Жанр: Социология и антропология
... ХХ
века. Релятивистская
космология, а также целый ряд ес-тественнонаучных и междисциплинарных моделей
сформировали
предпосылки для универсализации эволюционной картины мира. Но это уже
происходило на фоне
усиливающихся сомнений в ее достоверности...
2.2. Эволюционная идея в социологии и антропологии ХХ века
Я думаю - ученые наврали, -
Прокол у них в теории, порез:
Развитие идет не по спирали,
А вкривь и вкось, вразнос, наперерез.
В.С. Высоцкий
Сама идея прогресса названа дет-ской иллюзией, вместо него проповеду-ется
"реализм", новое слово
для оконча-тельной потери веры в человека.
Э. Фромм
Изучая историко-культурную динамику представлений о че-ловеке, его месте в мире,
о прошлом и будущем, я то
и дело ловлю себя на зависти к европейцам конца XIX - начала XX веков.
Это время расцвета прогрессистской идеологии, которая про-питала своим пьянящим
запахом интеллектуальную
атмосферу эпо-хи. Научная (читай: "истинная") картина мира была близка к завершению,
открытие стройных и
ясных законов природы демонстриро-вало могущество человеческого мышления.
Человек навсегда освобождался
от диктата выдуманных богов, своевольных царей и наив-ных
предрассудков. Темное прошлое
виделось вереницей заблужде-ний и несчастий, а светлое будущее - безоблачным
царством Разума. Везде - в
науке, в экономике, в политике - требовалось только по-следнее решающее усилие,
чтобы достроить до конца
здание исти-ны, счастья и справедливости, и совершить это усилие, о котором
будут с благодарностью
вспоминать потомки, суждено ныне живу-щим поколениям.
В научной, мемуарной и художественной литературе постоян-но встречаем
свидетельства готовности к
героическому подвигу. Восторженная молодежь сделала вожделенной самое смерть во
имя грядущего. О том,
какое это счастье, говорят на парижских баррика-дах персонажи В. Гюго и русские
поэты-радикалы (см.
[Могильнер М.Б., 1994]). Но оптимистическое видение будущего захватило и людей
весьма далеких от
революционного радикализма. По расска-зам, мой старый, полуграмотный и глубоко
провинциальный прадед,
поднимая стакан вина, повторял: "Живите, дети, но не так, как мы!" Думаю, от
своего деда он ничего подобного
услышать не мог...
"Передовые" интеллектуалы знали, конечно, о писаниях "рет-роградных" философов,
вроде Ж. де Местра или Ф.
Ницше, но отно-сились к ним как к архаическим пережиткам. Расчеты же Т. Мальтуса,
проведенные в стиле
рациональной науки и предрекавшие исчер-пание возможностей роста,
соответствующие предупреждения Дж.
Милля и т.д. третировали как досадные недоразумения.
Унаследованные архетипы времени, в противоборстве с кото-рыми формировалась
идеология прогресса, были
вытеснены на пе-риферию общественного сознания и, казалось, скоро должны кануть
в Лету. Между тем они
постепенно обогащались новым содержани-ем и аргументацией, чтобы в последующем,
на волне массовых разочарований,
вновь составить эффективную концептуальную альтер-нативу модели
поступательного развития .
Вот как описывает мировоззренческую коллизию второй чет-верти века П.А. Сорокин
[1991 с.167]. "Волна смерти,
зверства и не-вежества, захлестнувшая мир в ХХ цивилизованном, как считалось,
столетии, полностью
противоречила всем "сладеньким" теориям прогрессивной эволюции человека от
невежества к науке и мудро-сти,
от звероподобного состояния к благородству нравов, от варвар-ства к цивилизации,
от "теологической" к
"позитивной" стадии раз-вития общества, от тирании к свободе, от нищеты и
болезней к неог-раниченному
процветанию и здоровью, от уродства к красоте, от че-ловека - худшего из зверей
к сверхчеловеку-полубогу".
К тому времени уже успела оформиться оригинальная теоре-тическая оппозиция
прогрессизму, и истоки ее
находятся как раз на родине Сорокина. Поражение в 1825 году декабристов,
ратовавших за ускоренное развитие
России по европейскому образцу, оставило идейный вакуум, который стал
заполняться славянофильскими умонастроениями.
Их лейтмотив состоял в том, что Западная культура исчерпала свой
потенциал и обречена на
угасание, а роль ведущей державы в будущем перейдет к набирающей силу России.
Юный ге-ний М.Ю.
Лермонтов [1969, с.262] писал в 1836 году: "Не так ли ты, о европейский мир,
/Когда-то пламенных мечтателей
кумир, /К мо-гиле клонишься бесславной головою, /Измученный в борьбе сомне-ний и
страстей, /Без веры, без
надежд...". Другой замечательный по-эт, Ф.И. Тютчев, больше известный своим
современникам как ди-пломат и
политолог, доказывал, что западноевропейские государст-ва, обескровив друг друга
в войнах, со временем
превратятся в гу-бернии восходящей Российской империи.
По существу атака на евроцентризм обернулась отторжением идеи исторического
прогресса, которая уступила
место одному из реанимированных архетипов - образу истории как последовательности
замкнутых циклов
рождения, расцвета и угасания культур. Сис-тематическое выражение эта
мировоззренческая установка
получила в работах Н.Я. Данилевского [1991], утверждавшего, что каждое из
знаменательных исторических
событий имело значение лишь для конкретной цивилизации и оставалось незаметным
для прочих ци-вилизаций.
Никогда не было и не будет таких событий, которые мог-ли бы служить вехами
общечеловеческой истории, а
потому и сама такая история - не более чем фикция, произвольное отождествление
судьбы "германо-романского
племени" с судьбами всего человече-ства.
Русский социолог стал одним из инициаторов подхода, на-званного впоследствии
цивилизационным.
"Человечество, - писал яркий выразитель данного подхода О. Шпенглер [1983,
с.151], - это зоологическое понятие
или пустое слово. Я вижу настоящий спек-такль множества мощных культур...
имеющих каждая собственную
идею, собственные страсти, собственную жизнь, волнения, чувство-вания,
собственную смерть". Открытие
циклических феноменов и исторических катастроф произвело сильное впечатление на
ученых, которые,
избавляясь от "линейного наваждения" (П.К. Сорокин), поголовно увлеклись
замкнутыми циклами, ритмами,
фазами и пе-риодами: в истории, политике, экономике, искусстве, моде...
В США с решительной критикой эволюционных теорий вы-ступил крупный антрополог Ф.
Боас, поставивший
акцент на уни-кальности каждого культурного явления и считавший непозволительным
их сопоставление в
рамках каких-либо внешних схем. Боа-совская парадигма, называемая часто
культурным релятивизмом,
доминировала в англо-американской литературе первых десятиле-тий ХХ века. Только
в 30-е годы В.Г. Чайлд,
поддержанный затем (в 40-е годы) Л. Уайтом, Дж. Стюартом и их учениками, дал
импульс новой волне увлечения
эволюционизмом. В 50-60-е годы на гребне этой волны приобрели популярность
работы по социальной эволюции
М. Харриса, Р. Карнейро, других антропологов, а также социо-логов Т.
Парсонса и Г. Ленски.
Но в 70-е годы обострение экологических и энергетических проблем вновь
стимулировало всплеск
антиэволюционных настрое-ний. Подкрепленные расчетами, выполненными по
мальтузианским рецептам
первыми авторами Римского клуба, они оказались созвуч-ны сходным веяниям в
биологии. Акцент на очевидных
слабостях классического дарвинизма, на противоречиях между эволюционны-ми
представлениями и законами
термодинамики и, главное, утвер-дившаяся в общественном сознании мода на
иррационализм превра-тили
рассуждения о "прогрессе" или "поступательном развитии" в признак дурного тона.
Еще ранее статьи на эту тему
стали исклю-чаться из словарей и энциклопедий, а теперь в некоторых штатах США
из школьных программ были
изъяты и упоминания о биологи-ческой эволюции. Если в XIX - начале ХХ веков
оппоненты соци-ального
эволюционизма предпочитали циклический и статический архетипы, то на сей раз
приоритет был отдан третьему:
историческая тенденция виделась как скатывание по наклонной плоскости к предуготованному
(законами
природы) концу.
Предвестником этого направления мысли еще в 30-е годы был Л. Винарски,
сформулировавший "закон
социальной энтропии". Он утверждал, что социокультурное выравнивание классов,
каст, сосло-вий, рас и
индивидов выражает закономерное стремление системы к равновесию, итогом которого
и станет коммунизм -
неизбежная те-пловая смерть общества (см. [История..., 1979]).
Но интерес к эволюционной проблематике полностью не угас. Успехи релятивистской
космологии, превратившей
Метагалактику в предмет истории, новые концепции происхождения жизни и разви-тия
биосферы,
археологические находки, касающиеся антропогене-за, открытие общих механизмов
самоорганизации
(синергетика, не-равновесная термодинамика) - все это не могло обойти влиянием
общественную науку.
В 80-90-е годы опубликованы "волновая" теория историческо-го развития Э.
Тоффлера [Toffler Al., 1980],
блестящая монография эмигрировавшего в США из Европы философа Э. Янча [Jantsch
E., 1980], посвященная И.
Пригожину и трактующая историю общества как продолжение универсальных
негэнтропийных процессов, и еще
целый ряд трудов по этой проблематике ([Naroll R., 1983], [Kurian G.T., 1984],
[Sanderson S.K., 1990], [Hays D.G.,
1993] и др.). В США и в Англии стали выходить периодические издания, посвященные
ретроспективе и
перспективе социальной эволюции (например, "Journal of Social and Evolutionary
Systems", "Free Inquiry"). А работа
историка Э. Джонса [Jones E.L., 1989] меня просто удивила. Он настолько
привержен идее прогресса, что даже
объявляет стремле-ние к нему отличительной чертой человечества как
биологического вида. Вот и говорите
после этого, будто рассуждения о прогрессе - удел "советских философов"...
На рубеже веков в англоязычных странах отношение к эволю-ционным моделям
оставалось весьма
неоднозначным, подчас поляр-ным. Любопытны результаты опроса среди членов
теоретической секции
Американской социологической ассоциации, о которых рас-сказал на одном
международном симпозиуме (1998
год) С. Сандер-сон. 3% ответили, что имеющиеся теории социальной эволюции
достоверны по существу и не
заслуживают обрушившейся на них критики; 38% сочли эволюционные представления в
целом пороч-ными и
отжившими свой век; по мнению 47% опрошенных, они в принципе плодотворны, но
требуют существенной
коррекции.
В "континентальной" Западной Европе отношение ученых к эволюционным теориям
также весьма противоречиво.
Здесь на про-тяжении ХХ века конкуренция между монадными (шпенглериан-скими) и
стадиальными
(неомарксистскими, а также восходящими к М. Веберу и К. Ясперсу) моделями
истории, между "историками",
ориентированными на конкретику, и "социологами", ищущими гло-бальных обобщений,
между модернистской и
постмодернистской парадигмами отягощена пережитыми мировыми войнами, тоталитарными
режимами и
разочарованиями в человеческом разуме. Дис-куссии о стадиальности или
цикличности исторического процесса
приобрели популярность также среди ученых Латинской Америки и Японии [Ионов
И.Н., 1999]. Наконец, здесь
уместно повторить (см. вводный очерк), что в 90-х годах на обширном культурном
про-странстве от Австралии и
Латинской Америки до Голландии уси-лился интерес к исследованию Универсальной
(Большой) истории -
истории общества в контексте эволюции биосферы и Вселенной.
Следует добавить, что у западноевропейских и российских обществоведов более
заметный отклик, чем у
американцев и англи-чан, вызвали новейшие естественнонаучные теории
самоорганиза-ции. Вместе с тем
отношение отечественных ученых к эволюцион-ному мировоззрению имело собственную
логику и динамику.
В начале ХХ века оригинальные теоретические аргументы против идеи социального
прогресса были выдвинуты
двумя очень разными мыслителями - ироничным П.А. Сорокиным и темпера-ментным
Н.А. Бердяевым. Первый
доказывал, что это сугубо вкусо-вое понятие исключает вразумительные научные
критерии [Сорокин П.А., 1913] .
Второй - что прогрессистская идеология насквозь без-нравственна, ибо усматривает
в предыдущих поколениях
только средства и ступени к вершине, лишенные самостоятельной ценно-сти, а
неведомое поколение
счастливцев представляет вампирами, пирующими на могилах предков [Бердяев Н.А.,
1990].
Но именно России довелось стать плацдармом для испытания прогрессистской
идеологии в ее
кристаллизованной форме - когда ради достижения обществом искомого состояния
всеобщей гармо-нии и
счастья безжалостно уничтожались устоявшиеся социальные и социоприродные
структуры.
С победой большевиков концепция исторического восхожде-ния, выпрямленная до
сталинской "пятичленки",
превратилась в официальную идеологию, которая была подкреплена всей мощью
тоталитарной власти.
Отдельные критические поползновения против линейного прогрессизма (начиная с 60х
годов) имели место лишь
в форме частичных "уточнений" и "усовершенствований". Правда, и в обстановке
официоза появлялись
содержательные гипотезы и от-крытия историков, антропологов, психологов
[Проблемы... 1968], [Конрад Н.И.,
1974], [Поршнев Б.Ф., 1979], [Лурия А.Р., 1974], [Гу-ревич А.Я., 1984],
касающиеся поступательного развития
общест-ва...
Развенчание коммунистической идеологии вызвало настоящий бум антиэволюционизма.
В начале 90-х годов из
зарубежной и доре-волюционной литературы тщательно отбирали все, что выдержано в
духе активного
неприятия прогрессистской идеи. Зарубежными ку-мирами отечественных ученых
сделались Мальтус, Шпенглер,
ран-ний А. Тойнби , а в некоторых курсах русской философии остались
исключительно фамилии православных
мыслителей и славянофилов.
Я не проводил специальных опросов, но из литературы и част-ных бесед
складывалось впечатление, что у тех из
российских уче-ных, которые не следовали ортодоксальному марксизму, упомина-ние
о поступательном развитии
вызывало аллергию. При этом "про-гресс" понимался самым банальным и, так
сказать, докритическим образом -
как движение от зла к добру, от несчастья к счастью, от несовершенства к
совершенству.
Характерна в данном отношении небольшая, но информаци-онно насыщенная книга
историка А.В. Коротаева
[1997]. Автор по-пытался систематизировать все мыслимые факторы социальных изменений,
которые он
называл эволюцией, хотя не только не ставил вопрос о причинах их векторности,
преемственности или направленности,
но и отверг возможность такой постановки вопроса, по-скольку она
предполагала бы апелляцию к
"прогрессу". А коль ско-ро однозначных критериев добра и зла, тем более
доказательств без-условного
превосходства последующих форм социального бытия над предыдущими не обнаружено,
значит, рассуждение о
поступа-тельном развитии некорректно.
Действительно, серьезного ученого не втянуть в спор о том, счастливее ли
парижанин бушмена, лучше ли быть
обезьяной, чем инфузорией, и т.д. В истории живого вещества сравниваются уровни
сложности биоценозов или
клеточной структуры организмов. В со-циальной истории также можно сравнивать
объективные показатели - см.
следующий раздел. Можно даже доказать, что эмоциональная жизнь более сложного
общества богаче и
разнообразнее.
Но психологами накоплены данные, демонстрирующие пора-зительное обстоятельство:
долгосрочный баланс
положительных и отрицательных эмоций очень слабо зависит от внешних условий.
Поэтому надежда на то, что
социальные изменения способны сами по себе сделать людей более (или менее)
счастливыми, заведомо иллюзорна.
Обратившись же, как предлагал Коротаев, к субъективным оценкам,
полученным через опросы, мы и
вовсе запутаем дело: у нас уже были поводы отметить (в разделе 1.1; см. также
раздел 2.7), что актуальная
удовлетворенность решающим образом зависит от дина-мики потребностей и ожиданий,
а обыденные
представления о про-шлом подвержены разрушительной аберрации.
Из вопросов, возникающих по прочтении этой увлекательной книги, выделю один,
причем самый формальный:
почему, развенчи-вая понятие прогресса и вообще отвергая векторность истории,
ав-тор не ограничивается
понятием изменений, а постоянно использует обязывающее понятие "эволюция"? Этот
вопрос может быть адресован
многим социологам и антропологам, размышляющим об исто-рических
тенденциях.
Чтобы показать, что это не более чем словесная игра, и чтобы свести ее в
дальнейшем к минимуму, приведу
краткую этимологиче-скую справку о трех близких по значению терминах - эволюция,
раз-витие и прогресс.
Согласно энциклопедическим источникам, термины "эволюция" и "ин-волюция"
первоначально сформировались в
военном лексиконе Франции XIV века и означали, соответственно, развертывание
войск в боевой порядок и свертывание
боевого порядка для движения на марше. В XVIII веке Ш. Бонне ввел термин
"эволюция" в эмбриологию
- биологическую дисциплину, изучающую последовательные превращения зародыша во
взрослый организм, - и
сам же распространил его на область филогенеза (историю видов) [Kellog V.,
1944]. В конце XIX века это
утвердившееся понятие стало применяться также в сочета-нии с новым понятием
биосферы.
Слово "развитие" в современных европейских языках - калька с латин-ского
evolutio, сохраняющая (ср. англ.
development, исп. desarrollo) прозрачную аллюзию с образом развертывающегося
свертка или клубка ("сколько
веревочке ни виться, конец ее виден").
"Прогресс" - слово более древнее. Оно происходит от латинского pro-gredo,
progressus - продвижение, движение
вперед - и использовалось поздне-римскими авторами также в значении "успех".
Заметим, последний из трех синонимичных терминов изначально менее других
телеологически окрашен. Он
возник тогда, когда идея направленности мировых событий к конечной цели, по
крайней мере, в мышлении
средиземно-морских народов, была слабо представлена. "Движение вперед" может
ассо-циироваться просто с
ориентацией в пространстве (Дарвин утверждал, что на-правление биологической
эволюции предполагает
наличие цели не больше, чем направление ветра), а "успех" - с разрешением
конкретной проблемы, что не столь
явно предполагает наличие конечного результата, как развертывание свернутого
клубка. Но, по иронии судьбы, в
Новое время именно термин "про-гресс" приобрел наиболее выраженную
сотериологическую подоплеку, став
наименее нейтральным и как следствие - труднее всего формализуемым.
Избегая спора о словах, я в последующем буду лишь по мере стилистической
необходимости использовать три
обозначенных по-нятия. Собственно вопрос состоит в том, возможно ли в
калейдоско-пе исторических событий,
уникальных цивилизационных "монад", круговоротов, прозрений и катастроф на
достаточно больших вре-менных
интервалах проследить какие-либо сквозные векторы изме-нений. Если нет, то
следует признать, что
общечеловеческая история - миф, и все события прошлого и настоящего трактовать в
парадиг-мах Шпенглера
или Боаса. Если да, то необходимо, во-первых, вы-делить эти векторы, а вовторых,
исследовать причины и
механизмы долгосрочной последовательности (векторности) исторических из-менений.
В последующих разделах настоящего очерка приведены де-тальные аргументы в пользу
положительного ответа
на этот вопрос: история векторна. Завершая же краткий обзор, отмечу, что в
начале XXI века картина прошлого
выглядит гораздо более многомерной и вместе с тем запутанной, чем столетием
ранее.
Одни в этой связи печалятся о кризисе исторической науки, другие с восторгом
говорят о раскрывающемся
многоцветье исто-рии. В 2000 году на представительной научной конференции утверждалось:
историческая
наука переживает благоприятнейший период, творческая фантазия историков
раскрепощена и их главный девиз в
III тысячелетии - "чтобы не было скучно!". По свидетельству уча-стника
конференции [Сапронов М.В., 2001],
данный тезис, развер-нуто изложенный на пленарном заседании, не вызвал
возражений ни на секциях, ни в
кулуарах.
Автору этих строк уже доводилось писать о том, что в постне-классической
парадигме истинностная гносеология
уступает место модельной: установка на субъектность и взаимодополнительность
знания сопряжена с творческой
атмосферой и более терпимыми от-ношениями в науке, в политике и в обыденной
жизни [Назаретян А.П., 1995].
Но за пределами некоторой меры "постмодернистский" подход, как и всякий иной,
становится
саморазрушительным.
Сосредоточившись исключительно на игровой стороне работы ("чтобы не было
скучно") и превратив историю в
беллетристику, ученые утеряют инструментарий для построения реалистических
сценариев и эффективных
стратегий. Опустевшую нишу быстро займут теологи, астрологи и прочие люди, свято
верящие в истин-ность
своих суждений. И произойдет это в эпоху глобальной неус-тойчивости, когда ценой
за дисфункциональные
модели и решения может стать... сама история: не научная дисциплина, а
четырехмил-лиардолетняя эволюция
жизни на Земле.
Я думаю, что постмодернизм, оставаясь ориентиром в гносео-логии, в
онтологическом плане безнадежно
устарел. Во всяком слу-чае, если векторность мировой истории будет доказана, то,
как бы мы ни относились к
данному обстоятельству, станет бессмысленным отрицать возможность эволюционной
иерархизации культурных,
равно как биологических или физических структур. И мы увидим далее, почему отказ
от культурного и прочего
релятивизма не уп-раздняет творческую многомерность научных подходов и идей, но
обеспечивает
организационные рамки как для роста их разнообра-зия, так и для исторического
самоопределения эпохи.
2.3. Три вектора эволюции: эмпирические обобщения
Эволюция - это изменение от неоп-ределенной бессвязной однородности к определенной
взаимосвязанной разнородно-сти путем... дифференциации и интеграции.
Г. Спенсер
С тех пор, как понятие прогресса было, по сути, дискредитировано, никто не
осмеливается спросить, что
же такое чело-веческая история в целом.
В. МакНейл
Существует только одна культурная реальность, которая не сконструирована
произвольно, -
общечеловеческая культура, охватывающая все периоды и регионы.
Р. Лоуи
Американский социолог Р. Карнейро, упрекая своего коллегу Дж. Стюарта в
чрезмерной робости эволюционных
обобщений, сравнил его с человеком, который замечает, что каждая отдельная река
течет сверху вниз, но не
осмеливается заключить, что все реки текут именно в таком направлении [Carneiro
R.L., 1974].
Это остроумное сравнение, добавим от себя, страдает только од-ним недостатком.
То, что вода естественным
образом устремляется вниз, признать нетрудно, поскольку это отвечает нашему
обыденному опыту и
производной от него физической интуиции. Гораздо труднее согласить-ся, что река
истории, в каком-то смысле,
направлена противоположно - это входит в видимое противоречие и с повседневными
наблюдениями, и с
известными со школьных лет законами физики. Тем более что и исто-рические факты
в данном отношении
довольно противоречивы.
Попытки прогрессистов представить человеческую историю как последовательное
восхождение "от худшего к
лучшему" чаще всего ока-зывались неудачными спекуляциями. Как мы уже видели, нет
вразуми-тельных
доказательств того, что люди от эпохи к эпохе становились бо-лее счастливыми.
Кто же полагает, будто они
становились все богаче, физически и психически здоровее, все дольше жили и т.д.,
тот просто за-блуждается,
безосновательно перенося тенденции последних двух веков европейской истории на
другие эпохи и регионы.
По убеждению известного историка М. Коэна, специально иссле-довавшего этот
вопрос, до середины XIX века не
прослеживается чего-либо похожего на прогресс в качестве жизни, питания, в
показателях фи-зического здоровья
или продолжительности жизни. Тенденция была, скорее, обратной, так что,
например, европейские горожане XIV
- XVIII веков "относятся к числу самых бедных, голодных, болезненных и короткоживущих
людей за всю историю
человечества" [Cohen M., 1989, p.141].
Но если индустриальная революция в целом изменила положение к лучшему, то далеко
не все эпохальные
перевороты прошлого давали столь же явный эффект. Коэн привел убедительные
доказательства того, что
охотники и собиратели палеолита были здоровее и даже выше рос-том, чем их
потомки после неолитической
революции и вплоть до ХХ века; у них была выше и ожидаемая продолжительность
жизни. Серьез-ные потери,
связанные с переходом от присваивающего к производяще-му хозяйству, подробно
описаны историками и
антропологами.
Превосходство кочевников палеолита объясняется оптимальной структурой физической
активности и питания, а
главное, несравненно меньшей распространенностью инфекционных эпидемий. И дело
не только в отсутствии
скученности характерной для последующих эпох. В палеолите еще не существовало
большинства знакомых нам
вирусов, бактерий и микробов - побочных продуктов оседлого скотоводства (в
результате мутации
микроорганизмов, паразитировавших на животных), которые терроризируют
человечество в последние десять
тысяч лет [Cohen M., 1989], [Karlen A., 1995], [Diamond J., 1999].
Как тут не усмотреть в естественной первобытной жизни библей-скую идиллию, а в
неолитической революции -
изгнание из рая. Как не возмутиться грехопадением предков, позволивших Дьяволу
заманить се-бя в ловушку
оседлости, а затем государства и прочих прелестей совре-менного мира. Может
быть, река истории
действительно течет, как вся-кая нормальная река, по наклонной, и историческая
эволюция по суще-ству
аналогична "эволюции" реки от истока к устью?
Такие вопросы мы далее внимательно рассмотрим. Пока же, во из-бежание
недоразумений, отмечу только, что
упомянутая выше ожидае-мая продолжительность жизни не тождественна ее реальной
продолжи-тельности.
Коэн, которого можно отнести к когорте ученых певцов пер-вобытности, старательно
обходит проблему насилия.
Но и он, изредка переходя от данных археологии к данным этнографии, вынужден
при-знать, что даже в мирных
племенах "обычное количество убийств на душу населения удивительно велико"
[Cohen M., 1989, p.131].
Внимательнее анализируют эту сторону дела профессиональные этнографы и
антропологи. Во вводном очерке
цитировались слова Дж. Даймонда о том, что большинство людей в палеолите умирают
не есте-ственной
смертью, а в результате преднамеренных убийств. К фактиче-ским данным и выводам
этой книги [Diamond J.,
1999], посвященной сравнительной истории общес
...Поділитися у соцмережах
