развитием технологий, в том числе медицинских. В
действительности, однако, они
отражают очень существенное изменение ценностей и, в первую очередь, воз-росшее
внимание общества к
человеческой жизни - жизни не отдель-ных высокородных отпрысков, а каждого
индивида вне зависимости от
пола, возраста, классовой или этнической принадлежности.
В противовес этому утверждению можно указать на неравно-мерное распределение
благ, различие в уровнях
детской смертности и продолжительности жизни, удручающие условия -
антисанитария, хроническое недоедание,
- в которых живут значительные группы населения. Сложные экономические расчеты
[Мельянцев В.А., 1996],
[Фридман Л.А., 1999] показывают, что с 1800 года до конца XX века разрыв в
подушевом ВВП между наиболее
развитыми и развиваю-щимися странами возрос в 50-60 раз и продолжает
увеличиваться.
Здесь, однако, следует обратить внимание на два обстоятельст-ва.
Первое состоит в том, что авторы, демонстрирующие тяготы существования в бедных
странах только с целью
обосновать спра-ведливую неудовлетворенность наличным положением дел, ограничиваются
констатацией
фактов в синхронном срезе; обращение к ис-торической диахронии (сравнение не с
продвинутыми современными
показателями, а с прежними эпохами) развенчало бы их аргумента-цию. Указывая,
например, сколько людей в
мире живут ниже уста-новленного по западным нормам уровня нищеты и сколь высока
дет-ская смертность в той
или иной стране, полностью обходят вопрос, жили ли предки нищенствующих ныне
людей богаче, и удавалось ли
их прабабушкам вырастить больший процент рожденных детей.
Между тем, обратившись к сведениям из истории и этнографии, мы убедимся, что
благосостояние, санитарные и
прочие условия жиз-ни, ее средняя продолжительность - все эти показатели даже в
отста-лых регионах к концу
XX века превосходили аналогичные показатели прежних эпох. Причем не только по
тем же регионам, но и в
сравне-нии с процветающими ныне странами.
Так, в средневековой Европе лишь около 20% родившихся де-тей давали затем
собственное потомство. Голод и
регулярные эпиде-мии до XIX века резко ограничивали среднюю продолжительность
жизни. К концу XVIII века во
Франции она достигла 23 лет [Арьес Ф., 1992], [Шкуратов В.А., 1994], и это был
высокий показатель по сравнению
с соседними странами. Например, в таких городах, как Сток-гольм и
Манчестер, еще в начале XIX века
большинство населения жило в среднем 17-20 лет [Cohen M., 1989]. Не превышает 20
лет и совокупная оценка
средней продолжительности индивидуальной жизни на протяжении всей истории
человечества [Капица С.П.,
1995], [Арский Ю.М. и др., 1997].
Точных данных по России двухсотлетней давности мне найти не удалось. Но историк
Г.П. Аксенов [2002],
изучивший массив до-кументальных данных о Тамбовской губернии, указывает, что
еще "в середине XIX века
только высокая рождаемость спасла русский народ от вымирания, людей косили оспа,
холера, дизентерия,
туберкулез... встречались целые села бытового сифилиса" (c. 300).
Все эти расчеты и сравнения приводят к вполне очевидному выводу. Нынешний разрыв
в материальных доходах
и условиях жиз-ни есть следствие не ухудшения обстановки в бедных странах, а
того рывка, который совершили
страны Европы и Северной Америки за два столетия, а некоторые страны Азии -
всего за несколько десятков лет.
В данной связи еще более важным представляется второе об-стоятельство:
технологический и экономический
прогресс в регио-нах-лидерах дает вполне ощутимые результаты и в регионахаутсайдерах.
Те же расчеты,
которые отражают растущий разрыв ме-жду такими регионами, обнаруживают совсем
иную картину при переходе
от сугубо экономического к "человеческому" измерению, включающему детскую
смертность, ожидаемую
продолжительность жизни, уровень грамотности, доступность информации и т.д.
Дина-мика этих индикаторов
отчетливо демонстрирует сокращающуюся дистанцию между полюсами [Фридман Л.А.,
1999].
На протяжении XX века практически во всех регионах планеты люди стали жить в
среднем значительно (до 2 раз)
дольше, будучи стабильнее обеспечены питанием, имея лучший доступ к медицине,
образованию и информации,
чем когда-либо ранее. Труднее поддают-ся оценке политические показатели. Мы
можем оспаривать конкрет-ные
критерии, по которым эксперты газеты "Нью-Йорк Таймс" рас-считали количество
людей, живущих в условиях
демократии и дикта-туры (соответственно 3,1 млрд. и 2,66 млрд.) и дали основание
прези-денту У. Клинтону в
инаугурационной речи 1996 года заявить, что впервые в истории человечества
"демократическое" население составляет
большинство (см. [Schlesinger A., 1997]). Но бесспорно то, что за сотню
лет число землян увеличилось в
3,5 раза и, благодаря вовлечению многоэтничных масс в глобальный исторический
про-цесс, небывало возросли
объем и содержание понятия "человечест-во".
К.А. Тимирязев [1949, с.596] писал, что вся разумная деятель-ность человека есть
"борьба с борьбой за
существование". Развивая эту мысль, Б.Ф. Поршнев [1974] усматривал в
противоборстве с есте-ственным
отбором сущность социальной истории. Сегодня можно добавить, что XX век стал
эпохой решающей победы над
этим жесто-ким природным регулятором. Вместе с тем он окончательно вытес-нил на
периферию общественной
жизни архаические формы искусст-венного отбора.
Этнографическая литература полна сообщений о том, с какой легкостью первобытные
племена отделываются от
"лишних" детей, особенно женского пола, - путем прямого убийства, жертвоприношений,
оставления
беспомощных младенцев на покидаемых стоянках (где они становятся легкой добычей
хищников) и т.д., - что
служит одним из средств демографического регулирования [Леви-Брюль Л., 1930],
[Леви-Стросс К., 1984], [Фрэзер
Дж., 1983], [Clastres P., 1967], [Diamond J., 1999]. В посленеолитических
культурах инфантицид не носил столь
массового характера. Хотя такая традиция сохранялась и в дальнейшем, случаи
жертвоприношения детей
сопровождались уже, как правило, эмоциональными переживаниями родителей.
Это отчетливо отражено во многих текстах, включая Коран, Ветхий и Новый Завет.
Например, без учета живучей
традиции дет-ских жертвоприношений остаются загадочными многие места в Биб-лии,
типа: "Ибо так возлюбил
Бог мир, что отдал Сына Своего едино-родного" (Иоанн, 3: 16).
Еще в середине XX века из некоторых скотоводческих племен Ближнего Востока от
путешественников поступали
сведения о страшном древнем обычае приносить в жертву старшего сына хозяи-на в
доказательство особой
любви к гостю. В конфуцианском Китае три дня после рождения младенец не считался
человеком, и его
умерщвление не осуждалось юридически или морально; когда же в 70-е годы XX века
китайское руководство
волевым указом ограничи-ло численность семьи одним ребенком, некоторые молодые
родители стали
уничтожать первенцев-девочек, чтобы в последующем иметь мальчика [Шафаревич И.
Р., 1989]. Это приобрело
такой размах, что обернулось статистически значимым (в миллиардном Китае!) изменением
соотношения
мужчин и женщин, родившихся в 70-е годы.
Более изощренной формой инфантицида служат различные степени "пренебрежения"
(neglecting) к жизни
нежелательных детей, повышающего вероятность их гибели. Например, демографы
указы-вают, что
превосходство в продолжительности жизни женщин над мужчинами характерно для
развитых культур западного
типа (или успевших усвоить современные западные ценности), тогда как в странах с
традиционной культурой
соотношение обратное. В Объе-диненных Арабских Эмиратах девочки и женщины всех
возрастов со-ставляют
только 35,1% населения. Низок процент женского населе-ния и в других исламских
странах, в странах Южной
Азии, в Китае, Таиланде и т.д. Это объясняется гораздо большей заботой взрослых
о жизни и здоровье детей
мужского, чем женского пола [Hays D., 1995].
Конечно, от традиций прямого и косвенного детоубийства не были свободны в
прошлом ни Западная, ни
Восточная Европа. Вот как Л.Н. Толстой [1993, с.7] описывает в "Воскресении"
историю Масловой-старшей,
матери Катюши: "Незамужняя женщина эта ро-жала каждый год и, как это обычно
делается по деревням (курсив
мой - А.Н.), ребенка крестили, и потом мать не кормила нежеланно появившегося,
не нужного и мешавшего
работе ребенка, и он скоро умирал от голода". А уже в начале XX века В.В.
Вересаев [1988], пе-ресказывая
беседу со старым псковским крестьянином, ругавшим ме-диков за то, что те спасают
больных детей и мешают
Богу "сокращать семейство", записал поразительную народную поговорку: "Дай, господи,
скотину с приплодцем,
а деток с приморцем" (с.274).
По утверждению американского историка Л. Демоза [2000], в Европе родители,
желающие избавиться от детей,
выставляли их на мороз после горячей ванны, кормили тем, что вызывает спазмы желудка
и т.д. В исламских
обществах дети гибли от заражения крови после обрезания; в христианских -
заболевали и умирали после крещения
в холодной воде из колодца, а то и просто в проруби. А когда подвыпивший
поп ронял младенца в
прорубь, мать должна была ли-ковать, ибо невинная душа попадет прямо в рай...
Здесь уместно прибегнуть к точечному сопоставлению событий и особенно тех
чувств, которые люди испытывают
при столкновении с ними. Такой прием не полностью отвечает требованиям строгой
науки и, конечно, не может
служить самостоятельным аргументом. Но в качестве дополнительной иллюстрации он
подчас доходчивее, чем
статистические выкладки, демонстрирует историческую динами-ку ценностных систем.
Читая изредка в газетах про опустившуюся алкоголичку, угробившую собственного
младенца, про маньякалюдоеда
или про действия агрессивной толпы, мы видим в таких фактах симптомы
предельной человеческой
деграда-ции. Нашему современнику, не изучавшему специально этнографию и историю
бытовых отношений,
трудно представить себе, что эпизодические ныне случаи детоубийства, людоедства
и прочих проявлений
животной жестокости норматив-ны для иных культурно-исторических эпох.
Например, в большинстве стран отсутствует законодательный запрет на людоедство:
считается, что у
"нормального" человека такое желание возникнуть не может. Мне лично пришлось
столкнуться с историей
мерзавца, который наси-ловал, убивал молодых женщин и съедал их тела. С большим
трудом удалось его
выследить, задержать и доказать каждый эпизод. Но красноречивый адвокат смог
убедить судей, что поедание
человеческого мяса - признак невменяемости, и уголовное наказание преступника
было заменено "лечением".
В Австралии же, где традиции туземцев делают проблему гораздо более актуальной,
только в 1959 году
правительство начало принимать систематиче-ские меры против каннибализма. Прежде
этому противились
правозащитники, считавшие недопустимым навязывать аборигенам жизненные нормы
европей-ских
переселенцев. Но решающим импульсом стала эпидемия специфической "болезни
людоедов": смертоносный
вирус, передающийся через человеческое мясо (особенно мозговое вещество), грозил
полностью уничтожить
крупное пле-мя в Новой Гвинее, бывшей тогда австралийским протекторатом, и
правительст-ву пришлось
вмешаться [Diamond J., 1999].
Добавлю, что нормативное людоедство - не исключительная особенность
палеолитических племен. В ряде
регионов (Африка, Америка) оно сочеталось с рабовладением, в том числе и
развитым. Африканские вожди,
продавая сопле-менников европейским работорговцам, были уверены, что отдают их
на съеде-ние, и
недоумевали, узнав, что белые людей не едят: "зачем вам рабы, если вы их не
едите?". В государстве ацтеков
самые изысканные блюда для высшей знати готовились исключительно из
человеческого мяса [Энгельгардт М.А.,
1899-б].
Евразия и Северная Африка вроде бы оставили каннибализм за порогом неолита. Но,
например, в "Песни о
Нибелунгах" спокойно рассказано о том, как рыцари утоляют жажду на поле боя
кровью поверженных врагов. А в
книге французских историков "Революционный невроз" [1998] приведены документальные
сведения об эпизодах
Нового времени, когда озверевшая от ярости тол-па бунтовщиков, растерзав тело
ненавистного царедворца,
съела его куски, или опьяненный чувством мести убийца съел поджаренное сердце
жертвы...
В 1998 году мировое телевидение облетели кадры публичных расстрелов в Чечне.
Комментаторы
драматическими голосами говорили о варварстве, а один из них, вспомнив про
сходные традиции в ряде
мусульманских стран, даже про-зрачно намекнул на "особенность исламского
менталитета". Между тем истори-ки
сообщают, что еще в первой половине XIX века публичные казни оставались любимым
развлечением лондонцев.
Не прошло и полутора веков с тех пор, как Англия отказалась от практики
публичных казней (с 1870 года).
Некоторые евро-пейские страны последовали этому примеру еще позже, но и в первой
половине XX века
эсэсовцы (и не только они) строили виселицы на площадях восточноев-ропейских
городов. В конце века
публичные казни уже казались почти невообра-зимым кошмаром; хотя стоит отметить,
что экстравагантные
американцы серьез-но обсуждали вопрос, не следует ли передавать прямые
телерепортажи о казни на
электрическом стуле в "воспитательных" целях...
В конце ХХ века трудно было представить себе правительство, которое бы
официально поощряло уничтожение
инородцев без суда и следствия. Сотней лет ранее в странах Америки не только
отравляли пруды "в видах
изведения дика-рей", но и публиковали таксы премий за скальпы индейцев:
мужского, женского и детского. Так, в
1887 году власти Калифорнии сулили "двадцать долларов за скальп индейца с ушами"
[Энгельгардт М.А., 1899-б,
с.159-160]...
В 1918 году группа большевиков расстреляла царскую семью, предотвра-тив ее
захват наступавшей Белой
армией. Расстреляли подло, "исподтишка", тщательно замели следы, и затем их
единомышленники всячески
избегали упо-минать про неудобную тему. А тремя столетиями ранее, в 1614 году,
на москов-ской площади
повесили четырехлетнего мальчика - сына Марины Мнишек и Лжедмитрия [Соловьев
С.М., 1963], - и стрельцы
сгоняли народ к месту казни, чтобы никто не болтал потом, будто ребенок выжил...
По В.О. Ключевскому [1958], в процессе петровских реформ погиб каж-дый пятый
житель России. Но это не
помешало потомкам ставить памятники ве-ликому царю, а специальные исследования
показали, что в середине
90-х годов XX века для массового сознания россиян это был самый авторитетный из
исто-рических персонажей.
Если считать корректно (не абсолютные числа, а процен-ты), то правление Сталина
уступает по трагическим
последствиям, но Сталин в наших глазах - тиран и убийца. Нечто подобное мы
обнаруживаем при сравне-нии
многих политических преступников XX века с героями прежних эпох.
Все это свидетельствует о том, что, отвергая наивный тезис о прогрессе в
человеческих отношениях,
большинство наших современников интуитивно поль-зуется различными критериями для
оценки событий
недавнего и отдаленного прошлого. А собственная эпоха видится нам необычайно
жестокой прежде всего
потому, что не отвечает опережающему росту ожиданий.
Феномен ретроспективной аберрации проявляется, конечно, не только в политических
или макросоциальных
оценках. Психологи, педагоги и публици-сты, указывая на факты жестокости в
семейных отношениях и приводя
статисти-ку детских самоубийств, пишут о возросшей агрессивности или "небывалом"
росте семейного насилия,
т.е. выносят безосновательные суждения об историче-ской динамике. Возросшие
требования и критерии
вытеснили из памяти хорошо известное обстоятельство: телесные наказания дома, а
затем и в школе служили
основным воспитательным средством на протяжении столетий. "Сбережешь роз-ги -
испортишь дитя", - учили в
XIX веке английские педагоги. В Лондоне до сих пор сохраняется законодательный
запрет на избиение жен
мужьями после 9 часов вечера, чтобы дамские вопли не нарушали общественное
спокойствие.
В упомянутой книге Л. Демоза отмечается, что только в середине ХХ века
сформировался "помогающий" стиль
обучения и воспитания детей, а прежде стержень воспитательных процедур
составляли избиение и бесконечные
формы запугивания. С некоторыми вариациями это подтверждают и другие исследователи
[Кон И.С., 1998].
Таким образом, обратившись к сведениям по истории детства, мы обнару-живаем уже
знакомую картину: в массе
своей семейные отношения сделались значительно мягче и "цивилизованнее", но
наших современников, в том
числе совсем юных, шокирует и психологически травмирует многое из того, что
преж-ними поколениями
воспринималось как должное...
Наивнее всего было бы заключить на основании сказанного, будто теперь люди
сделались "счастливее", чем
прежде (см. об этом раздел 2.3). Срок жизни значительно увеличился, и молодость
длится намного дольше.
Меньше осталось физической боли - представьте себе, например, ощущения человека,
которому гнилой зуб
вырывает не дантист с новокаином, а цирюльник. Только к счастью или хотя бы к
удовлетворенности жизнью все
это имеет очень слабое отношение.
Уже почти сотню лет по учебникам психологии кочует форму-ла Дж. Джемса, по
которой удовлетворенность
равняется дроби, где в числителе успех, а в знаменателе - притязания; т.е. чем
выше притя-зания, тем меньше
удовлетворяют реальные успехи. Далее мы увидим (раздел 2.7), как растущие успехи
рождают растущие
ожидания и притязания, а те, со своей стороны, сводят на нет субъективную привлекательность
достигнутого
успеха, тянут за собой ту самую ретро-спективную аберрацию, и с ней -
неудовлетворенность наличным.
Наоборот, человек, чья жизнь просвещенному наблюдателю покажется ужасающе нищей,
грязной, убогой и
полной кошмаров, давно выработал изощренную психологическую защиту против смерти,
боли и страха.
В книге Ф. Арьеса [1992] показано, сколь отлично отношение к смерти и к боли
средневековых европейцев по
сравнению с нашими современниками. Смерть воспринималась добрым христианином как
перспектива перехода
в лучший мир, а физические мучения - как очищение от совершенных грехов; это
придавало боли совсем иную
эмоциональную окраску. Тем более радостной была гибель в священ-ной войне (а
войны часто объявлялись
таковыми).
И боль человеческих потерь не так горька, ибо расставание временно. И зависть к
богачам, и злоба к обидчикам
не так сильно гложут, ибо на том свете всем воздастся по справедливости. Самой
страшной бедой и наказанием
считалось то, о чем теперь многие по-жилые
...Поділитися у соцмережах
