Жанр: Социология и антропология
...тв за последние тринадцать тысяч
лет и ставшей научным
бестселлером, мы еще будем возвращаться.
Ее автор, ученый с большим опытом полевых и теоретических ис-следований,
поставил во главу угла вопрос о
том, почему общества на разных континентах развивались неравномерно и пребывают
в настоя-щее время на
различных исторических стадиях. При этом он удивитель-ным образом игнорировал
вопросы, которые, по логике
вещей, должны бы этому предшествовать: почему общества развивались различными
темпами в одном и том же
направлении, и действительно ли дело обсто-ит именно так? Судя по всему, наличие
единого вектора изменений
для автора настолько очевидно, что причины данного обстоятельства обсуж-даются
лишь спорадически и
вскользь.
Между тем, как мы видели, далеко не все коллеги Даймонда разде-ляют его
уверенность в наличии единых
исторических тенденций. Осо-бенно изобилуют противники эволюционного взгляда
именно среди эт-нографов,
которые, увлеченно работая внутри самобытных культурных миров, более других
склонны к релятивизму и
"постмодернизму" и нега-тивно относятся ко всякой эволюционной иерархии.
Затянувшийся спор о реальности или иллюзорности общечелове-ческой истории может
быть переведен в новое
содержательное русло за счет выделения и систематизации конкретных векторов.
Если наличие хотя бы одного
"сквозного" вектора будет доказано, то придется при-знать единство и
преемственность истории, а чтобы
дискредитировать эволюционно-исторический подход, необходимо доказать, что таких
единых векторов не
существует.
Я ни в коей мере не настаиваю на том, что выделенные ниже пара-метры
последовательных изменений
исчерпывают их реальный спектр. Не исключаю и возможность дальнейшей
детализации, как предлагал,
например, А.В. Коротаев [1999]. Но начну обсуждение конкретных век-торов с
принципиального замечания.
На крупномасштабной карте малого участка поверхность Земли не обнаруживает
свойства кривизны. Чтобы их
зафиксировать, необходимо существенно уменьшить масштаб и расширить обозреваемую
площадь. Об этом
приходится напоминать в спорах с историками, указывающими на факты попятного
движения по любому из
выделенных параметров. Векторность, о которой далее пойдет речь, заметна только
при очень мелком масштабе
и предельном по охвату обзоре исторических процес-сов. С укрупнением масштаба
все линии неизбежно
изламываются, об-щая картина размывается, и остаются лишь частные врeменные
тенден-ции, экстраполяция
которых в прошлое или в будущее чревата недора-зумениями.
Более того, чередуя широкоугольный и телескопический объекти-вы с микроскопом,
мы то и дело убеждаемся,
что имеем дело вообще не с линией (хотя бы и ломаной), а с ветвистым деревом и
даже с кустом. Полвека назад
каждый археолог, нашедший останки человекоподобного существа, претендовал на
открытие искомой
"переходной ступени" к со-временному человеку. Сегодня исследователи
антропогенеза уже выну-ждены
отказаться от красивого образа мраморной лестницы. Под давле-нием многочисленных
фактов признано, что
одновременно существова-ли очень близкие виды, которые постепенно удалялись друг
от друга, и большая часть
из них, попадая в "эволюционные тупики", не выдержи-вала конкуренции с более
удачливыми соперниками.
С социальными организмами в истории происходило нечто похо-жее [Коротаев А.В.,
Бондаренко Д.М., 1999], хотя
судьба составляющих их родов и индивидов не всегда была столь же фатальна, как
судьба от-стававших в
развитии ранних гоминид. В современном мире можно на-блюдать все многообразие
социальных, хозяйственных
укладов и соот-ветствующих им культурно-психологических типов, от палеолита до
по-стиндустриализма. А также
- все формы эксплуатации исторически от-ставших регионов, и искренние попытки
уберечь первобытные племена
с их образом жизни, и стремление фундаменталистов отторгнуть чуждое влияние, и
усилия целых стран,
отдельных семей и личностей прорваться в новую эпоху путем миграции и
образования.
Имея в виду указанные обстоятельства, прежде всего, выделю те векторы
последовательных глобальных
изменений, которые эмпириче-ски прослеживаются на протяжении социальной истории
и предыстории и без
особого труда могут быть выражены количественно.
Рост технологической мощи. Если мускульная сила человека ос-тавалась в пределах
одного порядка, то
способность концентрировать и целенаправленно использовать энергию увеличилась
(от каменного то-пора до
ядерной боеголовки) на 12-13 порядков [Дружинин В.В., Конто-ров Д.С., 1983].
Демографический рост. Несмотря на усиливавшуюся мощь ору-дий, в том числе (и
прежде всего) боевых, и
периодически обострявшие-ся антропогенные кризисы (см. далее), в долгосрочном
плане население Земли
умножалось. Это происходило настолько последовательно (хотя также с временными
отступлениями), что
группой математиков разрабо-тана модель, отражающая рост населения на протяжении
миллиона лет [Капица
С.П. и др., 1997]. Как отмечено в разделе 1.2 со ссылкой на рас-четы тех же
авторов, сегодня численность людей
превышает числен-ность диких животных, сравнимых с человеком по размерам тела и
по типу питания, на 5
порядков (в 100 тыс. раз!).
Что соответственно увеличивалась плотность населения, можно было бы и не
добавлять. Но, поскольку для нас
это будет в дальнейшем особенно важно, приведу наглядный расчет. В местах
расселения охот-никовсобирателей-рыболовов
их средняя численность составляла 0,5 человек на
квадратную милю (1 миля - 1609 м.),
у ранних земледельцев - 30 человек, у более развитых земледельцев - 117 человек,
а в зонах ир-ригационного
земледелия - 522 человека [Коротаев А.В., 1991]. В совре-менном мегаполисе
плотность может "зашкаливать" за
5 тыс. человек на квадратный километр.
Рост организационной сложности. Стадо ранних гоминид, пле-мя верхнего палеолита,
племенной союз
("вождество") неолита, город-государство древности, империя колониальной эпохи,
континентальные политикоэкономические
структуры и зачатки мирового сообщества - вехи на том пути,
который Ф. Хайек [1992] обозначил
как расширяю-щийся порядок человеческого сотрудничества. Первый метод количественного
расчета сложности
был предложен почти полвека назад Р. На-роллом [Naroll R., 1956], и с тех пор
совершенствовался [Carneiro R.,
1974], [Chick G., 1998]. Разработана также математическая модель, отра-жающая
положительную зависимость
между численностью населения и сложностью организации [Carneiro R., 2000].
Из социологии известно, что численность группы сильно коррели-рует со
сложностью: крупные образования, не
обеспеченные достаточно сложной структурой, становятся неустойчивыми. Поэтому,
если в палео-лите
существовали только группы числом от 5 до 80 человек, то в 1500 году уже 20%
людей жили в государствах, а
сегодня вне государствен-ных образований остается мизерный процент людей
[Diamond J., 1999]. С усложнением
социальных структур (которое, как всякое эффективное усложнение, сопряжено с
фазами "вторичного
упрощения" [Сухотин А.К., 1971] - унификацией несущих подструктур) увеличивались
мас-штаб группового
самоопределения, количество формальных и нефор-мальных связей, богатство
ролевого репертуара,
разнообразие деятель-ностей, образов мира и прочих индивидуальных особенностей.
Расширение и усложнение "человеческой сети" как общий вектор социальной истории
на протяжении
тысячелетий - лейтмотив новой мо-нографии двух крупных американских историков
[McNeill J.R., McNeill W.,
2003]. В ней показано, как эта тенденция обусловила последователь-ный рост
энергетической мощи общества и
превращение человеческой деятельности в планетарный фактор.
Рост внутреннего разнообразия дополнялся ростом внешнего, межкультурного
разнообразия. Археологи и
антропологи обращают внимание на то, что, например, культуры шелльской эпохи в
Европе, Южной Африке и
Индостане технологически идентичны, тогда как культура Мустье представлена
множеством локальных вариаций,
а куль-туры верхнего палеолита в еще большей степени отличны друг от друга, чем
культуры среднего
палеолита. В неолите и после него разделение труда и нарастающее внутреннее
разнообразие социумов
последователь-но сокращали вероятность сходства между культурами [Кларк Дж.,
1977], [Клягин Н.В., 1987],
[Лобок А.М., 1997], [Дерягина М.А., 1999]. Иначе говоря, по мере удаления в
прошлое мы обнаруживаем все большее
сходство региональных культур - как по материальным орудиям, так и по
характеру мышления, деятельности
и организации, - хотя ана-томически их носители могли различаться между собой
(особенно в среднем и нижнем
палеолите) сильнее, чем современные человеческие расы.
И еще одно характерное обстоятельство подмечено исследовате-лями. Чем
примитивнее культуры и чем менее
существенно различие между ними, тем выше чувствительность к минимальным
различиям. В первобытном
обществе минимальная деталь раскраски тела способна вызвать смертельную вражду.
В Новое время люди, прежде всего европейцы, стали замечать и осознавать наличие
глобальных взаимосвязей,
сами связи углубились и расширились, и возобладала иллюзия, будто только теперь
человечество превращается
в единую систему. Но факты свидетельствуют об ином: культура представляла собой
планетарную систему
изначально, а расхо-ждение культур - типичный процесс эволюционной
дифференциации.
В пользу этого тезиса историки-глобалисты приводят и другие до-воды, например,
совокупность данных,
доказывающих наличие общече-ловеческого праязыка, который дивергировал в
возрастающее множество
национальных языков и диалектов [Рулен М., 1991], [Мельничук А.С., 1991], [Алаев
Л.Б., 1999-а]. Сильным
аргументом служит последователь-ное сжатие исторического времени, интервалы
которого укорачиваются в
геометрической прогрессии [Дьяконов И.М., 1994], [Яковец Ю.В., 1997], [Капица
С.П., 1999].
По всей вероятности, интенсификация процессов сопряжена с воз-растающей
сложностью системных связей, но
последнее не тождествен-но возрастанию порядка (как полагали О. Конт и другие
социологи).
С усложнением структуры образуются новые параметры порядка и беспорядка,
определенности и
неопределенности, причем из теории сис-тем следует, что их оптимальное
соотношение (с точки зрения эффективного
функционирования) более или менее постоянно.
Еще на один факт стоит обратить внимание, чтобы заранее отвести упреки в
гипертрофировании современных
западных тенденций.
Лидерство в развитии технологий, которое a posteriori выстраива-ется в единую
линию, многократно переходило
от одного региона Земли к другому. 50 тыс. лет назад оно принадлежало Восточной
Африке. От 40 до 25 тыс. лет
назад в Австралии впервые изобрели каменные орудия с полированным лезвием и
рукояткой (что в других
регионах считается признаком неолита), а также средства передвижения по воде.
Передняя Азия и Закавказье
стали инициаторами неолитической революции и, ты-сячелетия спустя, производства
железа. В Северной
Африке и в Месопо-тамии появились гончарное дело, стеклоделие и ткачество.
Долгое время ведущим
производителем технологий был Китай. В первой половине II тысячелетия глобальное
значение имели
производственные, военные и интеллектуальные технологии арабов... Только Америка
никогда раньше не играла
лидирующей роли, но и эта "несправедливость" устранена в ХХ веке.
Даймонд отмечает, что с 8500 года до н.э. по 1450 год н.э. Европа оставалась
наименее развитой частью Евразии
(за исключением госу-дарств античности). Это подтверждают и историкоэкономические
рас-четы. В первые века
2 тысячелетия н.э. обитатели стран Востока вдвое превосходили европейских
современников по доходам на
душу населе-ния и еще более - по уровню грамотности [Мельянцев В.А., 1996].
Бесспорно, "не будь (европейской) колониальной экспансии, все страны Востока
находились бы сегодня
практически на уровне едва ли не XV века" [Васильев Л.С., 2000, с.107]. Но
напрашивается встречный вопрос: в
какой эпохе пребывала бы теперь Западная Европа, если бы в VIII - XIV веках она
не стала объектом арабских
завоеваний? Напомним, именно арабы принесли с собой элементы того самого
мышления, кото-рое принято
называть "западным", и спасали от католической церкви ан-тичные реликвии, более
близкие им, чем
средневековым европейцам, а предки нынешних испанцев, итальянцев, французов и
немцев самоот-верженно
отстаивали свой традиционный (не "азиатский" ли?) образ жизни.
Имеются многочисленные примеры того, как технологии, а также формы мышления и
социальной организации
возникали более или менее независимо в различных регионах, причем это могло
происходить почти
одновременно или со значительной отсрочкой. Считается, например, что
неолитическая революция произошла
более или менее независимо в се-ми регионах Земли; города появились
самостоятельно в шести точках Старого
Света и в двух точках Америки по довольно схожим сценариям. Последнее, в свою
очередь, также
сопровождалось совершенно новыми реалиями, включая письменность, нормативные
регламентации, дифференциацию
деятельностей, расширение групповой идентификации, "ли-нейное"
мышление и "книжные"
религиозные учения. В религиозных текстах появлялись личные местоимения, которые
первоначально относились
к богам, но стимулировали индивидуальное человеческое само-сознание.
Когда европейцы вплотную столкнулись с американскими цивили-зациями, все
увиденное так мало походило на
прежние сообщения путе-шественников (из Китая, Индии или Ближнего Востока), что
завязался долгий спор о
том, являются ли коренные жители Нового Света челове-ческими существами. Только
в 1537 году папской
буллой было зафикси-ровано, что индейцы - люди и среди них можно распространять
Христо-ву веру [Егорова
А.В., 1994], [Каспэ С.И., 1994]. Но, как показывает ис-торический анализ, даже
при таком несходстве форм
социальные про-цессы на обоих континентах Америки развивались по тем же
векторам, что в Евразии и в
Северной Африке; коренные американцы пережили с отсрочкой во времени
неолитическую революцию и
революцию городов и приближались к Осевому времени (см. раздел 2.6).
Археологические открытия 40-х годов
ХХ века в Мезоамерике и в Перу продемонстриро-вали такую удивительную
параллельность макроисторических
тенден-ций в Старом и в Новом Свете, что, по свидетельству Р. Карнейро, имен-но
они стимулировали очередной
всплеск интереса к социальному эво-люционизму.
Прежние летописцы - "великие провинциалы" (А.Я. Гуревич) - были склонны
отождествлять историю своего
народа со всемирной исто-рией, что и характеризует их мотивацию. Истории же
отдельных стран и наций,
появившиеся во множестве за последние два века, почти всегда представляют собой
идеологические конструкты,
подчиненные опреде-ленным политическим задачам. Как правило, это образцы той
историче-ской науки, которая,
по известному выражению М.Н. Покровского, есть "политика, опрокинутая в
прошлое".
Выстраивая истории России, Украины, Армении, Франции, США, или Уганды, ученый
обязан понимать, что он
более или менее произ-вольно вычленяет из реального процесса всемирной истории
совокуп-ность фактов в
соответствии с актуальной геополитической конъюнкту-рой. Эту позицию
"исторического экстремизма" следует
понимать не как призыв отказаться от пострановых изложений истории, а как
рекоменда-цию сохранять при этом
чувство юмора.
Чрезвычайно условным в этом плане представляется и выделение особого класса
"техногенных" обществ
[Степин В.С., 2000]. Сколь бы ни было однобоким франклиновское определение
человека как "животного,
производящего орудия" (tool making animal), именно наличие техноло-гий служит
эмпирическим критерием
отличия социума от стада. За ред-ким исключением, все социумы изменялись во
времени от меньшей к большей
опосредованности отношений с природой, часто заново переот-крывая технологии,
давно известные в других
регионах. Более того, как мы далее увидим (если для кого-то это все еще
новость), техногенные катастрофы -
вовсе не "изобретение" Западной цивилизации: они проис-ходили и становились
мощным историческим
фактором уже тогда, когда не существовало не только машин, бомб и атомных
станций, но и метал-лических
орудий.
Реальность трех выделенных векторов подтверждается таким объ-емом фактического
материала, что
разночтения возможны только по по-воду деталей, формулировок или способов
спецификации параметров.
Радикальные же возражения оппонентов носят исключительно оценоч-ной характер:
"хорошо" или "плохо" то, что
технологический потенци-ал, численность человеческого населения Земли и
сложность социаль-ных систем
исторически последовательно возрастали? Но это возраже-ния не по существу, так
как до сих пор мы
ограничивались констатацией.
Следующие два вектора менее очевидны, а потому требуют более детальных
обоснований, и вместе с тем их
анализ дает повод для осто-рожных оценочных суждений. Сопоставив их с векторами,
выделенными ранее, мы
убедимся, что бесспорный, в общем-то, факт роста инструмен-тальных возможностей,
количества (и плотности)
населения и социаль-ной сложности не столь этически нейтрален, как кажется на
первый взгляд.
2.4. Четвертый вектор эволюции: интеллектуальная способность и когнитивная
сложность.
Знание есть сила.
Ф.Бэкон
Предсказание, право и мораль имели... общую логическую структуру.
А.Б. Венгеров
Едва ли кто-нибудь возьмется опровергать тот факт, что в исторической
ретроспективе человечество
становилось технологически могущественнее и многочисленнее, а общество - сложнее
и разнообразнее. Но
намекните этнографу, влюбленному в первобытность (даже если он знает о предмете
только по чужим
описаниям), на возможность исторической эволюции интеллекта - и вы рискуете
оскорбить его в лучших чувствах.
В ответ вас станут уличать чуть ли не в расизме, примутся рассказывать о
необычайной находчивости туземцев и
о трудностях их существования, доказывать, что перед задачами, которые они
повседневно решают, спасует
любой университетский профессор. И по мере того, как ваши темпераментные
оппоненты будут увлекаться, их
доводы начнут все больше напоминать рассказы приматологов, кинологов и
орнитологов о замечательных
способностях их подопечных обезьян, собак и птиц. Или восторженного школьного
учителя - о талантливых
детях...
В культурной антропологии проводится, конечно, и серьезная работа по развенчанию
евроцентристских
предрассудков (см. об этом [Коул М., Скрибнер С., 1977], [Ember C.A., Ember M.,
1999]), которая побуждает
эволюционистов тщательнее отрабатывать мето-ды и критичнее оценивать выводы. В
60-е годы на
американскую общественность произвели впечатление специально разработанные тесты
IQ (коэффициент
интеллектуальности), по которым аборигены, никогда не соприкасавшиеся с
европейским образованием,
показывают стабильно лучшие результаты, чем их европейские сверстники. Тем самым
высмеивались расовый и
классовый снобизм и одновременно была продемонстрирована спекулятивность измерительных
процедур, но
косвенно наносился удар и по эволюционным представлениям. Сторонники
эволюционизма, со своей стороны,
за-метили, что при большом желании можно придумать и такие поведенческие тесты,
по которым шимпанзе даст
лучшие показатели интеллекта, чем человек, лиса - чем обезьяна и т.д.
Для опровержения концепции "дологического мышления" (якобы присущего первобытным
людям) проводился
сопоставительно-лингвистический анализ. Было показано, что в мышлении туземца и
современного европейца
реализуются одни и те же логические процедуры, а иллюзия алогичности возникает
из-за сравнительной
бедности первобытного языка.
Например, Л. Леви-Брюль [1930] видел в готовности туземцев называть человека
человеком и тигром
свидетельство игнорирования ими закона противоречия. Возражение психолингвистов
состоит в том, что
первобытный язык не содержит лексических средств для обозначения абстрактных
свойств типа "смелость", а
потому вместо европейского выражения "этот человек смел, как тигр" туземец
говорит: "этот человек - тигр"
[Оганесян С.Г., 1976]. В современной культуре такой способ выражения характерен
для детской речи, а также для
поэтической метафоры, которая создает видимость нарушения логических законов за
счет перевода на менее
аналитический язык.
Приведенная аргументация остроумно демонстрирует наличие внутренней логики в
любом человеческом
мышлении и даже потенциальную возможность ее "аристотелевской" интерпретации. Но
применительно к
собственно эволюционной проблематике здесь опять-таки уместно добавить: примерив
логические процедуры к
поведению сравнительно простых организмов, мы обнаружим, что и их чувственные
ориентировки также
изоморфны силлогистическому мышлению.
Психолог Б.И. Додонов [1978, с.32] следующим образом интерпретировал
этологические наблюдения Н.
Тинбергена. Самец рыбки корюшки в период брачного сезона атакует каждого
соперника, оказавшегося на его
территории. Экспериментально показано, что параметры, по которым
идентифицируется самец своего вида, -
продолговатая форма и ярко красный цвет нижней части тела (брачный наряд), так
что свирепому нападению
подвергается любой, в том числе неодушевленный предмет, обладающий данными
внешними характеристиками.
Додонов отметил, что, хотя в этом поведении нет ни грана интеллектуальности, тем
не менее, по своей структуре
оно изоморфно решению силлогизма: "Все продолговатые предметы красные снизу -
мои враги" (большая
посылка); "этот предмет продолговат и красен снизу" (малая посылка);
"следовательно, он мой враг"
(умозаключение).
Работы, нацеленные на дискредитацию эволюционизма, стимулируют дискуссии и
существенные корректировки
прямолинейных схем. Вызывает сочувствие и гуманистическая интенция таких работ.
Действительно, буквальное
отождествление культурно-исторических стадий с возрастными и даже биологическими
(Ч. Дарвин, например,
считал вымирание "отсталых" народов нормальным проявлением естественного отбора)
часто давало повод для
расового высокомерия и обоснование политическому насилию. Но многообразный
материал, накопленный в
гуманитарной и естественной науке, сегодня уже позволяет без гнева и пристрастия
разобраться в том, насколько
состоятелен историко-эволюционный подход к сфере человеческого интеллекта.
Несколько десятилетий тому назад в антропологии преобладало стремление жестко
связывать эволюцию
интеллекта гоминид с увеличением головного мозга. В последующем выяснилось, что
величина черепной
коробки, особенно на поздних стадиях эволюции, не играла столь однозначной роли,
как полагали прежде.
Например, у классических европейских неандертальцев объем черепа был в среднем
больше, чем у
кроманьонцев и у современных людей. Вместе с тем в структуре их мозга, судя по
всему, слабее развиты
речевые зоны. У питекантропов средняя величина мозга (700 - 1200 куб. см.)
уступает нормальным неоантропам
(1000 - 1900 куб. см.), но, как видим, это не касается предельных значений:
"головастый" питекантроп имел более
массивный мозг, чем французский писатель-интеллектуал Анатоль Франс (1017 куб.
см.).
Обобщая факты такого рода, Д. Пилбим [Pilbeam D., 1970] отметил, что различие
между видами гоминид
определяется не столько количеством, сколько "способами упаковки" одного и того
же количества мозговой ткани.
Отметим, что эффективное развитие мозга, т.е. такое, которое позволяло выжить в
борьбе с конкурентами,
сопровождалось увеличением зон абстрактного мышления за счет зон чувственного
восприятия; иной путь
эволюции через монотонное наращивание мозгового вещества оказался менее
продуктивным и потому, в
конечном счете, гибельным.
Перестройка нейронных структур в пользу второй сигнальной системы не могла не
снижать интенсивность
чувственного восприятия, повышая, соответственно, степень его опосредованности.
Судя по всему, уже на
стадии антропогенеза одно с лихвой компенсировалось другим: актуализация
внебиологического родового опыта
посредством совершенствующихся коммуникативных механизмов содержательно
обогащала каждый психический
акт, включая и его эмоциональную компоненту. Тем самым возрастала способность
гоминида выделять себя из
внешнего мира, целенаправленно управлять предметами и собственным поведением.
Археологически это представлено сменой технологий и способов жизнедеятельности.
Так, качественное
превосходство психических способностей питекантропа над Homo habilis проявилось
стандартизацией орудий и
началом систематического использования огня. Г. В. Чайлд [1957] назвал
стандартизированное орудие (ручное
рубило) "ископаемой концепцией". Это уже своего рода культурный текст, в котором
"воплощена идея,
выходящая за пределы не только каждого индивидуального момента, но и каждого
отдельного индивида...
Воспроизвести образец - значит, знать его, а это знание сохраняется и передается
обществом" (с.30). Для
психолога важно то, сколь эволюционно беспримерными качествами мышления
(абстрагирования), внимания,
памяти, волевой и эмоциональной саморегуляции должен обладать субъект,
искусственно воспроизводящий
предмет по заданному образцу.
Приобщение к огню - столь же явное проявление психологической революции. Не умея
добывать огонь,
архантропы научились поддерживать костер в одном месте на протяжении тысячелетий
(о чем свидетельствует
толща слоев золы). Но естественные свойства огня не позволяют обращаться с ним
так, как с другими объектами.
О горящем костре надо постоянно помнить, порционно снабжать топливом, обновляя
его запас, защищать от
дождя и ветра, удерживать в ограниченных пределах. Все это требовало
поочередного дежурства,
распределения ролей и т.д., т.е. и здесь совершенствование психических функций
опосредовалось
усложнившимися социально-коммуникативными отношениями [Семенов С.А., 1964].
Столь же очевидно интеллектуальное превосходство палеоантропов над архантропами
при сравнении культуры
Мустье (составные орудия, "палеолитическая индустрия", шкуры и обувь из
выделанной кожи, индивидуальные
захоронения) с шелльской и ашельской культурами.
Повторю, что все это так или иначе связано с эволюцией мозга - изменением его
массы и особенно ст
...Поділитися у соцмережах
