Жанр: Социология и антропология
...екризисных
систем", которые вне этой модели четко не отслеживаются, хотя (см. раздел 2.7)
ин-туитивно угадываются
исследователями эволюции.
Сама по себе категория устойчивости здесь мало что решает, поскольку примитивные
системы, как правило,
устойчивее сложных, в чем легче всего убедиться, просто сравнив длительность
сущест-вования различных
биологических видов или различных типов со-циальной организации. Единая же шкала
эффективности
антиэнтро-пийных механизмов (безотносительно к конкретной системе и кон-кретной
обстановке) может
выстраиваться по уровню неравновесия со средой, на котором удается
стабилизировать состояние системы.
Общество, успешно преодолевшее эволюционный кризис, достигает устойчивости на
более высоком уровне
неравновесия; в этом кон-центрируется весь комплекс относительных преимуществ и,
соот-ветственно,
недостатков "послекризисной" культуры по сравнению с "докризисной".
Как отмечал И. Пригожин [1985], равновесие слепо, а нерав-новесие становится
"зрячим". Неравновесное
состояние дает систе-ме "зрение", которое помогает избегать уравновешивания со
средой. Чем выше уровень
устойчивого неравновесия, тем отчетливее выра-жены качества субъектности и
субъективности, а "удаление от
есте-ства" - это возрастающая роль человеческой воли, идеальных обра-зов, мыслей
и планов в совокупной
детерминации мировых процес-сов.
Оглядываясь в прошлое, можно проследить, как последова-тельно возрастал удельный
вес событий,
происходящих в субъек-тивном ("виртуальном") мире, по отношению к событиям в
мире физическом ("массэнергетическом").
Художественные образы, ре-лигиозные и философские учения,
научные открытия и бред
полубе-зумных фанатиков оказывали все более значительное влияние на ход
материальных процессов,
превосходя по масштабу последствий (ко-торые определимы даже по энергетическим
показателям) землетрясения,
цунами, падения метеоритов и прочие природные катаклиз-мы. Эта
результирующая общеисторическая
тенденция - парафраз того, что Э. Леруа, П. Тейяр де Шарден и В.И. Вернадский
назвали становлением
ноосферы, а здесь обозначено как удаление от естест-ва...
Обратим внимание на ряд решающих отличий социально-синергетической модели от
идеологических,
позитивистских и функционалистских концепций развития.
Во-первых, прогресс - не цель и не путь к конечной цели, а средство сохранения
неравновесной системы в фазах
неустойчиво-сти. "Апостериорно" отслеживаемая векторность развития не явля-ется
следствием заложенных
программ или врожденных человеку стремлений: это последовательность вынужденных
преобразований, каждое
из которых, способствуя решению актуальных жизненных проблем, рождает множество
новых, еще более
сложных проблем.
Во-вторых, это процесс, хотя и кумулятивный, но не аддитив-ный: социологи,
полагающие, что "макроэволюция
есть сумма мик-роэволюций", недооценивают нелинейный характер макроэволюци-онных
изменений,
опосредованных драматическими противоречия-ми и кризисами.
В-третьих, хотя социальная эволюция отчасти является адап-тивным процессом, суть
дела не в том, что
общество адаптируется к окружающей среде, а в том, что оно последовательно
адаптирует внешнюю природу к
своим возрастающим потребностям, а также пе-рестраивает внутреннюю природу
человека в соответствии с его
возрастающими возможностями и последствиями преобразующей деятельности.
В-четвертых, хотя сугубо внешние и внутренние факторы влияют на ход
эволюционного процесса, решающую
роль в его на-правлении играют спровоцированные неустойчивости - последствия
собственной дезадаптивной
деятельности общества. Во многих слу-чаях там, где некоторые исследователи
усматривали результаты
природных катаклизмов или внутренне не обусловленные всплески энергии,
синергетическая модель помогает
увидеть разбалансировки в системе культуры, предкризисные процессы или,
наоборот, ответы культуры на
антропогенные кризисы. В частности, собранный нами фактический материал
подтверждает наличие причинной
связи между демографическими и технологическими процессами, о которой, несколько
примитивизируя Дж.М.
Кейнса [1922], пишут многие социологи, однако заставляет переставить акценты. Не
демографический рост
"толкал" технологические развитие (ср. [Boserup E., 1965], [Клягин Н.В., 1999],
[Ганжа А.Г., 2000]), а напро-тив,
новые технологии создавали предпосылки для роста населения. Это одна из форм
экологической агрессии,
свойственной живому веществу: при благоприятных условиях популяция, численно
увеличиваясь, захватывает
жизненной пространство.
Наконец, в-пятых, провоцирование неустойчивостей - не слу-чайный сбой в
нормальной жизнедеятельности
общества, а имма-нентное свойство поведения. Синергетика, высвечивающая в любом
предмете спонтанную
активность, альтернативна гомеостатическим моделям, в том числе их
модернизированной версии, построенной
на принципе "максимизации потребления". Чем выше уровень устой-чивого
неравновесия (и, соответственно, чем
более явно выражено качество субъектности), тем сильнее утомляемость от
однообра-зия. У человека как самой
неравновесной из известных нам устойчи-вых систем тяга к "бескорыстному"
уклонению от устойчивых состояний
отчетливо представлена потребностно-мотивационными и эмоциональными
особенностями психики.
Поскольку этот аспект имеет прямое отношение к прогнозиро-ванию и предупреждению
кризисогенных действий,
рассмотрим его подробнее.
2.8.2. Синергетический и психологический аспекты социаль-ного конфликта, или:
почему так трудно
избавиться от войн?
Все, все, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья...
А.С. Пушкин
Долгий мир зверит человека.
Ф.М. Достоевский
Все зло в мире происходит от скуки.
Ф. Верфель
Наши самые крупные конфликты имеют до смешного мелкие мотивы и причины.
М. Монтень
Человечество не потому... постоянно гото-во к борьбе, что разделено на партии,
враждебно противостоящие друг
другу; оно структурировано именно таким образом потому, что это представ-ляет
раздражающую ситуацию,
необходимую для разрядки социальной агрессии.
К. Лоренц
То, что активность, обычно направленная на решение пред-метных задач, имеет для
организма самостоятельное
жизненное зна-чение, было обнаружено сравнительно недавно [Hunt Mc.V.J., 1971],
[Симонов П.В., 1975]. Это
открытие заставило решительно пере-смотреть гомеостатические подходы,
доминировавшие прежде в биологии,
физиологии, психологии и социальных науках.
Специальными наблюдениями и экспериментами выявлен особый тип потребностей и
мотивов, которые названы
функциональ-ными. Это надситуативные и несводимые к предметным потребно-стям
стремления к активности
как таковой. Они образуют основу мотивационной сферы, обычно не осознаются и
развиваются в про-цессе
фило- и онтогенеза вместе со всей психической системой, со-ставляя антипод
стабилизирующих потребностей.
Так, стабилизирующая потребность организма в самосохране-нии дополняется
потребностью в физическом
движении; потреб-ность определенности образа - потребностью впечатлений; потребность
оптимизации
самооценки - потребностью общения. Грубо го-воря, человек желает безопасности,
физического, психического и
социального покоя и, вместе с тем, длительный покой душевно утомляет его,
усиливает внутреннее напряжение,
тягу к острым впе-чатлениям и эмоциям. Пушкинские строки: "Есть упоение в бою, /
У бездны мрачной на краю"
[Пушкин А.С., 1954, с.357] - не гипербо-ла. Подобные признания изобилуют в
художественной литературе и
согласуются с данными психологов.
Логично предположить, что и закон возвышения потребно-стей, краса и бич
человеческого существования,
производен от ис-конного мотивационного противоречия, которое выражено эмоциональной
амбивалентностью.
"Отрицательные" эмоции составляют необходимую предпосылку эмоций "положительных"
, так что "у человека
существуют неосознаваемые влечения к получению... от-рицательных эмоций... и эти
влечения в
трансформированном виде широко проявляются в человеческом поведении"
[Файвишевский В.А., 1978, с.433].
Данные современной психологии и физиологии не оставляют сомнения в том, что
живому существу необходимо
периодически испытывать все те эмоции, способность к которым заложена в
структуре организма. При
длительном отсутствии какого-либо пе-реживания усиливается субъективный
дискомфорт, побуждающий к поиску
соответствующих раздражителей и к провоцированию под-ходящих ситуаций.
Сказанное в полной мере относится и к человеку с его бога-тейшей эмоциональной
палитрой. Обратившись к
красивой формуле классика: "Человек рожден для счастья, как птица для полета", -
приходится основательно ее
подпортить. При огромном многообра-зии индивидуальных вариаций, человек "рожден"
и для радости, и для
печали, и для страха, и для злости... Отчасти (но только отчас-ти!) нас спасает
противоестественная лабильность
психического ап-парата, обеспечивающая несравненно бoльшую, чем у высших животных,
способность к
компенсаторным переживаниям - посредст-вом воображения, коммуникации, ритуала,
творческой игры значениями
и образами.
К концу 70-х годов удалось в основном раскрыть нейрофизио-логические механизмы
влечения к таким
психическим состояниям, которых, как прежде было принято считать, нормальный
субъект из-бегает.
Обнаружены комплексы нейронов, которые ответственны за эмоции ярости, страха и
т.д. и которые (как и все
прочие нейроны) нуждаются в периодическом возбуждении. При длительной депривации
порог их возбудимости
снижается, и поведенчески это прояв-ляется в бессознательном провоцировании
стрессовых ситуаций
[Файвишевский В.А., 1978, 1980], [Лоренц К., 1994].
Как снижение порога возбудимости определенных нейронов выражается в поведении,
К. Лоренц демонстрировал
на примере обостряющегося полового инстинкта голубя в клетке. Сначала самец
реагирует только на самок
своей по-роды, игнорируя остальных. После нескольких дней отсутствия адекватной
партнерши он начинает
ухаживать за самкой другой породы; еще через не-сколько дней исполняет свои
поклоны и воркованье перед
чучелом голубя, по-том - перед смотанной в узел тряпкой, а через несколько
недель одиночества токует даже на
пустой угол клетки.
Другой эксперимент демонстрирует более неожиданное обстоятельство: у высших
животных поисковая
активность, не обусловленное предметными ну-ждами стремление к опасности
актуализуется даже при
идеальных объективных условиях.
Колония крыс помещалась в камеру с многочисленными отсеками - "комнатами", в
которых имелись предметы
для удовлетворения всех вообрази-мых предметных потребностей: еда, питье,
половые партнеры и т.д. Была
пре-дусмотрена даже комната для развлечений с лесенками, манежами, беличьими
колесами, педалями,
вызывающими технические эффекты. В одной из стен ка-меры находилась дверь,
ведущая в неисследованное
пространство, и именно от-ношение животных к этой двери интересовало ученых.
Отдельные особи стали проявлять к ней нарастающее внимание вскоре после того,
как комфортабельная камера
была полностью освоена. Это не было похоже на праздное любопытство. Участившийся
пульс, усиленное
мочеиспус-кание, вздыбленная шерсть, хаотические передвижения вперед-назад
явственно свидетельствовали о
сильном стрессе, испытываемом каждой из "заинтригован-ных" крыс с приближением к
загадочному объекту и
особенно - при первых попытках проникнуть за дверь. Налицо был тот самый
"бескорыстный риск", который
демонстрируют млекопитающие и птицы и который имеет долгосроч-ное
приспособительное значение для
популяции, но конкретным особям может стоить жизни [Ротенберг В.С., Аршавский
В.В., 1984].
Главное здесь - не сам факт индивидуального риска (нечто внешне по-хожее
происходит и в муравейнике), но
строго регистрируемые симптомы пе-реживания, мотивационного конфликта,
свидетельствующего о сложности
по-требностной иерархии высших животных и наличии надситуативного мотива.
В свете зоопсихологических наблюдений такого рода совсем ущербными выглядят
"телерациональные" схемы
человеческого по-ведения, трактующие мотивацию индивидов, групп и обществ через
механизм "снятия
напряжения" (tension-reduction theories) или ре-шения утилитарных задач (Homo
oeconomicus), сводящие причины
политических событий к хозяйственным факторам ("политика есть концентрированное
выражение экономики").
Модели, игнорирую-щие фундаментальную непрагматичность человеческой мотива-ции,
часто математически
стройны и красивы. Но, как правило, они оказываются прогностически бесплодными
и, что еще важнее, непродуктивными
в рекомендательном плане.
Хрестоматийный пример - не оправдавшиеся надежды на то, что войну удастся
искоренить, ликвидировав
монархический строй (И. Кант), частную собственность (Ж.Ж. Руссо, К. Маркс) или
боль-шие города (П.
Кропоткин). Опыт ХХ века подтвердил, скорее, про-гнозы философов и психологов,
указавших на
функциональную по-доплеку военных конфликтов (Гегель, Ф. Ницше, З. Фрейд, К. Лоренц).
Серьезные основания для сомнения в достоверности "пред-метных" концепций войны
содержат также новые
данные истории, археологии и этнографии [Clastres P., 1971], [Першиц А.И. и др.,
1994]. Прежде всего, они не
оставляют сомнения в том, что военные конфликты сопутствовали человечеству с
незапамятных времен.
Еще в начале 70-х годов выдающийся психолог и философ Э. Фромм [1994] доказывал,
что феномен войны
восходит к образова-нию первых городов-государств с характерным для них
разделением на социальные классы
(рабовладением). В том же уверяли нас пре-подаватели марксистско-ленинской
философии: причина войны -
классовая эксплуатация. Сегодня уже ясно, что свирепые вооружен-ные столкновения
между племенами
систематически происходили задолго до возникновения городов, монархов и частных
собственни-ков. И, как уже
отмечалось в разделе 2.3, чем более примитивны и сходны между собой
соприкасающиеся культуры, тем
меньше дета-лей достаточно для возбуждения взаимной ненависти.
При этом грабеж и даже оккупация жилищ истребленных или успевших бежать врагов
отвергается системой
анимистического мышления (чужие предметы способны мстить за своих хозяев), которая
требует уничтожения
захваченного имущества и допускает единственный трофей - отрезанные вражьи
головы или скальпы.
Интенсификация же боевых действий происходит как в голодные годы, так и в
периоды удачной охоты и
обильной добычи. В первом случае, вероятно, преобладают предметные мотивы -
борьба за охотничьи угодья, - а
во втором - сугубо функциональные: энергия требует выхода, хочется напряжений,
приключений и подвигов.
Еще более парадоксальные (с точки зрения твердокаменного материалиста)
результаты получаются при
сопоставлении частоты силовых конфликтов в различных эколого-географических
зонах. Так, этнограф А.А.
Казанков [2002], проанализировав впечатляю-щий массив данных по африканскому,
австралийскому и
североаме-риканскому континентам, выявил отчетливую положительную связь между
экологической
продуктивностью среды и интенсивностью межплеменной агрессии. В природно
изобильных регионах племена
проявляют бoльшую склонность к взаимной агрессии, чем в суровых условиях
полупустыни.
Автор подчеркивает, что такая связь обнаружена только у пер-вобытных людей, но в
экономически более
развитых сообществах она не прослеживается: например, уже скотоводы полупустыни,
в отличие от охотниковсобирателей,
по уровню межобщинной агрес-сии не уступают жителям экологически
продуктивных областей. Он
объясняет это возросшей сложностью, опосредованностью причин-ных факторов и,
соответственно, меньшей
зависимостью от эколо-гических условий аграрных и индустриальных обществ по
сравне-нию с
палеолитическими.
Приведенные факты трудно уложить в концепции, сводящие причину военных
конфликтов к "предметным" -
прежде всего, эко-номическим факторам. По всей видимости, задачи, связанные с
при-своением чужой
собственности, которые после неолита выдвину-лись на передний план, в
действительности как бы
напластовыва-лись на исторически исходные, функциональные мотивации войны.
Впрочем, мы обнаруживаем
это и по современным наблюдениям (см. раздел 2.7), и по описаниям историков.
Упоминавшаяся в предыдущем разделе В. Маттерн отмечает, что для римлян
"международные отношения были
не столько разно-видностью сложной шахматной игры в борьбе за новые приобретения,
сколько грубой
демонстрацией военного превосходства, агрес-сивных намерений и запугиванием
противника. Они вели себя на
международной арене подобно героям Гомера, гангстерам или бан-дитским
группировкам, безопасность которых
зависит от их готов-ности совершить насилие" [Mattern S., 1999, p. XII].
Известный французский исследователь средневековых войн Ф. Контамин [2001]
классифицировал вооруженные
конфликты по характерным причинам. Только последнюю из семи позиций зани-мают
"войны экономические -
ради добычи, овладения природными богатствами или с целью установления контроля
над торговыми пу-тями и
купеческими центрами" (с.323).
А вот показательная выдержка из статьи российского историка Е.Н. Черных [1988,
с.265]. "Монгольские
завоеватели, ведомые Чин-гисханом и Батыем, тащили бесконечное множество взятых
в бою и утилитарно
совершенно бесполезных трофеев. Они мешали быстро-му продвижению войска, и их
бросали, чтобы пополнить
свои бес-конечные богатства во вновь покоренных городах. Сокровища эти только в
относительно малой доле
достигали своей центрально-азиатской "метрополии". В конце XIV и в XV веках люди
по Монго-лии кочевали по
преимуществу все с тем же нехитрым скарбом, что и накануне мировых завоеваний".
Похожие соображения приводят исследователи Крестовых по-ходов, Конкисты и прочих
масштабных военных
авантюр. Все это наглядные свидетельства "самоценности движения": процессы боя,
захвата и грабежа с их
спектром эмоциональных переживаний для субъекта оказываются привлекательнее, чем
предметные результаты.
Приоритет процесса деятельности над ее предметной целью характерен для
человеческой мотивации и в не
столь драматическом контексте. Функциональные потребности опредмечиваются в
стра-тегических и тактических
задачах и тем самым рационализуются, а душевная гармония во многом зависит от
согласования предметных и
функциональных мотивов. Но всякое усилие требует сопротив-ляющейся среды
(физической, информационной
или социальной), и, что для нас здесь особенно важно, если оно ощущается как
недоста-точное, возникает
бессознательное стремление обострить конфликт.
Исследователи регулярно обнаруживают соответствующие явления и в больших, и в
малых контактных группах, и
даже в животных сообществах.
В аквариум, разделенный прозрачным стеклом на две просторные "квар-тиры",
помещали по паре разнополых
рыб. Семейная гармония сохранялась за счет того, что каждая особь вымещала
здоровую злость на соседе
своего пола: почти всегда самка нападала на самку, а самец на самца.
Далее ситуация развивалась до смешного человекоподобно. "Это звучит как шутка,
но... мы часто замечали, что
пограничное стекло начинает зарастать водорослями и становится менее прозрачным,
только по тому, как самец
начи-нает хамить своей супруге. Но стоило лишь протереть дочиста пограничное
стекло - стенку между
квартирами - как тотчас же начиналась яростная... ссора между соседями,
"разряжающая атмосферу" в обеих
семьях" [Лоренц К., 1994, с.61].
Психологи, занимающиеся терапией семейных конфликтов (у людей, ра-зумеется),
заметили, что очень часто,
вопреки рациональным объяснениям суп-ругов, периодические вспышки конфликтов
бессознательно желаются и
служат сохранению устойчивости семьи. В группах, надолго изолированных от
осталь-ного общества, люди со
временем испытывают психическое состояние, которое названо экспедиционным
бешенством. Оно выражается
тем, что каждая незна-чительная деталь в поведении ближайшего друга провоцирует
слепую ярость и трудно
контролируемую агрессию. При формировании долгосрочных экипажей психологи не
только предупреждают о
неизбежности таких симптомов, но и обучают специальным приемам для их
предотвращения и преодоления
[Божко А.Н., Городинская В.С., 1975].
Функционально обусловленные конфликты между людьми от-личаются от таковых же
между животными тем, что
требуют почти непременной рационализации в предметных задачах, непрощенных
обидах и прочее. Скажем, с
женой (мужем) ссорятся из-за ее (его) невнимательности или "занудства"; на войну
отправляются, чтобы
обогатиться, освободить Гроб Господень, распространить истинную веру, а заодно и
власть короны, отмстить
неразумным хазарам и т.д.
Конечно, конфликт между супругами может иметь вполне объективные основания, а в
армию могут "забрить", на
фронт от-править по принуждению. Но обсуждаемые здесь ситуации не менее типичны:
многолетняя жизнь "на
грани развода" иногда служит ус-ловием стабильности семьи, обострение
сословного, этнического,
конфессионального конфликта, или объявление войны между госу-дарствами
сопровождается массовым
энтузиазмом.
Упомянутые в разделе 2.7 картины августа 1914 года служат яркой иллюстрацией
сказанного. Анализируя
сложившуюся тогда историческую ситуацию в книге "Критика циничного разума", голландский
историк П.
Слоттердейк указал на "массовый комплекс ка-тастрофофилии" (см. [Человек...
1997]). Конечно, каждый в воображении
своем видел не то грязное безмерное кровопролитие, которое вскоре
наступило, а нечто быстротечное и
упоительно победонос-ное. В моду вошли фразы типа: омоложение, обновление,
самоут-верждение,
очистительная ванна, выведение шлаков из организма, - и они также по-своему
демонстрировали не столько
заинтересован-ность в предметных результатах войны, сколько "функциональную"
тягу к самому интригующему
процессу.
Разумеется, каждая конкретная война обусловлена сложной совокупностью причин.
Нехватка территории,
половых партнеров, энергетических, пищевых ресурсов (в силу демографического
роста или спонтанных
экологических сдвигов) - все подобные мотивы в конкретных случаях способны
играть решающую роль.
Соотноше-ние предметных и функциональных факторов могло бы служить од-ним из
оснований для
классификации войн.
Но на протяжении тысячелетий сменялись хозяйственные ук-лады, рождались,
растворялись и умирали этносы,
государства, ре-лигии и цивилизации, а войны оставались неизменными спутниками
человеческой истории.
Вероятно, они отвечали каким-то глубинным социальным и психологическим
потребностям, и без учета этого обстоятельства
невозможно корректно поставить задачу устранения войны как явления
с политической арены.
Как подчеркивал К. Лоренц [1994], главная трудность в иско-ренении военных
конфликтов определяется
спонтанностью, внут-ренней обусловленностью инстинкта агрессии. "Если бы он был
лишь реакцией на
определенные внешние условия, что предполага-ют многие социологи и психологи, то
положение человечества
было бы не так опасно, как в действительности" (с.56).
Задачу еще более усложняет то, что функциональные потреб-ности, удовлетворяемые
всплесками массового
насилия, не ограни-чены сферой "негативной" мотивации. Война - это не только
агрес-сия, злоба, ярость и страх.
А. Рапопорту [1993, с.88] принадлежит тонкое психологическое наблюдение: "Не
ненависть, а наоборот,
альтруизм, готовность сотрудничать и т.п., возможно, играют важ-нейшую роль в
приспособлении человека к
войне, т.е. в сохранении института войны".
Действительно, армия - не толпа, поддавшаяся эмоциональ-ному импульсу. Взрослый
вменяемый человек,
отправляясь на фронт, не может не понимать, что, прежде всего, рискует собственной
жизнью. Матери и жены,
провожающие близких, понимают это еще лучше. Поэтому здесь далеко не все можно
объяснить актуали-зацией
"инстинкта агрессии", равно как и соображениями "эконо-мического интереса".
Вместе с тем война, особенно на начальной стадии, способст-вует удовлетворению
потребностей в аффилиации
и солидарности, в самопожертвовании и в смысле жизни. Она помогает фрустрированному
человеку
почувствовать себя востребованным, нужным (Роди-не, Королю, Богу, Нации,
Партии), делает мир проще и
понятнее, а эмоциональную жизнь - более яркой.
Без учета этих обстоятельств невозможно уяснить, почему массы будущих жертв
часто демонстрируют в
преддверии военных и революционных бурь энтузиазм "очистительного разрушения",
от которого не всегда
способны удержаться не только политики, но и художники, и философы, и
бытописатели.
Учебники истории переполнены рассказами о войнах и кон-фликтах не потому, что
люди постоянно убивали друг
друга. Но в те годы, когда массового насилия не происходило, летописцы ставили
прочерк, или лаконично
сообщали: "Миру бысть", "Ничему не бысть".
Журналисты во всем мире знают, что "негативная" информа-ция привлекает больше
внимания и выше ценится,
чем "позитив-ная", а интереснее всего то, что связано с человеческими конфликтами.
В 1996 году - последнем
году "первой чеченской кампании" - в России от отравления некачественным
алкоголем погибло в 100 раз больше
людей, чем на войне. Сравнив же площадь газетных по-лос или объем эфирного
времени, посвященных той и
другой теме, мы получим, конечно, не строгое, но наглядное свидетельство того,
насколько война "интереснее"
(только ли журналистам?) прочих со-циальных трагедий...
Одна из самых наивных иллюзий массового сознания - будто люди воюют оттого, что
они разные. Мы ранее
отмечали, и будем возвращаться к тому, что на самом деле причинная связь
противопо-ложна: и в природе
[Лоренц К., 1994], и в обществе предпосылкой конфликта служит одинаковость
субъектов - их потребностей, способностей
и т.д. В преддверии конфликта поверхностные различия драматизируются,
гипертрофируются
сознанием до противополож-ности. Так работает механизм рационализации агрессии,
и чем сла-бее выражены
объективные различия, тем интенсивнее взаимная "ненависть к двойнику".
Психологами и писателями давно
замече-но, что ближнего ненавидят сильнее, чем дальнего, а гражданские войны,
вовлекающие соседей и
близких родственников, протекают ожесточеннее, чем войны межгосударственные и
межплеменные.
?
...Поділитися у соцмережах
