Жанр: Социология и антропология
... проекты
лишь со временем
демонстрировали свои преимущества. Так, ге-лиоцентрическая модель оставалась
довольно беспомощной даже
после Н. Ко-перника. Мало того, что она чудовищно противоречила и повседневному
опыту, и господствующей
идеологии (т.е. ее приверженцев и высмеивали, и сурово на-казывали), но и
небесные явления она объясняла
хуже, чем общепризнанная модель Птолемея. Только после открытия законов И.
Кеплера на ее основе уже
можно было прогнозировать движения планет надежнее, чем по геоцентриче-ской
модели...
Все это показывает, что общее условие эволюции - чередование относи-тельно
спокойных периодов, когда может
накапливаться актуально бесполезное разнообразие, и режимов с обострением, когда
происходит отбор систем,
ус-певших (не стремясь к этому!) накопить достаточный внутренний ресурс. И еще:
понимая стратегическую
пользу избыточного разнообразия, мы могли бы терпимее относиться ко всякого рода
"чудакам", "маргиналам" и
"неприкаян-ным" субъектам, составляющим пока еще не востребованный ресурс
устойчи-вости общества...
o o o
Зарубежные историки и социологи часто указывали на тщет-ность немногочисленных
попыток сформулировать
"законы исто-рии", объясняя это либо свойством объекта, не терпящего генерализаций,
либо пороками
исторического мышления. В СССР такие за-коны были хорошо известны и лихо
излагались на уроках истмата,
попытки пересмотреть, ограничить или дополнить их выглядели по-кушением на
прерогативу классиков
марксизма, а в итоге эта тема стала вызывать такую же аллергию, как и тема
"прогресса".
Сегодня "большинство историков не волнует вопрос, могут ли быть открыты "законы
истории"" [О'Брайен П., 2002,
с.22]. Социо-логов же этот вопрос по-прежнему не оставляет равнодушными
[Carneiro R., 1974], [Snooks G.D.,
2002], [Sanderson S.K., 2003], хотя и в социологии приемлемость и допустимая
масштабность содержа-тельных
обобщений остаются предметами спора.
Можно ли сказать, что в этом разделе и вообще в этой книге речь шла о "законах
истории"? Думаю, это во многом
зависит от ус-ловностей и от авторского честолюбия.
Например, то, что на протяжении всей известной нам истории человечества,
биосферы и Метагалактики
изменения были направ-лены от более вероятных (равновесных) к менее вероятным
состоя-ниям, уместнее
обозначить не как "закон", а как "эмпирическое обобщение". Этот эффект следует
объяснить на основании других
законов, избегая "умножения сущностей". В свою очередь, из него можно вывести
осторожные предположения о
будущем, но нельзя уверенно заключить, что так будет всегда. То же касается
детализа-ции векторов на
биологической и социальной стадиях.
Вывод о том, что условием качественного развития систем ста-новятся, как
правило, эндо-экзогенные (в том
числе антропогенные) кризисы, если он будет подтвержден дальнейшими
исследованиями, приближается к
статусу синергетической "закономерности". То, что кардинальное разрешение
антропогенных кризисов всегда
достига-лось очередным удалением социоприродной системы от естествен-ного
(равновесного) состояния, -
скорее, историческое "наблюде-ние", подтверждающее более универсальные выводы, а
также гипо-тезу техногуманитарного
баланса. Последняя, в той мере, в какой она достоверна, может
претендовать на статус
полновесного соци-ально-исторического закона.
Закон необходимого разнообразия (закон Эшби) и закон иерар-хических компенсаций
(закон Седова) имеют
более высокий обще-эволюционный ранг: они описывают механизмы конструктивных и
деструктивных изменений
в сложных системах любой природы. Правило избыточного разнообразия является
одним из их следствий,
подтверждаемых наблюдениями. Оно хорошо согласуется с еще од-ним эмпирическим
обобщением, которое
антропологи назвали зако-ном эволюционного потенциала: чем более
специализирована и адаптирована система
к определенной стадии эволюции, тем ниже ее способность к переходу в следующую
стадию [Sanderson S.K.,
2003].
Очень высокий статус могут получить энергоинформационная зависимость:
способность системы к
целенаправленному использо-ванию энергии пропорциональна богатству
информационной моде-ли, - а также
формализованный механизм конструктивных решений путем выхода в концептуальную
метасистему. Они
помогают по-нять, почему было возможно эволюционное "творчество" природы, и
каким образом человек в
принципе способен решать нерешаемые (в рамках прежней модели) задачи, выбираясь
из глухих эволюци-онных
тупиков.
В целом для нашей темы важно, разумеется, не столько сопос-тавление статусов и
рангов, сколько применимость
полученных вы-водов и обобщений для основательного анализа принципиальных
проблем современной
глобалистики.
Очерк IV
Возвращаясь в будущее
4.1. Двадцать первый век, загадочный и драматичный
Пророк огорчает народ и власть, а лже-пророк радует их.
Иезекииль
Будущее не может быть лучше настоя-щего... Если грядущий мир выглядит отредактированной
копией
мира нынешнего, на-сторожитесь: перед вами очередная утопия!
В. Гарун
В игре жизни и эволюции за столом присутствуют три игрока: люди, природа и
машины. Я готов активно
подыгрывать при-роде, но подозреваю, что сама природа по-дыгрывает машинам.
Дж. Дайсон
Ничто не стареет так быстро, как буду-щее.
С. Лем
Вернувшись к паллиативам XXI века, описанным в разделе 1.2, и используя
обобщения, полученные в Очерках II
и III, можно уже высказать ряд более или менее определенных суждений. Глав-ное
из них состоит в том, что на
протяжении этого столетия плане-тарной цивилизации предстоит либо очередной,
причем беспример-ный по
крутизне виток "удаления от естества" (что во всех перелом-ных эпохах
обеспечивало преодоление
антропогенного кризиса), ли-бо столь же беспримерный по масштабу обвал.
Следовательно, "ро-мантические"
сценарии деструктивны, а конструктивные стратегии связаны с какими-то вариантами
"прогресса".
Что же это может означать на деле? Попробуем отследить па-раметры оптимального
(сохраняющего) сценария,
продолжив пять сопряженных векторов, которые, как мы видели, пронизывают социальную
историю и
предысторию: рост технологического потенциа-ла, численности населения,
организационной сложности,
информа-ционной емкости интеллекта и качества внутренних регуляторных
механизмов.
1
Развитие технологий предполагает все более масштабное и проникающее управление
естественными
процессами, обеспечивае-мое инструментальным опосредованием. Эта историческая
тенден-ция согласуется с
прогнозами об усиливающемся контроле над био-сферой и вторжении в самые интимные
основы человеческого
бы-тия, а также о переносе интеллектуальных процессов на искусствен-ные носители
(см. раздел 1.2). Но,
признав, что все это составляет необходимое условие сохранения цивилизации в XXI
веке, мы те-перь уже
можем аргументированно возразить мрачным пессимистам и, я бы сказал, болезненным
оптимистам,
предрекающим (кто с ужа-сом, а кто и с восторгом) вытеснение или истребление
людей сверх-разумными
роботами.
В Очерке II показано, как человеческий разум последователь-но, через
катастрофические ошибки и творческие
прозрения, пости-гал уроки самоограничения, сохраняя приобретенный опыт в наследуемых
кодах культуры.
Совершенствование механизмов контроля над агрессивными импульсами было
обусловлено прагматикой антиэнтропийной
активности (закон техно-гуманитарного баланса) в нелинейном
сопряжении с ростом
инструментального потенциала и масштаба отражаемых причинных связей и, пройдя
стадию жестоко-го отбора,
оказывалось во многом необратимым.
Изучая эволюционные метаморфозы, мы убеждаемся, что на-звать интеллект человека
"естественным" можно
лишь с очень су-щественными оговорками. Его материальную основу составляет
белково-углеводный субстрат
(мозг), и он частично ориентирован на удовлетворение физиологических (хотя
культурно преобразован-ных)
потребностей - этими двумя обстоятельствами исчерпывается принципиальное
сходство между интеллектом
человека и интеллек-том дикой обезьяны или дельфина.
Вместе с тем, согласно экспериментальным данным и наблю-дениям, "опосредованный
характер носят не только
сложные, но и традиционно считавшиеся элементарными психические процессы"
[Венгер Л.А., 1981, с.42], т.е. по
содержанию и механизмам все пси-хические акты у человека насквозь опосредованы
интериоризован-ными
социальными связями и, таким образом, являются продуктами и событиями культуры.
Проще говоря, мышление,
память, воспри-ятия, ощущения современного человека суть давно уже явления искусственные.
Может ли психика, изменяя материальный субстрат, утерять эволюционный опыт и
забыть свою историю? Что
заставляет ду-мать, будто высокоразвитый "искусственный" интеллект с грандиозными
инструментальными
возможностями, когнитивной сложно-стью и способностью предвосхищать отдаленные
последствия пове-дет
себя, как примитивный агрессор, ориентированный на сиюми-нутную выгоду?
Вероятно, в этих опасениях проявляется атавистический страх перед двойником,
сохранившийся у нас от
палеолита, причем прояв-ляется и в прямой, и в инверсивной формах. Инверсивная
форма - хорошо известная
психологам защитная самоидентификация с ис-точником страха. Подобно тому, как
многие узники фашистских
концлагерей начинали влюбляться в эсэсовцев и подражать им [Bet-telheim B.,
1960], футуролог бессознательно
замещает образ Ужас-ного Робота-убийцы образом Прекрасного Робота-могильщика.
Эти человеческие страхи,
агрессивные настроения и их клинически пре-вращенные формы могут представить
гораздо большую опасность
для цивилизации, чем мифическая антропофобия электронного интеллекта.
Напомню, Г. Моравек и Б. Джой - программисты высочайше-го класса - уверены в
невозможности имплантировать
в интеллекту-альную программу "азимовские" алгоритмы морали (см. раздел 1.2),
но, видимо, полагают само
собой разумеющимся, что подобные ог-раничители могут быть вписаны только извне.
Между тем итоги на-шего
исследования показывают, что интеллект способен вырабаты-вать механизмы
самоконтроля. И позволяют
считать сократовскую формулу "Мудрому не нужен закон - у него есть разум"
безотноси-тельной к материальной
форме субъекта, и тем более актуальной, чем выше уровень интеллектуального
развития. Если в обществен-ном
сознании, со своей стороны, не возобладают луддитские на-строения, то
правдоподобным представляется
сценарий сохраняю-щего симбиоза, без которого не может обойтись биологически
сла-беющее человечество, по
вектору дальнейшей "денатурализации" социоприродных систем.
Это, с одной стороны, решающий этап превращения биоты в подсистему планетарной
цивилизации (см. раздел
3.2), а с другой - искусственное самоконструирование носителя интеллекта.
Исполь-зуя термин, предложенный
Л.В. Лесковым [1994], можно сказать, что развитие генной инженерии,
искусственных механизмов репро-дукции
человека и симбиотических процессов обусловит превраще-ние вида Homo sapiens в
качественно новый
надбиологический вид Homo sapiens Autocreator - Человек разумный Самосозидающий.
Как психолог я считаю огорчение нормальной реакцией наше-го современника на
такой прогноз, а истерию и тем
более восторги по поводу "грядущего киборга" или превращения природы в "окружающую
среду" - признаками
душевного неблагополучия. Но про-гнозирование в такой переломной эпохе требует
отвлечения от эмоциональных
оценок и следования максиме Гераклита: "Не мне, но Логосу внимая".
Перспектива усиления
искусственного начала на-столько соответствует общеэволюционной тенденции и,
главное, так явственно
подсказывается обостряющимися экзистенциальными проблемами (накопление
генетического груза и т.д.), что
альтерна-тиву ей, судя по всему, мог бы составить только окончательный крах
планетарной цивилизации.
Сказанное имеет отношение и к вопросу о дальнейшем демо-графическом росте.
То, что в ближайшие десятилетия он продолжится, надо при-нять как данность, а
то, что ко второй половине века
количество на-селения стабилизируется - как оптимистический прогноз. В предыдущих
очерках обстоятельно
показано, почему некорректен посту-лат о предельной демографической вместимости
планеты: он осно-ван на
опрометчивом превращении "промежуточных переменных" (технологии, социальной
организации и психологии) в
константы, тогда как в действительности динамика этих переменных исключает
абсолютные ограничения на
потенциальную населенность. Потреб-ление способно расти при сокращении затрат и
разрушительных эффектов,
что подтверждают теоретические модели, исторический опыт, а также
расчеты, выполненные с учетом
динамических пара-метров [Тарко А.М. и др., 1999], [Вайцзеккер Э. и др., 2000].
Кроме того, заново
переосмыслить проблему демографического роста, ве-роятно, заставят перспективы
денатурализации
интеллектуального субъекта, а также освоения космоса.
В начале 60-х годов энтузиасты предсказывали, что лет через двадцать на Луне
будут строиться
кардиологические санатории, по-скольку сниженная гравитация должна
благоприятствовать работе ослабленного
сердца. Разочарование росло по мере того, как выяс-нялось, что пребывание в
космосе (не говоря уже о
стартовых и про-чих перегрузках) сопряжено с такими стрессами, которые не
перено-сит безболезненно даже
хорошо тренированный организм. К концу ХХ века разговоры о лунных городах и
марсианских парках в науч-ном
сообществе выглядели бы неприличными. Но, конечно, ситуа-ция может в корне
измениться при искусственном
конструировании телесных свойств.
Наконец, симбиоз белкового и электронного носителей созна-ния способен коренным
образом изменить
фундаментальные демо-графические критерии. Например, С.Н. Гринченко [2002]
полагает, что в последующем
рост населения продолжится увеличением чис-ленности не людей как таковых, а
"элементарных единиц" интегрированной
социальной системы, включающей людей, системную па-мять и операторов
системной памяти.
Вероятно, это надо понимать так, что "демографический рост" обеспечит умножение
роботов?
Формулировки автора выглядят несколько туманными, но не станем роптать: с
приближением к
полифуркационной фазе почти невозможно описывать гипотетические реалии будущего
на языке настоящего...
Проблемы организационной сложности и ее дальнейшего рос-та вызывают еще более
острые теоретические и
практические колли-зии, поскольку они связаны с перспективой растворения
государств, национальных и
региональных культур и прочих оснований макро-групповой идентичности.
"Будут ли когда-нибудь отмирать национальные культуры? И если им предназначено
отмереть, увидим ли мы,
наконец, образ хо-рошего общества? Или это будет новый ад роботизированного
одно-образия?" - так
формулирует вопросы американский социолог И. Валлерстайн [2001, c.147]. Ю.В.
Яковец [2002] относится к такой
перспективе крайне негативно и считает вопрос о том, смогут ли ло-кальные
цивилизации противостоять
унифицирующему потоку гло-бализации, главным для футурологов.
Существенную помощь в концептуальных и идеологических спорах на эту тему
способен оказать общесистемный
закон иерархи-ческих компенсаций (закон Седова - см. раздел 3.3). Учитывая зафиксированные
этим законом
соотношения, логично ожидать, что совокупный рост социокультурного разнообразия
будет сопровож-даться его
ограничением по каким-то базовым параметрам, наряду с ограничением естественного
биоразнообразия.
Здесь уместно еще раз подчеркнуть, что на протяжении всей истории от палеолита
до второй половины ХХ века
по существу единственным механизмом объединения людей в солидарные кол-лективы
служило
противопоставление другим людям ("они - мы"). Племена, этносы, государства,
религиозные общности, политические
партии, движения и коалиции строились на дискриминации людей и нелюдей,
верных и неверных, своих и
чужих. По этому принципу формировались и макрогрупповые (национальные, конфессиональные,
классовые и
проч.) культуры, будучи достаточно замкнутыми системами, препятствуя
проникновению чуждых эле-ментов и
более или менее жестко ограничивая сферу применимости моральных и юридических
норм.
Культурное разнообразие в значительной мере обеспечивалось конкуренцией,
расколами, столкновениями и
образованием допол-нительных макрогрупповых различий. Вместе с тем рост
социальной мобильности,
динамизма и множественности контактов в Новое время обусловил встречные
интегративные процессы.
Большинство европейцев в XIX-XX веках принадлежали к пересекающимся макрогрупповым
множествам и могли
произвольно выстраивать иден-тификационные предпочтения: француз, католик,
рабочий и т.д. Во второй
половине ХХ века матрицы макрогрупповой идентичности умножились донельзя,
включив гендерные, спортивные
и массу дру-гих оснований солидарности.
В идеале все это должно бы было давно уже снизить остроту политических
конфликтов. Но параллельно
совершенствовались техники пропаганды и агитации, нацеленные на актуализацию и
"эмоциональную накачку"
одной из идентичностей (национальной, классовой, религиозной) и оттеснение
прочих координат идентифи-кации
на периферию сознания.
Потрясающие успехи милитаристских идеологий ХХ века обусловлены не только
внешними, "предметными"
обстоятельства-ми - исчерпанием резервов экстенсивного развития и т.д. Важную
роль сыграла динамизация
социально-психологических процессов, интенсифицировавшая функциональные
потребности. Иррацио-нальная
тяга к динамичным событиям, острым эмоциональным пе-реживаниям и,
соответственно, к "провоцированию
неустойчиво-стей" особенно свойственна людям, выросшим в обстановке собы-тийной
насыщенности: они
быстрее начинают испытывать тревогу и психический дискомфорт от пребывания в
малособытийной среде. Это,
конечно, только один, но не последний по значимости из фак-торов, повышающих
массовую восприимчивость к
политической агитации, поскольку последняя "рационализует" неосознаваемые
стремления к динамическим
событиям и острым переживаниям (см. разделы 2.7, 2.8).
К этой стороне дела мы далее вернемся. Пока же отметим, что, согласно закону
иерархических компенсаций,
сохраняющий сцена-рий XXI века связан, вероятно, с унификацией макрогрупповых
культур, т.е. с отмиранием
наций, государств, религий, социальных сословий (классов), по крайней мере, в их
"классическом" виде.
Компенсацией должен стать рост разнообразия микрогрупповых культур,
формирующихся вне зависимости от
географических, по-литических, языковых и прочих барьеров.
Для того чтобы считать микрогрупповой уровень высшим по отношению к
макрогрупповому, имеются веские
основания, связан-ные с критерием эффективности.
Членение на этносы, государства, религиозные конфессии, классы, нации и т.д.
чревато периодическими
обострениями полити-ческих конфликтов, которые были неизбежны, допустимы и в известном
смысле
необходимы на прежних исторических стадиях. Уг-роза и перспектива конфликтов
составляла предпосылку для
образо-вания макрогрупповых культур вокруг фигуры героя, воителя и за-ступника и
на базе актуализованного
образа общего врага, прида-вавшего сообществу мускулатуру конфигурации. По
большому сче-ту социально
востребованными оказывались только те религиозные и квазирелигиозные учения,
которые предпосылали
призыву к спло-чению единомышленников требование отсечения инакомыслящих.
Ленинская формула: "Прежде,
чем объединиться, нам надо разме-жеваться" - римейк исконной логики
конфессиональных построе-ний. Тезису
Павла "Несть эллина ни иудея" предшествовали недву-смысленные угрозы Иисуса:
"Кто не со Мной, тот против
Меня"; "Не мир пришел Я принести, но меч" (Матф., 12: 30; 10: 34). Столь же
отчетливо контроверза выражена в
Коране: "А когда вы встрети-те тех, которые не уверовали, то - удар мечом по
шее; а когда про-изведете великое
избиение их, то укрепляйте узы" (Сура 47, 4), и т.д.
Лейтмотивом всякой (востребованной) религии становится ло-зунг "Не убий",
дополненный конкретизирующими
разъяснениями: кого, когда, за что - и превращенный тем самым в требование: "Не
убий своего!". Придя к власти
в Риме, христианская церковь, прежде запрещавшая брать в руки оружие, немедленно
разработала концеп-цию
священных войн: тексты Библии в изобилии снабдили Августи-на необходимым для
этого материалом.
Документально исследовав историю отношения христианства к войне, Ф. Контамин
[2001] констатировал:
"Никогда Церковь на-ставляющая не осуждала все виды войн" (с.311). Напротив, она
не-однократно объявляла
пацифистскую идею заблуждением и сурово осуждала за нее "маргиналов, еретиков и
сочувствующих им" (с.312).
Призывы к последовательному воздержанию от вооруженных конфликтов оставались
уделом отщепенцев и не
вызывали заметно-го общественного резонанса, поскольку не отвечали историческим
задачам. Задачи же
состояли в том, чтобы упорядочивать, т.е. огра-ничивать, систематизировать и
нацеливать социальное насилие,
препятствовать его хаотизации, иногда смягчать его формы, и имен-но для их
решения предназначены
религиозные и прочие макро-групповые идеологии. Оттого они и строятся обычно по
логике са-монаводящегося
орудия: "свой - чужой".
Лишив племена апачей возможности систематически "выхо-дить на тропу войны",
бледнолицые братья вынули из
их культуры вместе с жалом душу. После этого культуру можно сохранять только во
внешнем антураже - в
сувенирных поделках, карнавалах и теат-рализованных представлениях. Такова
судьба любой макрокультуры в
радикально неконфронтационном мире, каким бы изысканным фа-садом ни
маскировалось ее острие. Здесь
уместен парафраз извест-ного высказывания У. Черчилля: кто не сожалеет об
уходящих на-циональных
культурах, у того нет сердца, а кто пытается их реани-мировать, у того нет
головы...
Качественно более трудная задача устранения насилия с по-литической арены
впервые встала перед культурой
во второй поло-вине ХХ века. Резко возрос технологический потенциал (как ранее
отмечено, за сотню лет
энергетическая мощь оружия увеличилась на 6 порядков, т.е. в 1 млн. раз!), и, в
полном соответствии с
синергети-ческой моделью, это обернулось опасностью саморазрушения обще-ства.
Когда прежние
антиэнтропийные механизмы становятся контрпродуктивными , для сохранения
требуются новые, более совершенные,
мягкие и щадящие механизмы, в противном случае сис-тема гибнет.
В XXI веке исторически установившееся соотношение в 1-4% военных жертв от числа
жителей сохраниться не
может. Эпоха "зна-ний массового поражения" (см. раздел 1.1) так или иначе
нарушит эту традицию: в сторону
либо кардинального уменьшения жертв, либо их катастрофического роста. Это
означает, что для сохранения
цивилизации необходима перестройка не только военных и произ-водственных
технологий, но и гуманитарных
технологий солидар-ности. "Религиозный ренессанс" и рецидивы прочих форм фундаментализма,
реанимируя
архаичные и ставшие контрпродуктивными в новых условиях механизмы, превратились
в одну из самых гроз-ных
опасностей ближайшего будущего.
Таким образом, диверсификация микрогрупповых культур за счет унификации
макрогрупповых культур отвечает
критерию эф-фективности, т.е. способствует сохранению системы и потому явля-ется
процессом прогрессивным.
В разделе 1.2 приведены аргументы исследователей, связывающих отмирание
институциональных макрообщностей
и становление сетевых, т.е. надгосударственных и наднациональных
форм самоорганизации с
развитием компьютер-ных систем и языков. Здесь стоит добавить, что данная
тенденция органично вписывается
не только в сценарий выживания, но также в общеисторические векторы развития.
Э. Тоффлер [Toffler Al., 1980] указал на то, что с развитием се-тевых структур
размывается классическое
различие между боль-шинством и меньшинством. В близком будущем большинство станет
складываться из
многочисленных меньшинств, и это изменит характер профессиональной политической
деятельности: ученый
предвидит формирование временных "модульных" партий, отра-жающих гибкие
групповые конфигурации, и
выдвижение "мини-мажоритарных" политиков. Другие авторы добавляют, что образующийся
в результате
"мировой средний класс" уже формирует светские альтернативы традиционным
религиозным верованиям [Coats
J., 1994].
По статистическим прикидкам, в 2000 году люди, считающие себя верующими,
составляли 80% населения Земли,
однако доля та-ких людей сокращается [Шишков Ю.В., 2002]. Здесь, однако, приходится
повторить, что растущая
агрессивность религиозного и на-ционального фундаментализма - реакция
традиционного сознания на
глобальную унификацию - несет с собой серьезнейшую угрозу первой половины XXI
века.
Предупреждая против деморализующей паники по этому по-воду, я обычно напоминаю
об истории самой
могущественной идео-логии века предыдущего, гораздо более свежей, яркой,
пассионар-ной и глобальной,
нежели панисламизм, воинствующее православие и проч.
Еще в конце 50-х - начале 60-х годов не только активисты коммунистических партий
и сотни миллионов
сочувствующих им ждали грядущей победы пролетарских революций во всем мире:
страх перед такой
перспективой обуял многих противников мар-ксизма. Газеты сообщали о приступах
истерии, охвативших даже таких
крупных деятелей, как сенатор-республиканец Б. Голдуотер: "Мы скорее погубим
человечество, чем отдадим
его в руки комму-нистов!" Только самые проницательные аналитики предрекали тогда
неизбежные расколы
коммунистов на смертельно враждующие сек-ты. Между тем этот процесс в 60-80-е
годы свел на нет мотивационный
запал и способность международного коммунистического дви-жения к дальнейшей
экспансии.
Склонность к внутренним размежеваниям, нетерпимость к ма-лым различиям (которые
быстро вырастают до
драматических про-тивоположностей) - родовая черта авторитарного сознания. Она
во-площалась во всех
религиозных и квазирелигиозных идеологиях и не раз уберегала мир от еще худших
бед. Писатель-эмигрант М.
Ал-данов заметил в 20-х годах: если бы русские большевики ненавидели буржуазию
так же сильно, как они
ненавидят друг друга, то капита-лизму действительно пришел бы конец. Это
применимо и к совре-менным
религиозным лидерам.
Новые религиозные движения переживают пик пасси
...Поділитися у соцмережах
