Жанр: Социология и антропология
...индуктивной логикой), И. Ньютон или Г.С. Ом, обобщая свои наблюдения,
распространяли выводы на бесконечное
количество тождественных ситуаций. Разумеется, они очер-чивали значимые
параметры ситуации, т.е.
условия ситуационного тождества, не ведая о результатах последующих наблюдений и
тео-ретических расчетов.
Можно ли упрекнуть Архимеда в незнании то-го, что при нейтрализованной
гравитации (в космическом аппарате)
обнаруженная им зависимость перестает соблюдаться; Ньютона - в неверном
представлении о бесконечной
скорости сигнала; Ома - в игнорировании феноменов сверхпроводимости? Пожалуй,
еще на-ивнее было бы
только убеждение в окончательности принятых ныне моделей и установленных
закономерностей.
В этом состоит гносеологический кошмар историзма. Риск ин-дуктивных, как,
впрочем, и дедуктивных
умозаключений для исто-рически конкретного субъекта всегда стремится к
бесконечности, но без таких процедур
не останется ни науки, ни мышления вообще. "Если мы хотим, чтобы от науки была
какая-то польза, - писал выдающийся
американский физик Р. Фейнман [1987, с.66], - мы долж-ны строить
догадки. Чтобы наука не
превратилась в простые прото-колы проделанных экспериментов, мы должны выдвигать
законы,
простирающиеся на еще не изведанные области. Ничего дурного тут нет, только
наука оказывается из-за этого
недостоверной".
Физик не знает наверняка, в какой степени тот или иной экс-перимент в центре
Галактики, при высоком скоплении
гравитацион-ных масс, даст результат тождественный полученному на периферии
Галактики (на Земле). Еще
труднее утверждать что-либо подобное в отношении ранних стадий развития
Вселенной. И это только самые
очевидные трудности.
Любой научный вывод опирается, помимо конечного количе-ства более или менее
эксплицированных посылок, на
едва ли не бес-конечное количество посылок имплицитных, само собой разумею-щихся
и потому
нерефлектируемых. Между тем изъятие из фунда-мента хотя бы одного элемента
способно нарушить
устойчивость теоретической конструкции или, во всяком случае, решающим обра-зом
ограничить мощность
полученных выводов. Отказ от совершен-но не осознанного убеждения в бесконечной
скорости сигнала превратил
механику Ньютона из учения о всеединых законах мирозда-ния в предельный
частный случай более
общей физической теории. В свою очередь, А. Эйнштейн не мог бы предвидеть,
исключение каких именно из его
собственных самоочевидных допущений завтра и послезавтра дезавуирует
универсальные притязания
релятивист-ской теории.
Трудность усугубляется тем хорошо известным психологам и методологам науки
обстоятельством, что "от теории
зависит эмпи-рия", т.е. в структуре любого факта содержится рабочая концепция
[Чудинов Э.М., 1977]. В
повседневной жизни и в научном исследо-вании мы видим то, к чему нас подготовила
актуализованная гипоте-за,
а чтобы увидеть нечто радикально новое, нужно сменить модель.
Весьма проблематична и апелляция к "потомкам" как конеч-ным арбитрам и носителям
истины. Такая апелляция
имеет как ми-нимум три неудобства, которые назовем вертикальным, горизон-тальным
и семантическим. Будут
ли "они" думать по интересующе-му нас вопросу одно и то же через 10, 100 и 500
лет? Будут ли "все они" когдалибо
думать об этом одно и то же? Наконец, главное: ес-ли бы некий Сверхпотомок,
химерический лапласовский
Демон из тейяровской Точки Омега возжелал информировать ученого обо всех
уточняющих оговорках,
необходимых для абсолютной достоверно-сти вывода, ему (Демону) потребовалось бы
для этого бесконечное
количество слов.
Философ, использующий кантовские категории относительной и абсолютной
истинности, подразумевает наличие
надежных средств их различения, т.е. возможность раз и навсегда выделить
неизменяемое ядро некоего
конечного суждения. Однако подвох со-стоит в том, что сколь угодно богатый
конечный опыт недостаточен для
установления окончательных границ достоверной экстраполя-ции. Этот принцип
"неопределенности
заблуждения", или неоконча-тельной фиксируемости экстраполяционных границ,
служит мето-дологическим
аргументом против истинностной гносеологии и тем самым - в пользу гносеологии
модельной [Назаретян А.П.,
1986-a, 1995].
Но скептические соображения касаются, по большей части, стиля научной полемики и
коммуникативной
установки на взаимо-исключающие истины. Вместе с тем "теория всего" (the theory
of everything) остается
вожделенной мечтой и влечет ученых к универ-сальным обобщениям, содержание
которых охватывало бы
предель-ное многообразие предметных ситуаций. Здесь и обнаруживает себя второй,
еще более важный для нас
аспект вопроса - онтологический.
Как социальные законы являются функцией структуры чело-веческих взаимодействий,
так физические законы
производны от физических структур. При обсуждении антропного космологическо-го
принципа физикамитеоретиками
было, кажется, единодушно признано, что самые фундаментальные законы
природы заданы универсальными
константами "нашей" Вселенной; в "другой" вселен-ной с иными
фундаментальными параметрами
физические свойства и закономерности могли бы коренным образом отличаться от наблюдаемых
(в частности,
исключать возможность образования орга-нических молекул) . Добавим, "по мере
того как эволюционирует
/известная нам/ Вселенная, обстоятельства создают новые законы" [Пригожин И.,
2003, с.103]. Наконец, теория
не исключает наличие экзотических объектов, типа черных дыр, в которых теряют
силу даже такие мощные
обобщения, как закон сохранения энергии и за-кон возрастания энтропии.
Все эти рассуждения, кажущиеся заоблачными абстракциями, имеют прямое отношение
к вполне актуальным
теоретическим и практическим проблемам.
Тезис о независимости фундаментальных физических законо-мерностей от
человеческого сознания справедлив
постольку, по-скольку они определяются мега- и микроструктурами метагалактического
порядка, по сравнению с
которыми влияние разумной дея-тельности пока исчезающе мало. Иначе обстоит дело
в масштабе планетарном.
Внешний наблюдатель, сравнив физические процессы в биосфере Земли с процессами в
эквилибросферах
соседних планет, обнаружил бы массу странных вещей. Главное - то, что, хотя все
за-коны равновесной
термодинамики выдерживаются, общее состояние системы остается неравновесным за
счет регулярного
перекачивания свободной энергии от более равновесных к менее равновесным подсистемам.
Наблюдатель вынужден был бы предположить наличие до-полнительных звеньев в цепи
причинно-следственных
связей, и убе-дился бы, что активность белково-углеводороных тел образует систему
качественно нового типа, в
иерархической структуре которой складываются более сложные причинные
зависимости. Поэтому мо-дели,
построенные для эквилибросферы, во многом теряют здесь объяснительную силу, и
требуются модели,
учитывающие большее количество параметров и наличную иерархию управлений.
"Земные" экологи-биоцентристы всего этого не могут не по-нимать, но сделать
следующий шаг к уяснению
реального положе-ния отказываются. То, что биоценоз с человеком (антропоценоз) -
принципиально другая
система, чем дикий биоценоз, что в ней скла-дывается более объемный комплекс
зависимостей и что поэтому
мо-дели классической экологии (экологии волка, осьминога или березы) неприменимы
к экологии человека, все
еще приходится доказывать. Но это и означает, что социоприродная система не
способна жить по законам
(дикой) природы: по отношению к образующимся в ней за-кономерностям законы
девственной биосферы
представляют собой не более чем предельный частный случай.
Только недоразумением можно объяснить упорное отрицание экологами сущностного
различия между
человеческим обществом и муравейником. Когда же они пишут, что "часть биосферы,
занятая цивилизацией (так
же как и муравейником, гнездом или берлогой), должна следовать требованиям
законов биосферы" [Арский Ю.М.
и др., 1997, с.311], то это уже лавина недоразумений.
Ибо законы природы не могут предъявлять требований и, в отличие от юридических
законов, не предполагают
произвольного долженствования или нарушения. Законы образуются структурой
отношений, в данном случае
включающей сознательную регуляцию. Задача человека - выстраивать такие
структуры, которые бы обеспечивали
комфортное существование общества. Превышая оптималь-ный для данного
исторического этапа
масштаб управленческого воздействия, социум подрывает естественные основы своего
бытия, и причины этого
(как мы убедились, обсуждая закон техно-гуманитарного баланса) кроются в
диспропорциях культурного развития.
Ставшее анахронизмом представление о человеке как равно-ценной части биосферы
заводит экологов в
концептуальный и стра-тегический тупик. Сегодня влияние человеческой активности
дос-тигло таких размеров,
что пора перенести акцент на обратную сто-рону социоприродных отношений:
биосфера становится подсистемой
планетарной цивилизации.
Работами В.И. Вернадского и его последователей на большом фактическом материале
показано, что
деятельность человека разум-ного давно уже стала геологическим фактором. Она все
более пре-вращается в
управляющий блок глобального процесса, в котором каждая из подсистем обладает
собственным комплексом
закономер-ных связей, выстраивающихся в иерархическую систему управле-ния.
Термин "разумный" здесь - не оценка, а констатация: в Очер-ке II показано, сколь
часто неадекватное качество
разума и управле-ния оборачивалось саморазрушительными последствиями. Но эволюционная
антропоцентрическая модель включает в причинную цепь социоприродной устойчивости
сознательную
деятельность, а значит, человеческие ум, волю и культуру, и ориентирует на
сбалан-сированное развитие этих
качеств. Натуралистические же модели, представляя человека только агентом
разрушения, формируют комплекс
мифической вины, видовой мазохизм и нагнетают межэтниче-скую враждебность
под шумок разговоров о
необходимой депопу-ляции.
Подчас это сопряжено с прямым искажением исторических фактов. Поскольку
биоцентристы отрицают
масштабные антропо-генные кризисы в прошлом, неолитическая революция трактуется
ими как грехопадение, а
земледелец и скотовод - "экологические контрреволюционеры" - выскакивают, как
черти из табакерки. Ме-жду
тем, согласно данным археологии, в палеолите влияние челове-ка на природу носило
по преимуществу
разрушительный характер и, когда оно превысило репродуктивные возможности
биосферы, раз-разился тяжелый
кризис. Конструктивным следствием этого кризи-са, как мы видели (см. разделы
2.6, 2.7), и стал неолит - начало
"со-трудничества" человека с природой, по Г. Чайлду.
Прежде люди только брали у природы, а в неолите начали вкладывать в нее трудовые
усилия, перестраивая
среду в соответст-вии с растущими материальными и духовными потребностями. Они
повышали совокупное
разнообразие социоприродных систем за счет ограничения разнообразия природной
составляющей: окружали
себя искусственно выведенными животными и растениями, выпалывали сорняки,
оттесняли опасных хищников,
ядовитых змей и насеко-мых .
Таким образом, биоценозы антропоцентризировались и антро-поморфизировались, их
элементный состав,
поведение и рефлексы животных адаптировались к усиливающимся признакам человеческого
присутствия.
Одновременно наши предки учились контроли-ровать природные импульсы собственного
организма, сублимируя
их в социально приемлемые действия и организуя свой внутренний мир согласно
изменяющимся ценностям
культуры, а культура, асси-милируя опыт антропогенных катастроф, вырабатывала
эффектив-ные модели
управления природными процессами.
Экологу трудно принять подобные соображения до тех пор, пока он работает в
парадигме классического
естествознания, для ко-торого категории, связанные с субъектностью - управление,
цель, информация, ценность,
интеллект, история, - чужеродны. Только освоив концептуальный аппарат
постнеклассической науки, можно
разобраться, каким образом усложняющаяся социоприродная систе-ма способна
образовывать новые
объективные закономерности, включающие сознательное действие.
Первым прорывом в эту сферу из области классического есте-ствознания стал
мысленный эксперимент Дж. Г.
Максвелла. Мы рассмотрим его в следующем подразделе, исследуя, каким образом
творческое мышление
внедряется в систему универсальных причин-но-следственных зависимостей и
преобразует их своим вмешательством.
3.2.2. Технология чуда и чудо технологии. Интеллект как Демон Максвелла
Каждое чудо имеет свою технологию. И всякая технология есть чудо.
В. Гарун
Разум - это способность при мини-мальных расходах собственной энергии организовать
и запустить
процесс с вовлечением в него... практически неограниченного количе-ства энергии
окружающего
Космоса.
М.И. Веллер
В 60-е годы ХХ века ученые обнаружили в пустынном районе Австралии незнакомое
племя и смогли уговорить
аборигенов прие-хать с ними в город. Гости с удивлением и испугом смотрели на
вы-сокие здания, автомобили,
корабли, радиоприемник и телевизор, но по-настоящему потрясающее впечатление
произвела на них... спич-ка,
которую, закуривая, зажег один из ученых [Беркинблит М.Б., Петровский А.В.,
1968].
Такие забавные случаи, часто приводимые этнографами, пси-хологически и
философски весьма поучительны.
Для первобытного человека спичка оказывается бoльшим чудом, чем автомобиль или
телевизор. Она
"непонятна" ровно настолько, чтобы вызвать актив-ное любопытство, удивление и
интерес, тогда как телевизор -
меха-низм чересчур далекий от понимания, так что туземец, попав в го-родскую
среду, скорее привыкает к нему,
чем успевает по-настоящему удивиться. Статусом чуда в его глазах не обладают и
привычные явления природы.
Они либо давно объяснены в системе магического знания, либо не интересны.
Соответственно, на вопрос о
причинах (например: почему Солнце ежедневно поднимается на вос-токе и опускается
на западе?) туземцы либо
дают исчерпывающий ответ, либо безразлично отвечают "мы не знаем", "это
происходит само собой", либо
проявляют раздражение: "Только очень глупый человек может спрашивать об этом.
Так было всегда" [Анисимов
А.Ф., 1966], [Шахнович М.И.,1971].
Сильно ли отличаются от этого типичные реакции современно-го горожанина? В
самолете или телевизоре нет
ничего чудесного, так как механизм этих явлений, якобы, понятен (хотя немногие
готовы его основательно
объяснить). Компьютер пока еще поражает взрос-лого человека в первые недели
работы, но с освоением сотни
эле-ментарных операций наступает иллюзия понятности. Растущий цве-ток и поющая
птица с детства так же
привычны, как автомобиль, а школьные учителя успели убедить нас, что механизмы
всех этих яв-лений хорошо
известны "науке". Иногда удивляют фокусы выдаю-щихся циркачей, но мы уверены,
что за ними кроется всего
лишь "ловкость рук". Некоторые из наших современников в тоске по чу-десам
обращаются к чему-нибудь вроде
плачущей иконы или изле-чения через молитву, но другие резво растолковывают и
механизм таких явлений, и
причину их необычности.
Архаическое сознание оценивает некоторое явление как чудо, если оно в меру
необычно и в меру непонятно.
Современное обы-денное мышление расслоилось на два типа, которые назовем "чудотворным"
и
"технологическим". Носитель первого типа мышления, поверхностно образованный и
удрученный кажущимся
всезнанием "науки", озабочен поиском экзотических явлений будто бы недос-тупных
науке - это способствует
психологическому самоутвержде-нию. Его идейный антипод немедленно находит
"механизм" любого явления, а
неудачу объясняет временным недостатком знания (лично своего или "современной
науки").
Но опытный ученый, обладающий навыком методологической рефлексии, сознает, что
всякое исчерпывающее
объяснение является таковым только в рамках определенной модели, и до тех пор,
пока несущие конструкции
(аксиомы) последней не сделались предметом критики; поскольку же
постнеклассическая наука предполагает
мно-жественность моделей, она остается принципиально незавершенной и открытой
для чуда.
Классическая научная картина мира, напротив, всегда претен-довала на
потенциальную завершенность, и в ней
имеется недву-смысленное определение чуда как события, противоречащего зако-нам
природы. Отсюда
вытекает и обратный логический вывод - ин-тердиктивный подход: закон природы (и
вообще истинное знание)
есть теоретическое обобщение необходимого и достаточного опыта, исключающее
возможность определенных
событий. При этом счита-ется само собой разумеющимся, что "техника никогда не
отменит законов природы"
[Качановский Ю.В., 1983, с.57].
Некоторые авторы даже умышленно строят дефиниции таким образом, чтобы исключить
запрещенное
техническое решение. На-пример, вечный двигатель - это механизм, нарушающий
второе на-чало
термодинамики. Додумайся кто-нибудь в свое время опреде-лить самолет как
аппарат, нарушающий закон
тяготения, - и, вероят-но, студенты все еще рассказывали бы на экзаменах, почему
такой аппарат в принципе
невозможен...
Правда, в теоретической науке подчас возникают задачи, за-ставляющие круто
изменить ход мысли. Например,
И.С. Шкловский [1977] предложил искать противоестественные явления в космосе как
признаки активности
цивилизаций. Но в последующем и он сам, и особенно его сотрудники [Гиндилис
Л.М., 1996] подвергли эту идею
сомнению: явления, вызванные "ударной волной интеллекта", побудили бы
выстраивать концептуальную
конструкцию таким обра-зом, чтобы они объяснялись как естественные в рамках
физической модели. С
аналогичной проблемой ("презумпция естественности") физики сталкиваются при
обсуждении Большого Взрыва,
феноменов типа черных дыр и т.д.
Еще раньше эта презумпция была спародирована М.А. Булга-ковым в "Мастере и
Маргарите" [1984]. Целую
неделю в Москве резвились Воланд и его свита, но в милицейском отчете все
странные факты нашли стройные
естественные объяснения, и "в свете таких объяснений решительно все понятно"
(с.360). Из общей схемы выпал
только один факт - исчезнувшая голова Берлиоза. Но с этим при-шлось смириться.
Методологи хорошо знают, что даже самая стройная научная концепция имеет свою
"исчезнувшую голову", в
поисках которой и приходится изобретать гипотезы ad hoc или уповать на будущее
ре-шение проблемы.
Типичный сценарий сводится к тому, что накапли-вающиеся вспомогательные гипотезы
и (или) вопросы без
ответов расшатывают концептуальную конструкцию, она теряет конкурентоустойчивость
и рушится под натиском
новых парадигм [Кун Т., 1977].
Все это превращает интердиктивный подход, сам по себе дос-таточно остроумный, в
чистую абстракцию.
Попытавшись его кон-кретизировать, мы обнаруживаем, что теоретическое знание раз
за разом оказывается
посрамлено техническими находками.
Действительно, большинство элементов, составляющих техно-логическую среду в
начале ХХI века, отвечают
критериям чуда с точки зрения науки середины ХIХ века, многие - с точки зрения
нау-ки начала ХХ века, а
некоторые - даже с точки зрения науки середи-ны ХХ века. Они "нарушили законы
природы" в том смысле, что
преодолели абсолютные ограничения, логически вытекающие из них и фиксировавшиеся
учеными, причем такие
нарушения чаще всего происходили без дисквалификации тех законов, из которых
запреты выведены.
Многотонные лайнеры бороздят воздушное пространство, а космические корабли
уносят за пределы атмосферы
аэробные организмы, не дискредитируя ни законов гравитации, ни законов химии или
биологии. Миллионы
телезрителей в Европе наблюдают прямые репортажи из Америки, не сомневаясь на
этом основании в
шарообразности Земли или в свойствах светового луча. Принципиальную
неосуществимость множества
привычных на ру-беже тысячелетий технических эффектов убедительно доказал бы
любой солидный ученый
сотней лет ранее.
И такие доказательства неоднократно приводились. Из истории известно, сколь
фундаментальные расчеты
демонстрировали, что ап-парат тяжелее воздуха непременно упадет на землю, каким
насмеш-кам подвергались
Г. Маркони, заявивший, что передаст радиосигнал из Европы в Америку (этот неуч
не знает о шарообразности
Земли!) или К.Э. Циолковский, предрекавший выход человека в космос...
Подобные примеры можно приводить очень долго. В основном они касались бы XIX-XX
веков, поскольку, вопервых,
прежде наука с ее строжайшими запретами не была достаточно развита, а
во-вторых, эти века
отличаются от прежних сотен, тысяч и миллионов лет интенсивностью событий. Между
тем каждая кардинальная
инновация и в истории социальных технологий, и в истории "технологий",
выработанных живой природой, может
быть представлена как преодоление запретов, налагаемых теми или иными
физическими законами, без
малейшего нарушения последних. Если бы такие законы и запреты формулировал
какой-то воображаемый
естествоиспытатель (подобный "палеолитическому экологу", обра-зом которого мы
воспользовались в Очерке II),
он бы измучился от недоумения по поводу происходящего. Нашего бессмертного
физика поражали бы теперь
телевизоры, космические корабли и компьюте-ры, а сотни миллионов лет назад -
освоение живыми организмами
суши и воздушного пространства, перестройка ими энергетических потоков атмосферы
и т.д. и т.п.
Основу "парадокса интердиктивности" составляет психофизи-ческая проблема - одна
из самых глубоких загадок
современной нау-ки. Ее формулировка в версии В.И. Вернадского приведена в эпиграфе
к разделу 3.2.
Рука, подчиняясь мысли и воле, выводит строки на бумаге, подъемный кран
перемещает тонны грузов,
электростанция направ-ляет в нужный канал миллиарды киловатт энергии,
искусственно из-меняются русла рек,
перестраиваются ландшафты... Нейрофизиолог может подробно описать, как
последовательное возбуждение
нейро-нов приводит к сокращению мышц, инженер расскажет, как движе-ние руки
приводит в действие мощный
механизм, а эколог - как на-рушение ландшафта ведет к антропогенному кризису. Но
как и по-чему идеальный
образ (мысль, воля) способен регулировать матери-альное движение? И каким
образом "нематериальный"
интеллект способен вторгаться в систему физических взаимодействий, пере-страивая
их и образуя качественно
новые механизмы и закономерно-сти?
Эти вопросы до сих пор не имеют ясного ответа. Приблизить-ся к нему, осмыслить
психофизическую проблему и
"парадокс интердиктивности" помогает анализ технического творчества на стыке
термодинамики,
кибернетической теории систем и гештальтпсихологии. Исходной моделью для такого
анализа послужил
мысленный эксперимент, предложенный в 1871 году Дж. Г. Максвеллом [1888].
Великий физик, обсуждая закон возрастания энтропии и его возможные ограничения,
представил наглухо
закупоренный сосуд с газом, разделенный на две половины почти непроницаемой
стеной. В стене имеется
единственное отверстие, защищенное подвижной заслонкой, которой распоряжается
разумное "существо"
(названное впоследствии Демоном Максвелла). Если Демон станет пропускать из
одной части сосуда в другую
быстро летящие молекулы, а медленно летящие задерживать, то постепенно энтропия
газа снизится:
образовавшаяся разность температур создаст "из ничего" отсутствовавший
энергетический потенциал.
Многолетние дискуссии привели к выводу, что нарушения закона здесь не
происходит, так как на манипуляции
заслонкой Демон должен затрачивать энергию, привнесенную извне сосуда, который,
следовательно, не
является закрытой системой [Бриллюэн Л., 1960]. Но при этом не сразу удалось
оценить по-настоящему
оригинальный результат рассуждения Максвелла. А именно, он впервые сформулировал
на физическом языке
идею управления (ср. [Поплавский Р.П., 1981]) и показал, как целеустремленный
субъект, нимало не ущемляя
законы природы, но используя наличную информацию, в принципе (при неограниченной
когнитивной слож-ности)
способен получать полезный энергетически выраженный эффект, сколь угодно
превышающий сумму затрат.
Способность информационной модели увеличивать энергети-чески полезный эффект на
единицу входящего
ресурса тождественна способности моделирующего субъекта перекачивать энергию от
более равновесных к
менее равновесным зонам. Это почти мистическое ("максвелловское") свойство
является настолько
существенным эволюционным фактором, что может служить исходным определением
интеллектуальности, если
интеллект, соответственно, рассматривать как инструмент устойчивого
неравновесия.
В теории систем показано, что антиэнтропийный потенциал пропорционален богатству
информационной модели;
по мнению В.В. Дружинина и Д.С. Конторова [1976, с.105], "эта зависимость
выражает один из основных законов
природы". Психологами же исследован когнитивный механизм, посредством которого
облада-тель более сложной
информационной модели преодолевает ограни-чения, накладываемые законами природы
и остающиеся
непреодо-лимыми для обладателя более простой модели [Дункер К., 1981].
Дело в том, что каждое объективное ограничение абсолютно в рамках более или
менее замкнутой системы
зависимостей, которая на поверку всегда оказывается фрагментом более общих
причинных сетей бесконечно
сложного мира. Решение любой инженерной зада-чи состоит в том, чтобы найти более
объемную модель -
"метаси-стему" по отношению к исходной.
В более мощной информационной модели те параметры ситуации, которые прежде
выступали в качестве
неуправляемых констант, превращаются в управляемые переменные. Это и позво-ляет
интеллектуальному
субъекту упорядочивать хаотические (с точки зрения данной задачи) природные
силы, ограничивать степени
свободы вещественно-энергетических потоков ("превращать энер-гию многих степеней
свободы... в энергию
одной степени свободы" [Хакен Г., 1980, с.21]) и тем самым произвольно
перестраивать объ-ективный мир.
Таким образом, субъект, обладающий интеллектом, который превосходит по
информационной мощности
интеллект остальных элементов системы, выступает по отношению к ней как аналог
мак-свелловского Демона. С
появлением такого субъекта образуется система с Демоном: в ней причинные
зависимости кардинально усложняются.
Живое вещество по отношению к физическому миру Земли, а затем культура по
отношению к биосфере
выступают в роли Де
...Поділитися у соцмережах
