Жанр: Социология и антропология
...руктуры
("способа упаковки мозговой ткани"). Но с тех пор, как кроманьонцы одолели своих
смертельных врагов
неандертальцев и неоантропы остались единственными живыми представителями
семейства гоминид, их мозг не
претерпел существенных морфологических изменений. В литературе упоминаются
данные о том, что за
последние 25 тыс. лет у всех человеческих рас имел место процесс "эпохальной
брахицефализации" -
укорочения черепа [Дерягина М.А., 1999], - но неизвестно о какой-либо причинной
связи между длиной черепа и
умственными способностями.
В самое последнее время обнаружены и специфические соци-ально-исторические
факторы, обусловившие
модификацию челове-ческого генофонда (см. раздел 2.5), но также никоим образом
не влияющие на умственные
способности людей.
Поэтому все сказанное далее касается исключительно культурно-психологических
тенденций развития. Я не буду
повторять, как заклинание, что это не имеет отношения к генетическому
превосходству одних рас над другими, и
приводить хрестоматийные сюжеты о туземных младенцах, попавших в европейскую
среду и ставших
полноценными европейцами. Всякий, кто умеет читать чужие тексты, легко поймет, о
чем идет речь...
Бесспорно, есть множество предметных ситуаций, в которых бушмен даст сто очков
вперед рафинированному
горожанину. Это такая же банальность, как и то, что в своих экологических нишах
обезьяна, волк или лягушка
действуют, как правило, вполне эффективно ("разумно"). Тем не менее, биологи,
этологи и зоопсихологи изучают
филогенез интеллектуальности и выстраивают иерархию видов животных по их
способности к прогнозированию,
планированию, ориентации в нестандартной обстановке и обучению, развитие которых
демонстрирует возрастающую
сложность и автономность психического отражения. В той же парадигме
антрополог может сопоставлять
человека с другими видами, а культуролог и исторический психолог - сравнивать
интеллектуальные качества,
присущие типичным представителям различных культур и эпох.
Соотнося способы и продукты жизнедеятельности различных культурно-исторических
эпох, мы обнаруживаем не
просто отличия в мировосприятии и мышлении (в этом и состоит предмет
исторической психологии), но и то, что
культурные картины мира обладают различной информационной емкостью. Добавлю
решающее обстоятельство:
это качество интеллекта возрастало с такой же исторической последовательностью,
как сложность социальной
организации, и часто столь же скачкообразно.
Так, неолитическому земледельцу или скотоводу требуется значительно больший по
времени охват причинноследственных
связей, чем собирателю и охотнику. Этнографами описано, с каким
недоумением первобытные
охотники наблюдают действия человека, бросающего в землю пригодное для пищи
зерно, кормящего и
охраняющего животных, вместо того, чтобы убить и съесть их. Известны и
непреодолимые трудности при попытке
убедить палеолитическое племя воздержаться от охоты на домашний скот, который
разводят европейские
колонисты: непосредственный ум аборигена не внимает доводам об отсроченной
пользе [Бьерре Й., 1963].
Ассоциативные умозаключения, вполне достаточные для присваивающего хозяйства,
пронизывают верования,
ритуалы и обыденные представления первобытных людей и препятствуют пониманию
причинных зависимостей,
которые очевидны для взрослого человека в более развитых культурах.
Например, по рассказам путешественников, туземцы не всегда догадываются о
причинах деторождения, считая
его обычным выделением женского организма, наподобие менструации. Недели,
проходящие от зачатия до
первых признаков беременности, заполнены множеством событий, и связать причину
со следствием на столь
длительном временнoм интервале для первобытного мышления затруднительно. Крупный
польско-английский
антрополог Б. Малиновски [Malinowski B., 1957, S.250], доказывая туземцам
Меланезии, что дети рождаются в
результате полового акта, столкнулся с занятным возражением: если бы это было
так, то детей рожали бы только
краси-вые женщины, а на самом деле рожают и такие некрасивые, к которым "никакой
мужчина не захочет
подойти".
Кстати, это один из многочисленных примеров, иллюстрирующих постулат
субъективной рациональности,
принятый психологами и психотерапевтами рационалистического направления: всякое
мышление реализует
процедуры "аристотелевской" логики, но с различным мотивационным и
информационным наполнением
[Петровский В.А., 1975], [Назаретян А.П., 1985]. В данном случае непонимание
первобытными племенами
механизмов деторождения имеет и "объективно рациональное", приспособительное
значение. Оно
выхолащивает ценность материнства, тем более отцовства, и тем самым облегчает
биологически
противоестественное, но регулярное уничтожение собственных ("лишних") детей -
первичный социальный
механизм поддержания демографической и экологической стабильности.
Обоюдные зависимости между сложностью, уровнем опосредованности социоприродных и
внутрисоциальных
отношений, с одной стороны, и качеством отражательных процессов, с другой
стороны, прослеживается и на
последующих стадиях исторического развития. Предпосылкой усложнения социальной
организации становится
способность носителей культуры более масштабно отражать отсроченную связь причин
со следствиями,
действия с вознаграждением (наказанием), "держать цель", контролировать эмоции,
планомерно осуществлять
долгосрочную программу, а также идентифицировать себя с более обширными
социальными группами. В свою
очередь, усложнившаяся социальная структура делает обыденной нормой способность
предвосхищать
отдаленные последствия, ориентироваться на отсроченные вознаграждения,
перестраивая соответственно
возросшему масштабу отражения ценности, мотивы и практические предпочтения.
Механизм этой исторической
взаимозависимости раскрыт в классической книге М. Вебера [1990].
Многолетние исследования психологов, принадлежащих к культурно-исторической
школе Л.С. Выготского,
показывают, что механизмы отражения эволюционировали в сторону возрастающего
орудийного и знакового
опосредования [Коул М., 1997]. В других научных школах собраны факты,
демонстрирующие вторичные
проявления этой исторической тенденции: внутренне усложняясь, психика, как
всякая система, становилась
более устойчивой по отношению к непосредственным факторам внешней среды.
З. Фрейд [1998] заметил, что духовный мир первобытности напоминает клиническую
картину заболеваний у
современного европейца, с навязчивыми идеями, неврозами и страхами. В
последующем психологи и историки
культуры неоднократно подтверждали это наблюдение: многое из того, что сегодня
считается
психопатологическими проявлениями, нормативно для более ранних эпох [Поршнев
Б.Ф., 1974], [Шемякина О.Д.,
1994]. В специальной литературе бытует даже характерный термин "филогенетический
инфантилизм".
Чрезвычайная возбудимость, аффективность, быстрая смена настроений, сочетание
жестокости с
чувствительностью (истерики и обмороки при горестном стечении обстоятельств) -
все это свойственно еще
людям Средневековья [Хейзинга Й., 1988], [Арьес Ф., 1992], [Шкуратов В.А.,
1994].
Через книгу упоминавшегося ранее американца Л. Демоза [2000] красной нитью
проходит мысль о том, что
история человече-ства в психологическом плане представляет собой путь от
патологии к здоровью. Хотя такое
суждение выглядит излишне безапелляцион-ным, целый ряд историков культуры,
психологов и нейрофизиологов
приходят к похожему выводу о "сумеречном состоянии сознания" первобытных людей и
корректировке психики в
процессе историче-ского развития [Давиденков С.Н., 1949], [Поршнев Б.Ф., 1974],
[Pfeif-fer J.E., 1982], [Розин В.М.,
1999], [Гримак Л.П., 2001]. Это характер-ная иллюстрация цитировавшейся ранее
Поршневской формулы "переворачивание
перевернутого": расстройство нормальной животной психики
обеспечило выживание ранних
гоминид (см. разделы 2.5 - 2.7), а дальнейшее развитие культурных кодов замещало
на новом витке
диалектической спирали утерянные инстинкты.
Интересны также параллели между способами мышления, мировосприятия,
эмоционального реагирования,
человеческих отношений, даже речевого поведения в современных уголовных
группировках и в архаических
обществах [Самойлов Л.С., 1990], [Яковенко И.Г., 1994]. Впрочем, это уже,
скорее, материал к теме следующего
раздела, где обсуждается соотношение интеллектуального развития и ценностных
ориентаций.
Не делая далеко идущих выводов, следует признать достаточно продуктивным и
сравнение психики взрослых
представителей ранних исторических эпох с психикой детей более поздней эпохи.
Помимо отмеченных выше
эмоциональных качеств, хорошо известен изоморфизм архаического и детского
мышления - субъектность (любое
событие связывается с чьим-то намерением), мифологическая апперцепция
(собственные чувства, эмоции
принимаются за свойства предмета); сопоставимы этапы интериоризации речи,
становления образа "Я" и т.д.
Наблюдения такого рода обобщены в форме социогенетического закона: подобно тому,
как человеческий плод в
утробе воспроизводит стадии биологической эволюции, индивидуальное развитие
повторяет предыдущее
развитие культуры.
Думаю, изложенные соображения позволяют предварительно обозначить еще один,
четвертый вектор
исторической эволюции - рост социального и индивидуального интеллекта. Вместе с
тем, во избежание
недоразумений, следует уточнить некоторые детали.
Психологи, сопоставляя характеристики мышления ребенка и взрослого, ученика и
профессионала, среднего
носителя первобытной, неолитической и городской культур и т.д., различают
интеллектуальные способности,
интеллектуальную активность и когнитивную сложность. Между этими
характеристиками имеются корреляции и
зависимости (иначе не было бы ни индивидуального, ни исторического роста), но
они не сводятся одна к другой.
Различие наглядно иллюстрирует пример шахматной партии между гроссмейстером и
разрядником. Как показали
специальные наблюдения (Н.В. Крогиус), первый гарантированно выигрывает у
второго не за счет большей
интеллектуальной активности и, возможно, не за счет лучших способностей -
молодой шахматист может со
временем и превзойти своего нынешнего соперника, - а за счет того, что оперирует
более крупными
информационными блоками. Там, где малоопытный игрок вынужден просчитывать массу
деталей, ходов и
ответов, гроссмейстер "интуитивно" видит ситуацию, причем часто интуиция
проявляется через механизм
эстетических предпочтений. Динамический образ ситуации аккумулирует опыт
поколений шахматных мастеров,
освоенный через большой индивидуальный опыт. Результаты грандиозной умственной
работы "в снятом виде"
присутствуют при оценке обстановки, прогнозировании и принятии решений, даже
если квалифицированный
шахматист осуществляет эти операции полуавтоматически.
Укрупнение информационных блоков обеспечивается механизмами се-мантических
связей. Установлено,
например, что кратковременная память удер-живает 7 2 элементов, причем это
нормативное количество
неизменно при предъявлении букв или слов. Но при фиксированной методике расчета
7 слов, очевидно,
содержат больше информации, чем 7 букв. Далее, вместо слов можно предъявлять
короткие фразы,
описывающие предметные образы, или каждое предложение (слово) может представлять
хорошо известное
испытуемому худо-жественное произведение; специальная тренировка позволяет
задействовать ши-рокие
ассоциативные отношения (мнемотехника) и т.д. Хотя элементный состав
краткосрочной памяти ограничен, ее
информационный объем способен возрас-тать в очень широком диапазоне.
Еще большим, практически неограниченным диапазоном обладают смы-словые блоки
долговременной памяти, в
которой осуществляются операции "свертывания", "вторичного упрощения" и
иерархического перекодирования
информации. Как отмечал американский психолог Г.А. Миллер, выдающийся
исследователь когнитивных
механизмов, потенциал семантического перекоди-рования составляет "подлинный
источник жизненной силы
мыслительного про-цесса" (цит. по [Солсо Р.Л., 1996, с.180]).
Процедуры исторического наследования, свертывания информации, вторичного
упрощения, иерархического
перекодирова-ния реализуются, конечно, не только в развитии шахматного искусства,
но и в любой
профессиональной деятельности и в обыденном поведении.
Если современный третьеклассник не научился пересказывать прочитанный про себя
текст, его подозревают в
умственной отстало-сти. Между тем первые личности, умевшие молча читать и
понимать написанное, появились
только в Греции VI - V веков до н.э. - изна-чально письмо предназначено только
для чтения вслух - и являлись
уникумами [Шкуратов В.А., 1994]. Почти две тысячи лет после того способность
читать про себя считали
признаком божественного дара (как у Августина), либо колдовства (такая
способность служила до-водом при
вынесении смертного приговора!).
И надо сказать, это действительно была трудная задача, пока не появились пробелы
между словами, знаки
препинания, красная строка и прочие привычные для нас приспособления. Но с
совершен-ствованием техники
письма и обучения чтение про себя преврати-лось в рутинную процедуру, для
овладения которой с возрастом более
не требовалось ни гениальных задатков, ни многолетних трени-ровок. Мы не
стали "умнее" или
"талантливее", тем не менее, тыся-челетия культурного опыта усилили
интеллектуальную хватку, чего каждый из
нас, как правило, не замечает и не ценит.
Школьник, легко перемножающий в тетради трехзначные числа, не подозревает о том,
какие титанические усилия
гениальных умов скрыты за каждым его привычным действием. Он едва ли помнит даже
о собственных усилиях
по овладению уже готовым алгоритмом. Ребенок почти автоматически производит
операции, которые несколько
столетий назад были чрезвычайно громоздкими и доступными лишь ограниченному
кругу самых образованных
людей [Сухотин А.К., 1971].
Впрочем, похоже, наши примеры устарели. Как сообщалось в печати, большинству
абитуриентов в университеты
США уже не под силу разделить 111 на 3 без помощи компьютера; это явное
продолжение тенденции,
наблюдаемой и в российской школе.
Печально, но приходится допустить, что наши внуки разучатся самостоя-тельно
считать и читать линейный текст.
Они освоят еще более опосредованные и продуктивные механизмы переработки
информации, но, потеряв связь
с элек-тронным "протезом", почувствуют себя такими же беспомощными, как мы сами,
оказавшись в джунглях без
компаса, рации и ружья. Соответственно, владение навыками самостоятельного
чтения или счета может стать
для них такой же эк-зотикой, как для современного горожанина - охота с луком и
стрелами или кладка домашней
печи.
Так же и сеятель обычно не рефлексирует по поводу того, что брошенное в землю
зерно когда-то даст всходы. В
его мышлении, привычно отражающем многомесячные причинные связи, представлен
набор выработанных
культурным опытом аксиом, не требующих каждый раз специальных размышлений. Для
сельскохозяйственной
деятельности, заведомо более опосредованной, чем присваивающее хозяйство,
требуются, соответственно,
более сложные когнитивные структуры.
Когнитивная сложность [Kelly G.A., 1955], [Франселла Ф., Баннистер Д., 1987] -
величина, определяемая не только
интуитивно или внешним наблюдением, но и опытным путем. Она выражает
"размерность" семантического
пространства, т.е. количество независимых измерений, в которых субъект
категоризует данную предметную
область, либо степень дифференцированности, характерную для его мировосприятия
вообще.
В.Ф. Петренко [1983], видный представитель культурно-исторической школы в
психологии, изучал методом
семантического дифференциала оценки сказочных персонажей дошкольниками с
различным интеллектуальным
развитием. Одному ребенку хороший Буратино видится по аналогии умным, послушным
и т. д.; другой
характеризует его как умного, доброго, но непослушного. Снежная Королева в
восприятии первого ребенка
представляет собой "склейку" негативных характеристик, второй оценивает ее как
злую, жестокую, но красивую и
т.д. В первом случае сознание одномерно, а с интеллектуальным развитием
увеличивается число независимых
координат когнитивного образа.
При специальном изучении данного феномена обнаруживается, что, с одной стороны,
когнитивная сложность -
величина переменная; она положительно зависит от знакомства с данной предметной
областью и отрицательно -
от силы переживаемого эмоционального состояния (см. раздел 2.7). С другой
стороны, она является
относительно устойчивой характеристикой индивида и группы (культуры или
субкультуры). Замечено, например,
что субъект, обладающий высокой когнитивной сложностью, столкнувшись с
диссонантной информацией по
поводу периферийной для него предметной области, склонен к разрушению стереотипа
и созданию объемного
образа, тогда как у когнитивно простого субъекта в аналогичной ситуации
стереотип не разрушается, а только
меняет модальность на противоположную: безусловно позитивное становится
негативным и наоборот [Назаретян
А.П., 1986-б], [Петренко В.Ф., 1988].
Когнитивно сложные люди легче понимают чужие мотивы, они более терпимы и вместе
с тем более независимы в
суждениях, легче переносят ситуации когнитивного диссонанса [Biery J., 1955],
[Schrauger S, Alltrocchi J., 1964],
[Marcus S., Catina A., 1976], [White C.M., 1977], [Кондратьева А.С., 1979],
[Шмелев А.Г., 1983]. Метод построения
семантических пространств используется и для изучения политико-психологической
динамики. Например, в
лонгитюдном исследовании В.Ф. Петренко и О.В. Митиной [1997] показано, как
увеличивалась размерность
политического сознания россиян с конца 80-х до середины 90-х годов.
Экспериментальная психосемантика пока не применялась в эволюционном ракурсе. Для
сравнительного
исследования культурно-исторических эпох потребуются дополнительные процедуры:
более операциональное
определение предмета и коррек-ция методик, позволяющих сопоставлять языки,
текстовые массивы,
сохранившиеся от прежних эпох, и интервью с живыми носителями различных культур.
Такая работа
представляется довольно трудомкой, но она могла бы дать количественную картину
исторического возрастания
когнитивной сложности.
При этом выяснится, что в отдельных предметных областях образы становились менее
диверсифицированными,
но за счет механизмов свертывания, вторичного упрощения и иерархических
компенсаций (см. раздел 3.3)
совокупные показатели сложности индивидуальных картин мира, вероятно, отразят
эволюционную тенденцию.
Такое предположение наглядно иллюстрирует сопоставительно-лингвистический
анализ. Языки первобытных
народов очень богаты наименованиями конкретных предметов и состояний, но
относительно бедны
обобщающими понятиями. Лексически различаются падающий снег, свежевыпавший снег,
талый снег и т.д., но
отсутствует слово "снег"; различаются летящая, сидящая, поющая птица, но нет
слова "птица" . Грамматически
языки Новой Гвинеи выглядят сложнее английского или китайского за счет того, что
в них гораздо слабее
выражена иерархическая структура выразительных средств [Diamond J., 1997].
Еще одним косвенным подтверждением сказанного могут служить выводы американских
антропологов,
изучавших информационную сложность культур: показано, что она сильно коррелирует
с логарифмом числа
обитателей крупнейшего из поселений и, следовательно, растет пропорционально
численности социума [Chick
G., 1997]. Правда, эти результаты прямо не касаются когнитивной сложности
индивидуальных носителей той или
иной культуры. Более существенный довод в пользу тезиса об историческом
усложнении когнитивных структур
дает анализ механизма творческих решений (см. раздел 3.2), результаты которого
показывают, что рост
инструментального потенциала так же сопря-жен с увеличивающейся емкостью
информационной модели, как и
усложнение социальной организации.
Но здесь наступает очередь самой решительной антиэволюционной посылки: с
развитием инструментального
интеллекта, рационального мышления и абстрагирования люди разрушали изначальную
гармонию отношений с
природой и друг с другом, становились бездушнее и агрессивнее. Исследуя далее
пятый и последний из
выделенных векторов исторического развития, посмотрим, насколько справедливы
подобные суждения.
2.5. Пятый вектор эволюции: гипотеза техно-гуманитарного баланса
Первая функция, которую выполняла... мораль в истории человечества, состояла в
том, чтобы восстановить
утраченное равновесие между вооружен-ностью и врожденным запретом
убийства.
К. Лоренц
История - это прогресс нравственных задач. Не свершений, нет, - но задач,
которые ставит перед
отдельным человеком коллективное могущество че-ловечества, задач все более и
более трудных, почти
невыполнимых, но которые с грехом пополам все же выполняются (иначе все бы давно
развалилось).
Г.С. Померанц
Знание есть добродетель.
Сократ
Работы выдающегося швейцарца Ж. Пиаже и его последовате-лей показали, что
имеется "связь между
когнитивным и моральным "рядами" развития, причем ведущая роль в сопряженном
движении принадлежит
когнитивному "ряду"" [Воловикова М.И., Ребеко Т.А., 1990, с. 83]. Независимые
кросс-культурные исследования
также де-монстрируют уменьшающуюся частоту силовых конфликтов по ме-ре
взросления детей как в
современных, так и в первобытных обще-ствах [Chick G., 1998], [Monroe R.L. et
al., 2000].
Вывод о зависимости качества моральной регуляции от интел-лекта не вызывал
особых возражений до тех пор,
пока дело касалось индивидуального роста. Но когда психолог Л. Колберг [Kohlberg
L., 1981] попытался
примерить концепцию морального развития к ис-тории, даже убежденные сторонники
социального
эволюционизма стали упрекать автора в бездоказательности [Sanderson S., 1994].
Разбираясь в том, насколько возможны достоверные доказа-тельства корреляции (или
причинной зависимости)
между развитием интеллекта и качеством человеческих отношений, самое время вернуться
к расчетам и
парадоксам, рассказом о которых начался ввод-ный очерк этой книги. Напомню, в
долгосрочной исторической
тен-денции, с ростом убойной мощи орудий и плотности проживания людей, процент
жертв социального насилия
от общей численности населения не только не возрастал, но и сокращался. В итоге,
при со-временном оружии,
высоком уровне концентрации и массе социаль-ных противоречий, люди (в расчете на
единицу популяции)
убивают себе подобных реже, чем животные в естественных условиях.
Как отмечалось, указанные обстоятельства контрастируют с модным мифом о
человеческой кровожадности и
заставляют пред-положить наличие стабильно действующего, но исторически переменного
фактора культуры,
который компенсирует рост инструмен-тальных возможностей. Что же это за фактор и
как он действует? Почему
люди, давно имея возможность перебить друг друга и раз-рушить среду своего
обитания, до сих пор этого не
сделали, и циви-лизация на Земле, пройдя через множество критических фаз, все
еще жива?
И еще один, более традиционный вопрос, которые часто зада-ют себе философы
[Danielson P., 1998]: отчего
нормы морали и справедливости не были уничтожены естественным отбором?
Раскрою маленький секрет: логика нашего изложения в неко-тором отношении обратна
той, по которой
развивалось исследова-ние. На самом деле расчеты жертв социального насилия
проводятся для верификации
следствий гипотезы, построенной на иных эмпи-рических основаниях.
Исходными, действительно, были вопросы о причинах насту-пающего кризиса и шансах
на дальнейшее
сохранение цивилизации. Но, исследуя прецеденты и механизмы обострения
антропогенных кризисов в
прошлом, я все более удивлялся тому, что общество на протяжении десятков тысяч
(а если учесть предысторию,
то сотен тысяч) лет демонстрирует столь высокую жизнеспособность, умуд-ряясь
противостоять как внешним
(природным), так и внутренним колебаниям. Я убеждался, что факт продолжающегося
существова-ния
цивилизации вовсе не так тривиален, как кажется в силу его очевидности, и не
допускает тривиальных
объяснений.
Наконец, обобщение многообразного материала культурной антропологии, истории и
исторической психологии,
так или иначе касающегося антропогенных кризисов и культурных революций,
сложилось в цельную гипотезу. А
именно, на всех стадиях социальной жизнедеятельности соблюдается закономерная
зависимость между тремя
переменными - технологическим потенциалом, качеством выработанных культурой
средств регуляции поведения
и устойчивостью социума. В самом общем виде зависимость, обозначенная как закон
техно-гуманитарного
баланса, формулируется следующим образом: чем выше мощь производственных и
боевых технологий, тем
более совершенные средства культурной регуляции необходимы для сохранения
общества.
Дифференциация двух взаимодополнительных ипостасей культуры - материальнотехнологической
и
гуманитарно-регулятивной - восходит, по меньшей мере, к И. Канту [1980]. Различая
культуру простых умений и
культуру дисциплины, он отме-тил, что первая способна проложить дорогу злу, если
вторая не со-ставит ей
надежного противовеса. Эти два параметра называют так-же инструментальной и
гуманитарной культурой,
говорят о техно-логическом и нравственном потенциалах общества, об информационно-энергетической
асимметрии интеллекта и т.д. Нам здесь важно, не утопая в терминах, уяснить
существо дела.
Обстоятельства жизни грациальных австралопитеков сложи-лись так, что только
развитие инструментального
интеллекта давало им шанс на сохранение вида [История..., 1983]. Но, "когда
изобре-тение искусственного
оружия открыло новые возможности убийст-ва, прежнее равновесие между
сравнительно слабыми запретами агрессии
и такими же слабыми возможностями убийства оказалось в корне нарушено"
[Лоренц К., 1994, с.238].
Иначе говоря, этологический баланс, обеспечивающий отно-сительную безопасность
вида, остался в прошлом.
Эффективность искусственных средств нападения быстро превзошла эффективность
телесных средств защиты и
инстинктивных механизмов торможе-ния. Чрезвычайно развившийся интеллект,
освобождаясь от природ-ных
ограничений, таил в себе новую опас
...Поділитися у соцмережах
