Жанр: Социология и антропология
...ность, но вместе с тем и резервы для
совершенствования антиэнтропийных
механизмов. Го-минидам удалось выжить, выработав искусственные (надынстинктивные)
инструменты
коллективной регуляции. Последствием пер-вого в человеческой предыстории
"экзистенциального кризиса" стало
образование исходных форм протокультуры (см. разделы 2.6, 2.7).
Противоестественная легкость взаимных убийств образовала стержневую проблему
человеческой истории и
предыстории, кото-рая (проблема) определяла формы социальной самоорганизации,
ду-ховной культуры и
психологии на протяжении полутора миллионов лет. Существование гоминид (в т.ч.
неоантропов), лишенное природных
гарантий, в значительной мере обеспечивалось адекватно-стью культурных
регуляторов
технологическому потенциалу. Закон техно-гуманитарного баланса контролировал
процессы историче-ского
отбора, выбраковывая социальные организмы, не сумевшие своевременно
адаптироваться к собственной силе. В
разделе 2.6 бу-дет показано, что он помогает причинно объяснить не только факты
внезапного надлома и
распада процветающих обществ, но и столь же загадочные подчас факты прорыва
человечества в новые культурно-исторические
эпохи.
Хотя закон сформулирован на основании разнородных эмпи-рических данных, он
рассматривается пока как
гипотетический. Ве-рификация следствий гипотезы не ограничена сравнительным
расче-том насильственных
жертв. Еще одно следствие состоит в том, что плотность населения, которую
способен выдержать данный
социум, пропорциональна гуманитарной зрелости культуры и свидетельст-вует о
количестве успешно
преодоленных в прошлом антропоген-ных кризисов (см. далее).
Проверка, в общем, подтверждает и это предположение, однако в про-цессе работы
было обнаружено
неожиданное привходящее обстоятельство, ко-торое относится к сфере не столько
культуры, сколько
популяционной генети-ки.
Выяснилось, что взрывообразное уплотнение населения после успешно преодоленных
кризисов каждый раз
обостряло естественый отбор. С концен-трацией человеческой массы
активизировались болезнетворные
микроорганиз-мы и регулярно вспыхивали эпидемии, после которых вымирали индивиды
и семьи, не обладавщие
врожденным иммунитетом к определенным болезням. Таким образом, последовательно
изменялся генофонд,
который у граждан поли-тически более сложных обществ отличается от генофонда их
исторических
предшественников и современников, живущих в примитивных обществах [Бо-ринская
С.А., 2004].
Сказанное имеет отношение к нашей теме постольку, поскольку ограни-чивает
"чистоту эксперимента". Рост
плотности населения и организационной сложности оказался связанным не только с
совершенствованием
механизмов сдерживания социальной агрессии - что следует из гипотезы техногуманитарного
баланса, - но
также с усиливающейся сопротивляемостью орга-низма биологической агрессии. (По
крайней мере, так
происходило до ХХ века, на протяжении которого интенсивное и экстенсивное
развитие антиинфекцион-ных мер
запустило обратный процесс: снижение естественной сопротивляемо-сти
человеческого организма от поколения
к поколению).
Кроме того, разрабатывается аппарат, который, как мы ожида-ем, позволит
количественно оценивать
устойчивость общества в за-висимости от технологического потенциала и качества
культурной регуляции.
Для построения исходных, сугубо ориентировочных формул мы различаем внутреннюю и
внешнюю устойчивость.
Первая (Inter-nal Sustainability, Si) выражает способность социальной системы
из-бегать эндогенных катастроф и
исчисляется процентом их жертв от количества населения. Вторая (External
Sustainability, Se) - способ-ность
противостоять колебаниям природной и геополитической сре-ды.
Если качество регуляторных механизмов культуры обозначить символом R, а
технологический потенциал
символом T, то гипотезу техно-гуманитарного баланса можно представить простым
отноше-нием:
Si = f1 (R) / f2 (T) /I/
Само собой разумеется, что T " 0, поскольку при нулевой тех-нологии мы имеем
дело уже не с социумом, а со
"стадом", где дей-ствуют иные - биологические и зоопсихологические законы. При
низком уровне технологий
предотвращение антропогенных кризисов обеспечивается примитивными средствами
регуляции, что харак-терно
для первобытных племен. Очень устойчивым, вплоть до за-стойности, может
оказаться общество, у которого
качество регуля-торных механизмов значительно превосходит технологическую мощь.
Хрестоматийный пример
такого общества - конфуцианский Китай. Наконец, рост величины в знаменателе
повышает вероят-ность
антропогенных кризисов, если не компенсируется ростом по-казателя в числителе.
Уравнение /I/ представляет собой пока не более чем нагляд-ную схему. Чтобы оно
превратилось в
математическую формулу, позволяющую количественно оценивать устойчивость и
предсказы-вать вероятность
антропогенных катастроф, необходимо раскрыть структуры каждого из компонентов,
методики и единицы для
изме-рения и сопоставления величин. Так, величина R складывается, по меньшей
мере, из трех компонентов:
организационной сложности (внутреннего разнообразия) общества, информационной
сложности культуры и
когнитивной сложности ее среднего носителя (см. раздел 2.4).
Последняя из названных составляющих наиболее динамична, и, как будет показано в
разделе 2.7, именно
ситуативное снижение когнитивной сложности под влиянием эмоций способно служить
решающим фактором
кризисогенного поведения. Добавлю, что внешняя устойчивость, в отличие от
внутренней, является положительной
функцией технологического потенциала:
Se = g (T...) /II/
Таким образом, растущий технологический потенциал делает социальную систему
менее зависимой от состояний
и колебаний внешней среды, но вместе с тем более чувствительной к состояни-ям
массового и индивидуального
сознания.
Фактические иллюстрации (а по существу, эмпирические ос-нования) гипотезы техногуманитарного
баланса
частично приведе-ны в следующих двух разделах. По всей вероятности, содержание
гипотезы будет уточняться в
дальнейших исследованиях и дискус-сиях. Но совокупность фактов, лежащих в ее
основе и уже получен-ных в
процессе верификации, дают возможность выделить пятый вектор эволюции -
совершенствование культурнопсихологических
механизмов сдерживания агрессии. Без этого все прочие векторы не
могли бы образоваться, и
сохранение жизнеспо-собности человечества при возрастающих численности,
концентра-ции и технологическом
потенциале было бы немыслимо: люди вели бы себя, в общем, так же "биологически
рационально", как ведут
себя животные и растения, либо давно пали бы жертвой "рацио-нальности" природы.
Из биологии известны сценарии событий, следующих за ростом числен-ности
организмов и превышением ими
приемлемой нагрузки на среду. "Так, дрожжевой грибок в тесте после вспышки
активности отравляет среду жизни
собственными выделениями и в следующей фазе переходит в... анабиотическое
состояние... В более
трагическом варианте группа клеток, выскользнувшая из-под пресса иммунной
системы организма, развивается в
раковую опухоль, губит хозяина и погибает с ним сама. Наконец, если сообществу
мышей представляет-ся
возможность размножаться в ограниченном пространстве садка, то вступают в силу
механизмы самоотторжения,
вследствие чего плодовитость их снижается и кривая численности стабилизируется
на максимально допустимом
уровне" [Арманд А.Д. и др., 1999, с.185].
"Благодаря саморегуляции в лесном сообществе снимается проблема пе-ренаселения.
Хотя возможность
перенаселения экосистемы заложена в потен-циале плодовитости организмов, которая
у многих видов
исчисляется огромны-ми величинами. Еще Ч. Дарвин подсчитал, что от пары слонов
через 750 лет может
получиться 19 млн. особей. Однако такого не происходит благодаря на-личию
саморегуляции численности: как
только скорость размножения особей того или иного вида переходит критический
уровень, резко повышается их
смертность" [Минин А.Л., Семенюк Н.В., 1991, с.18].
Нормальная психологическая реакция животной популяции на перепол-нение
экологической ниши - ослабление
популяциоцентрического, родитель-ского инстинктов и инстинкта самосохранения,
соответственно, усиление
внут-ривидовой агрессии и автоагрессии. Возникает так называемый феномен леммингов:
сухопутные животные
массами гибнут, бросаясь в воду, морские (киты, дельфины) выбрасываются на
берег. В сочетании с голодом,
снижением плодо-витости и активизацией естественных врагов - хищников,
болезнетворных ор-ганизмов - эти
факторы быстро сокращают популяцию.
Устойчивость биоценоза обеспечивается кольцами отрицательной обрат-ной связи,
колебательными контурами,
которые принципиально описываются простой математической моделью "волки -
зайцы". С увеличением
численности волков на территории сокращается количество зайцев, влекущее за
собой выми-рание волков,
лишившихся кормовой базы (экологический кризис), что, в свою очередь,
обусловливает рост заячьего, а затем и
волчьего поголовья. Умножение таких колец увеличивает совокупную устойчивость
экосистемы. Поэтому в редких
случаях кризис может разрешиться своевременным появлением нового вида и
дополнительного звена в
трофической цепи (рост внутреннего разнообразия).
Например, растения, предоставленные сами себе, постепенно захватыва-ют весь
пригодный для
жизнедеятельности ареал, и с исчерпнием ресурсов экс-тенсивного роста
конкуренция за пространство, за доступ
к источнику света и за минеральные вещества почвы достигает предельного
ожесточения. Сдержи-вающим
фактором может стать появление в среде травоядных организмов. Но последние,
оказавшись в благоприятной
среде и быстро размножаясь, наращи-вают нагрузку на растительный мир, что рано
или поздно опять приведет к
эко-логическому кризису и, возможно, к установлению нового контура обратной
связи (больше травоядных -
меньше растений - меньше травоядных - больше растений). Далее нагрузка
травоядных на растительную среду
может регулиро-ваться активностью хищников, у тех появляются еще более сильные
враги и т.д.
Это до крайности упрощенная схема, которая, однако, в принципе отра-жает логику
"прогрессивного"
преодоления кризисов в природе: наращивание этажей агрессии, при котором
разрушительная активность одних
видов регули-руется разрушительной активностью по отношению к ним со стороны
других видов. Таким образом
устанавливалась и самовоспроизводилась "природы ве-ковечная давильня" (Н.А.
Заболоцкий).
Развивающаяся культура освободила гоминид от целого ряда биологических и
психологических зависимостей и
вывела из-под пресса "вековечной давильни". Казалось бы, далее события должны
были развиваться по
сценарию раковой опухоли: гибель биоценозов вместе с поселившимися в них
неподконтрольными "клетками".
Часто так и происходило. Но в целом общество продолжало сущест-вовать, все
глубже вторгаясь в естественный
ход событий и подчи-няя своим интересам природные циклы. Культура в своей
матери-ально-технологической
ипостаси обеспечивала растущее население энергетическими ресурсами (пища, тепло
и т.д.) и вместе с тем ограничивала
возможности природы противопоставить непокорному ви-ду еще более
эффективного агрессора. В
своей гуманитарно-регулятивной ипостаси она поддерживала внутренний контроль и
социально безопасные (в
конечном счете - полезные) формы субли-мации агрессивности, растущей вследствие
уплотнения и
обусловленных этим психических напряжений. Гипотеза техно-гуманитарного баланса
призвана объяснить
сложно опосредованный характер отношений между этими параметрами
социокультурного бытия, к чему мы
далее вернемся.
Рассматривая конкретный характер механизмов ограничения и сублимации агрессии,
важно избегать чрезмерных
упрощений, кото-рые имеют место при обсуждении этой проблемы. Соблазнительно,
например, свести дело к
развитию морали, а мораль трактовать в ло-гике социологического утилитаризма
("наибольшее счастье для наибольшего
числа людей", по И. Бентаму). Такой подход подвергался справедливой
критике [Сорокин П.А., 1992],
которая служила пово-дом для развенчания эволюционной концепции вообще. В одной
из дискуссий указывалось
[Коротаев А.В., 1999] и на неосторожное вы-сказывание автора этих строк,
пытавшегося объяснить накопленные
факты исторически возраставшей способностью к взаимопонима-нию и компромиссам.
Это требует очень серьезных уточнений в свете, по меньшей мере, одно-го
масштабного обстоятельства
"ближневосточно-европейской" истории: с по-бедой мировых религий "эпоха
терпимости полностью уходит в
прошлое" [Дьяконов И.М., 1994, с. 70]. Фанатизм и неограниченная жестокость к
иновер-цам в раннем
Средневековье отражает регресс нравственных ценностей в уче-ниях Христа и
Магомета по сравнению с
великими моралистами Ближнего Вос-тока, Греции, Индии и Китая в апогее Осевого
времени. Разрушение
храмов ("языческих капищ"), избиение камнями статуй, нападения агрессивной толпы
на философов - все это не
случайно приняло массовый характер в раннехристи-анскую эпоху [Гаев Г.И., 1986].
Греки называли христиан
словом "атеой" (без-божник) не только потому, что те игнорировали Пантеон, но и
потому, что про-исходила
реанимация первобытных схем мышления и поведения. "Военный фанатизм христианских
и исламских
завоеваний, вероятно, не имел прецедентов со времени образования вождеств и
особенно государств" [Diamond
J., 1999, p. 282]. Соответственно, и обеспеченное новыми религиями феодальное
общество "характеризовалось
кардинальным отступлением почти от всех элементов раз-витого римского общества к
более архаичным формам"
[Парсонс Т., 1997, с.55].
Но, признавая снижение уровня нравственного сознания в христианском и исламском
вероучениях, я всегда
отмечал [Назаретян А.П., 1994, 1996] и по-вторю здесь существенный момент.
Переход от рациональных к сугубо
эмоцио-нальным аргументам, апелляция к примитивным чувствам страха и ожидания
награды лишили идею
морали исключительной элитарности, сделав ее доступ-ной, хотя и в ущербном виде,
массам рабов и варваров,
выступивших на исто-рическую сцену, но неспособных представить себе мир без
конкретного Хозяи-на или Отца.
Таким образом, спад первой волны Осевого времени способство-вал растеканию ее
вширь - распространению
профанированных достижений гуманитарной мысли и расширению масштаба социальной
идентификации:
племенное размежевание уступало место Христову "мечу", разделившему лю-дей по
конфессиональному
признаку. Но гребни волны остались на горизонте, сохраняя ориентир для будущих
поколений, которые, через
серию малых и больших "ренессансов", вновь восходили к критическому сознанию.
Судя по всему, в ретроспективе человеческих отношений действительно
прослеживается возрастающая
способность к компромиссам, но, из-за необхо-димости многочисленных оговорок по
этому поводу,
целесообразно включить ее в общий контекст.
В действительности, конечно, совершенствование регулятор-ных механизмов связано
и с развитием морального
и правового соз-нания, и со способностью усложняющейся социальной структуры
разнообразить каналы
"сублимации" агрессии, и с совершенствова-нием форм внешнего, в том числе
полицейского и прочего силового
контроля (на чем настаивал А.В. Коротаев [1999]). Но несомненно и то, что
государство и его силовые органы
всегда действуют в опре-деленном пространстве ценностей, которые и составляют
стержень эволюции
регуляторных систем (см. [Алаев Л.Б., 1999-б]).
Обсуждая правомерность распространения обнаруженных психологами онтогенетических
зависимостей на
область социальной истории, мы неизбежно обращаемся к классической философской
проблеме "разум -
мораль". Сократ, один из первых ее исследовате-лей, поставил знак тождества
между знанием и добродетелью.
Муд-рец, а точнее, любитель мудрости, "философ" (ибо истинная муд-рость есть
достояние небес и смертным
недоступна), способный предвосхищать отдаленные последствия, воздерживается от
дурных поступков, которые,
давая сиюминутную выгоду, в перспективе обернутся бoльшим злом.
Философу не нужно каждый раз об этом задумываться и про-считывать все возможные
события. Не нужны ему и
плебейские сказки о божествах, произвольно вмешивающихся в ход событий,
наказывающих и награждающих.
Опыт приобщения к божественной мудрости представлен в сознании своеобразным
агентом - демоном
("даймоном"), который в зародыше отбраковывает дурные замыслы как заведомо
вредоносные, хотя на первый
взгляд (глупцу) они ка-жутся выгодными. Поэтому философ, заранее зная, "чего не
делать", оставляет в
пространстве выбора только деяния благие, т. е., в ко-нечном счете, полезные.
Как всякий первооткрыватель, Сократ несколько утрировал обнаруженную
зависимость, чем облегчил критику в
свой адрес со стороны современников, ближайших и отдаленных потомков. Сего-дня
психолог мог бы сказать, что
великий грек переоценил степень рациональности человеческого выбора, а методолог
- что он принял
вероятностную (статистическую) закономерность за безусловную (динамическую). Тем
не менее, существенная
связь между навыком рационального мышления и качеством нравственного
самоконтроля была уловлена
гениально.
Мы отмечали, что когнитивная сложность повышает устойчи-вость психики к внешним
стимулам и
эмоциональным импульсам и уровень волевого контроля над спонтанными
побуждениями. Люди с такими
психологическими качествами делают более устойчивой социальную систему. Включить
когнитивную сложность в
структу-ру числителя формулы /I/ позволяет также то, что способность ком-плексно
и в большем временнoм
интервале соотносить причины со следствиями, соответственно, действия с
результатами, в конечном счете,
сказывается на содержании целеориентаций и на качестве культурных ценностей.
Поэтому пятый вектор
исторического разви-тия (назовем его ценностным) теснейшим образом сопряжен и с
чет-вертым
(интеллектуальным), и с тремя предыдущими: совершенст-вование механизмов
сдерживания агрессии -
абсолютно необходи-мое условие для усложнения организации, последовательного
роста технологической мощи,
численности и плотности населения.
Раскрывая опосредованную связь между когнитивной сложно-стью и способностью к
ненасильственному
поведению, психолог, разумеется, не видит перед собой субъекта, пребывающего в
вечном состоянии рефлексии
(хотя и такой феномен абулии, т.е. клиниче-ского безволия, описан в специальной
литературе). Влияние интериоризованного
опыта на человеческую деятельность объясняется механизмами
послепроизвольного
(постпроизвольного; послеволево-го) поведения [Божович Л.И., 1981], [Назаретян
А.П., 1986-а].
До сих пор это понятие использовалось только при анализе индивидуального
развития, и суть его состоит в
следующем. Те по-веденческие выборы, которые в детстве проходили стадию мотивационного
конфликта и
волевого усилия и стабильно поощрялись из-вне, превращаются в устойчивые
программы мышления и практической
деятельности. Со временем культурно одобряемое поведение "приобретает
видимость непроизвольного,
даже импульсивного" [Божович Л.И., 1981, с. 27] и субъективно не переживается
как кон-фликт между (грубо
говоря) биологическими и социальными по-требностями.
Советские психологи отслеживали этот процесс при воспита-нии "коллективизма" у
школьников: если в младшем
возрасте дей-ствие в ущерб эгоистическому интересу проходило стадию колеба-ний и
требовало волевого
усилия, то в подростковом возрасте у тех же детей "коллективистический мотив
проявлялся даже в полностью
непроизвольном поведении" [Власова Н.Н., 1974, с. 174]. Обыден-ное поведение
социализованного человека
является по преимущест-ву послепроизвольным, принимая иной характер в ситуациях,
пере-живаемых как
проблемные.
Легко заметить, что это, по сути дела, перевод философских умозрений Сократа на
язык конкретной науки.
Содержательно бога-тые смысловые конструкты, сохраняющие в снятом виде "знание"
о возможных
последствиях, сразу выбраковывают из паллиативного поля множество сиюминутно
выгодных решений. Здесь
по-прежнему уместна осторожная аналогия с опытным шахматистом, которому нет
нужды перебирать все
мыслимые варианты. Его ин-туиция ("дочь информации"), опирающаяся также и на
развитое эс-тетическое
чувство, сохраняет в сфере внимания ограниченный на-бор перспективных ходов и
продолжений. Оригинальные
творческие решения строятся, как и в других случаях, на "выходе в метасисте-му"
(см. раздел 3.2), но это уже
метасистема по отношению к содер-жательно более богатой умственной модели.
Основной тезис этого и предыдущего разделов состоит в том, что сказанное об
индивидуальном развитии с
необходимыми уточ-нениями применимо к развитию историческому. Социальная память,
усваиваемая растущей
личностью через приобщение к культурным кодам, в снятом виде содержит опыт
антропогенных катастроф и закрепляет
исторически выработанный комплекс мыслительных и по-веденческих
программ.
Значит, по мере исторического развития люди все более ориентирова-лись на нормы
альтруизма? Вопрос
наивный на фоне расхожих рассуждений о потере человека в джунглях городской
культуры. Тем не менее, к нему
регуляр-но возвращаются философы, психологи, экономисты и специалисты по теории
систем [Heylighen F.,
Campbell D.T., 1995].
Наши собственные этнографические наблюдения и исторические сопос-тавления
позволяют выделить, по
меньшей мере, три параметра, из которых складывается альтруистическая
ориентация: интенсивность, объем и
стабиль-ность.
Вероятно, интенсивность альтруистической установки в долгосрочной ретроспективе
снижается. Еще Юлий
Цезарь заметил, что дикари в массе своей храбрее цивилизованных легионеров,
поскольку не так ценят
индивидуальную жизнь и легче жертвуют ею ради коллектива; носители традиционной
культуры охотнее
жертвуют личными интересами, дабы угодить сородичу или тому, кто квалифицируется
как "свой", проявляя
более выраженную агрессивность ко всему "чужому".
Вместе с тем исторически увеличиваются объем альтруистической иден-тификации -
величина и разнородность
группы, к представителям которой лич-ность способна проявлять сочувствие, - а
также стабильность - показатель
га-рантированной готовности воздержаться от сиюминутных желаний в интересах
общества.
В заключение раздела замечу, что совершенствование меха-низмов социальной
регуляции, выстраивающееся в
единый вектор на больших временных дистанциях, при ближайшем рассмотрении
представляет собой линию,
изломанную в еще большей степени, чем остальные векторы. Изломы во многом
связаны с периодическими
разбалансировками инструментального и гуманитарного интеллекта, которые, в
соответствии с формулой /I/,
обусловливают критиче-скую потерю социальной устойчивости.
Анализ таких ситуаций и их последствий (см. раздел 2.6) убе-ждает: вопреки
сетованиям философов и
моралистов, человечество училось на опыте истории. У нас еще будет возможность
убедиться, что решающие
послекризисные изменения в общественном созна-нии становились по большому счету
необратимыми и
поразительно похожие "ошибки" совершались уже на новом уровне.
Предваряя следующий раздел и продолжая "педагогическую" аллегорию, добавлю к ней
еще один штрих.
История - жестокая учительница, обладающая, к тому же, своеобразным вкусом. Она
не выносит двоечников,
безжалостно выставляя их за дверь, но не жа-лует и отличников. Последних она
отсаживает на задние парты: общества,
у которых "мудрость" превышает "силу", впадают в дли-тельную спячку
(кто-то заметил, что "счастливые
народы не имеют истории"), и выводят их из нее, часто весьма бесцеремонно, ближние
или дальние,
драматически бодрствующие и потому развивав-шиеся соседи. Именно непутевые, но
худо-бедно успевающие
тро-ечники и служат основным материалом для воспитательной работы Истории...
2.6. Диспропорции в развитии социального интеллекта,
антропогенные кризисы и культурные революции
Все великие... нравственные системы возникли и укрепились в катастрофиче-ские
для какого-либо
общества эпохи.
П.А. Сорокин
...За каждым новым
Разоблачением природы
Идут тысячелетья рабства и насилий,
И жизнь нас учит, как слепых щенят,
И тычет носом долго и упорно
В кровавую, расползшуюся жижу;
Покамест ненависть врага к врагу
Не сменится взаимным уваженьем,
В конечном счете, только равным силе,
Когда-то сдвинутой с устоев человеком.
Ступени каждой в области познанья
Ответствует такая же ступень
Самоотказа...
М.А. Волошин
В период вьетнамо-американской войны к первобытному охотничьему племени горных
кхмеров попали
американские кара-бины. Освоив новое оружие, туземцы за несколько лет истребили
фауну, перестреляли друг
друга, а оставшиеся в живых спустились с гор и деградировали [Пегов С.А.,
Пузаченко Ю.Г., 1994].
Этнографическая литература полна примерами подобного ро-да, которые, с точки
зрения обсуждаемой модели,
представляют со-бой артефакты. Процессы форсированны, сжаты во времени, а причины
и следствия легко
отследить, поскольку социум перескакивает сразу через несколько исторических
фаз, оставляя глубокий разрыв
между "технологией" и "психологией". В аутентичной истории та-ких резких
перескоков через фазы обычно не
происходит, и диспро-порции между уровнями инструментального и гуманитарного интеллекта
("силой" и
"мудростью") не столь выражены. Поэтому свя-зи причин со следствиями сложны,
запутаны и растянуты на века,
а в ранней истории и на тысячелетия. Каузальная схема аналогична, но выявить ее
можно только при
внимательном анализе, обеспечен-ном соответствующим рабочим инструментарием.
Для этого необходимо, прежде всего, разобраться с красивым греческим словом
"кризис" (буквально -
поворотный пункт, исход), поскольку оно сделалось в последнее время чересчур
популярным и оттого начало
терять предметное содержание.
Действительно, в жизни всегда имеют место реальные или на-думанные проблемы,
частные неудачи и поводы
для неудовлетво-ренности, которые, если сильно захотеть, можно назвать
кризисами. Кризис обнаруживают даже
в высшем образовании постсоветской России, несмотря на взрывной рост числа вузов
и студентов.
Один известный культуролог доказывал, что отношения меж-ду обществом и природой
...Поділитися у соцмережах
