Стихи и проза

сторінка №28

...р Сарразен, оба богатейшие люди. Подружились
они на почве исцелений, так как кардинал был освобожден от астмы,
а кроме того избавил от скарлатины кузена своего, князя Субиз, для чего
Калиостро ездил даже в Париж на 13 дней, а у Сарразена граф вылечил
жену. Оба крепко привязались к Калиостро и были до конца верными
друзьями. В Страсбурге Калиостро почти исключительно занимался медициной,
возбуждая, конечно, зависть врачей, которая, однако, до середины
1780 года не смела высказываться. Особенно не любил Калиостро доктор
Остертаг. Скоро ему нашлись союзники по ненависти к графу. Одним из
них был виконт де Нарбонн, молодой человек, почти мальчик, очень красивый,
служивший в местном полку, хвастливый, влюбчивый и упрямый. Он долго
ухаживал за Лоренцой, она, по-видимому, оказывала ему внимание, но не в
такой мере и не так очевидно, как ему хотелось бы. Однажды в августе
на обеде у кардинала виконт сидел рядом с Лоренцой. Передавая ей
соусник, он смотрел на ее лицо своими светлыми, как светлые фиалки, глазами,
не замечая, что коричневый соус течет струей на розовое платье графини.
Лоренца тоже этого не замечала, сама смотря с удовольствием
и удивлением на розовое лицо, печальное и страстное, де Нарбонна. Г-жа
Сарразен через стол закричала:
— Но послушайте, господа, вы думаете, что платье графини — роза,
которую нужно поливать удобрением.
Оба вздрогнули, покраснели, и соусник окончательно упал на колени Лоренцы.
Все вскочили, дамы бросились вытирать пострадавшую, мужчины
смеялись, граф нахмурился, а виконт проворчал, от смущения не вставая
с места:
— Сколько шума и разговора из-за какого-то соусника!
Г-жа Сарразен воскликнула, поворачивая Лоренцу, как куклу:
— Но ведь платье все испорчено, какая жалость!
— Можно купить новое! — не совсем соображая, что говорит, отвечал де
Нарбонн.
— Я вам говорил, графиня, чтобы вы не садились рядом с этим господином!
— заметил громко Калиостро.
Виконт вскочил, с треском отодвинув стул и гремя амуницией, шпорами,
саблей, цепочками, будто встряхнули мешок с металлическим ломом.
— Вы нахал, сударь, я вас вызываю на дуэль! — закричал мальчик
сорвавшимся голосом и покраснел, как свекла.
— Я не фехтовальщик. Это ваше дело,— ответил граф спокойно, но побледнел
и сжал кулаки.
— Тогда стреляйтесь на пистолетах!
— И этого не буду. Мое дело возвращать людям жизнь, а не отнимать
ее.
- Трус.
Лоренца бросилась к графу, крича Александр, но вдруг тарелка,
брошенная виконтом, как диск, мягко поднялась и со звоном разбилась о голову
Калиостро. Общий крик, летит стул, по углам чуть не дерутся,

464

споря, кто прав, графа оттаскивают, он растрепан, лицо красно, костюм
растерзан, де Нарбонн, громыхая, уходит, хлопает дверью, кардинал для чего-то
снял парик и на его лысину желтым кружком капнул воск с люстровых
свечей. Лоренца давно без чувств, испуганные кареты быстро разъезжаются
в разные стороны. Мнение многих: вот что значит водиться с неизвестными
графами и графинями, которые вам сваливаются как снег на голову.
Кардинал считается колпаком; Сарразены что же? — разбогатевшие еврейские
выскочки, а виконт де Нарбонн — мальчик из,хорошей семьи с манерами
и традициями.
На следующее утро по городу были расклеены памфлеты на графа, графиню
и кардинала. Было смешно, смеялись даже те, кто дружил с Калиостро,
доктор Остертаг потирал руки. Выкопали какие-то слухи, сплетни, неудавшиеся
леченья. Родильница и бабка предъявляли претензии к графу, его собственный
слуга и помощник, Карл Сакка, рассказывал по кофейням о
хозяине вещи, каких не выдумать бы фельетонистам. Калиостро сократил
приемы, хотел уехать, но остался по просьбе друзей, думая этим подтвердить
свою невинность. Более скромная жизнь только в кругу философических
друзей не была особенно по душе Лоренце, и она была почти рада, когда
граф покинул Страсбург. Популярность его не уменьшалась, но шум и блеск
его существования убавились; иностранцы не приезжали, некоторых он
сам не допускал, жену держал взаперти, молодых людей не зазывал и вообще
вел себя очень сдержанно. Виконт де Нарбонн, встречая на улицах
Лоренцу, кланялся ей издали, краснел и потуплялся, а граф грозил ему
палкой.
Наконец, главный друг Калиостро, кардинал де Роган, переехал в Париж,
а из Неаполя пришло известие, что кавалер Аквино умирает и хотел бы
видеть старинного своего спутника. Все-таки в Страсбурге Калиостро пробыл
около трех лет и был знаменит не меньше собора. Наше солнышко уезжает!
— говорили горожане и поднимали детей, чтобы те видели, как быстро
катилась размалеванная с гербами карета, с одной стороны которой кланялся
красный граф, а с другой — кивала нарумяненная Лоренца.

Приняв последний вздох и последнее наставление своего друга и покровителя,
Калиостро посетил Бордо и осенью 1784 года приехал в Лион.
Его огорчали разделения между масонами, различие и соревнование
юж, диспуты и распри; он хотел всех братии собрать под одно крыло,
;ак добрая наседка цыплят, всех привести к египетскому согласу, встать во
лаве и... голова кружилась от мысли, что было бы дальше! Что венценосцы,
то святейший отец был бы тогда в сравнении с ним, Калиостро?! Теперь
го главным занятием было леченье и организация обществ. В Лионе была
е двенадцатая ложа; кроме того, там были последователи Сведенборга и
геники неизвестного философа — мартинисты. Там была известна страсгргская
деятельность графа, и его прибытия ждали с сердечным волнегем.
В тот же день в честь приезда Калиостро было устроено факельное
;ствие, перед гостиницей королевы, что держали дамы Форэ, была неполна
серенада, девочки в белых платьях поднесли по букету графу и графиих
наперерыв приглашали на обеды и засыпали подарками. Лоренце
т почет казался скучноватым, и она вздыхала, вспоминая не только варвские
праздники, но и Петербург, и даже недавно покинутый Страст.
Банкир С. Костор вполне заменил графу базельского Сарразена,

465

выдающиеся и влиятельные в духовном отношении люди не только относились
благосклонно, но заискивали у нового учителя, и звезда Калиостро засветилась
мирным, но большим и светлым огнем. Но сам мастер тоже не радовался.
Надоела ли ему тихая и спокойная работа, питал ли он более честолюбивые
мечты, смущали ли его сомнения, или он просто устал, но все печальнее и
как-то тяжелее становилось его лицо, лишь глаза горели и воспламеняли попрежнему.
Ложа Победительной мудрости была уже устроена, открылась
подписка на сооружение зданья храма в Бротто за рекой, никакого разделенья
не предвиделось, время шло благочестиво и достойно. Верх мирной
славы графа произошел в среду 24 ноября 1784 года, когда на собрании
братьев Калиостро вызвал тень недавно скончавшегося Проста де Ронэ;
и она всем была ясно видима, говорила со всеми и всех благословила.
Прост де Ронэ умер в полной бедности, все свое огромное имущество раздав
бедным и обществам. Братья были взволнованы до слез появлением почтенной
тени; все обнимались, плакали, бросались к ногам Калиостро и даже,
выходя на улицу, сообщали свою радость прохожим. Граф пришел домой
поздно, долго прощаясь на улице со своими учениками. Лоренца, по-видимому,
уже спала, все было темно. Войдя в свой кабинет, граф почувствовал,
что в комнате кто-то находится. При этом не было холодка, как
от присутствия духов, а теплый комнатный воздух был тих и душен. Значит,
находился человек. Может быть, вор? Калиостро громко сказал в темноту:

— Кто здесь?
Ответа не было. Слабое мерцанье неподвижно стояло там, где были стол
и книжный шкап.
— Кто здесь? Я знаю, что здесь кто-то есть,— повторил Калиостро.
— Граф Калиостро, зажгите огонь. Пусть будет свет! — раздался мужской
голос.
Граф несколько раз стукал кремнем, наконец, зажег свечу на комоде. У
стола стоял молодой человек в простом темном платье, но с ярко-розовою
перевязью через плечо. Калиостро не нужно было вглядываться, он сразу
узнал того незнакомца своего детства,— того человека с прекрасным лицом,
и даже не удивился, видя его совершенно неизменным. Граф не очень
любил воспоминанья детства, предпочитая воображать себя существом, взявшимся
неизвестно откуда, но теперь в этой комнатной ночной тишине, с глазу
на глаз с таинственным гостем, его сердце тепло и мягко раскрылось.
Еще минута, и он бросился бы на шею незнакомому юноше. Тот смотрел печально
и строго, словно сожалея.
— Граф Калиостро, я пришел вас предупредить.
— Мне грозит опасность?
— Да, но от самого себя. Граф, проверьте свое сердце, вспомните
вашу деятельность и только если найдете, что она никогда не была продиктована
корыстью, тщеславием, гордостью или властолюбием, только тогда ее
продолжайте.
— Моя совесть чиста, я не имел ни одного из перечисленных вами
побуждений.
Гость помолчал, потом ясно выговорил:
— Это неправда.
Калиостро вскочил.
— Как неправда? Что же, вы лучше меня знаете мои побуждения?
— Лучше.
— Чего же тогда спрашивать, тогда объявляйте, приказывайте.
— Я пришел не приказывать, а предупреждать.

466

— Я не знаю, теперь все командуют. Митавские девочки шлют мне наставленья
и не насчет того, как играть в куклы.

— Анна Шарлотта одушевлена лучшими стремлениями, и она вас не
наставляла, а умоляла.
Калиостро пожал плечами, потом спросил просто:
— Чего же вы хотите?
— Я говорю не от себя. Граф Калиостро, не увлекайтесь честолюбием,
не откалывайтесь из желанья самостоятельности, потому что всякий откол —
поранение, не вступайте в интриги политические или корыстные, не пускайте
пыль в глаза бедным ротозеям, не желайте быть прославленным. Надейтесь
только на Того, чье Царство — Сила и Слава.
— А если я не исполню этого?
— Вы будете оставлены.
— Оставлен? Кем?
Незнакомец молчал. Калиостро принялся бегать по комнате.
— У меня есть друзья высоких степеней и могущественных влияний,
у меня есть сила, богатство, знание. Кем могу я быть оставлен?
— Старайтесь быть другом Тому, без которого все друзья ничто.
Граф расхохотался.
— Поверьте, я лучше вас знаю все это.
— Граф Калиостро, прошу вас не разговаривать со мной таким тоном и
перестать метаться из угла в угол.
— Простите!
— Я говорю не от себя, я вас предупреждаю. Если вы не верите, я вам
могу дать знак.
Вокруг гостя странно зареяло какое-то неопределенное сияние, предчувствие
света, воздух сделался легче и теплее; казалось, сейчас послышится не
то звук, не то запах. Калиостро протянул руку:
— Я верю.
Оба стояли молча.
— Граф Калиостро, может быть, не следует говорить того, что я скажу, но
ответственность я беру на себя, Иосиф Бальзамо, не губи себя, прошу тебя
послушаться.
Голос незнакомца зазвучал совсем по-другому, он протянул обе руки, и
Калиостро бросился к нему на грудь. Больше гость ничего не говорил;
обняв последний раз графа, он поклонился, покрыл голову треуголкой и вышел
за дверь.
Калиостро долго стоял смущенный, растроганный, не замечая, как по
толстым щекам его текут слезы. Проведя рукою по лицу, он заметил, что оно
мокро. Будто придя в себя, он бросился к двери, словно думая, что там еще
кто-нибудь есть. Потом шлепнулся в кресло, опять вскочил и, сдвинув парик
на сторону, принялся бегать, шепча:
— Выдумка! И я хорош: граф Калиостро плачет в объятиях мальчишки!
Великий мастер, стыдитесь! Ваша сила, знание — все исчезнет? Глупости!
Вот я велю свече потухнуть — и она гаснет (и, действительно,
свеча на комоде заморгала, заморгала и погасла, будто кто прикрыл ее колпачком)
, вот велю ей гореть — и она снова светит (правда, свеча снова забрезжила
и разгорелась). Ото, наша сила еще не исчезла! А не исчезла сила —
и все в порядке! Я буду сильнее всех! Какой восторг! Все люди мне
подчинятся, и я им дам то, что им нужно. Царство мое будет царством
милости и благости. Бедные братья, хотите вы золота? Золото к вам потечет
из моих рук, как источника, хотите успеха — успех идет вам навстречу;
любви, власти? — Все вам дастся, только признайте меня. Я беру все ваши

467

слабости, ваши грехи на себя; спите спокойно, только поставьте меня верши- i
телем вашей судьбы! Кто может становиться между мною и моим Богом,
какие самозванцы в серых плащах? Все это фокусы! Никто лучше меня не,
знает Его воли, Его желаний, Его путей. Пусть меня оставляют, я не буду
оставлен!
Калиостро, закинув голову, поднял глаза, остановился в каком-то неподвижном
восторге, как вдруг легкий металлический треск и звяк привели его
в чувство. Он прямо бросился к стене, где висела обнаженная шпага. Теперь
на гвозде повис только один кусок, прилегающий к рукоятке, остальные
два обломка лежали на земле, скрестившись. Калиостро опустился на
пол и долго смотрел на мерцающий крест из сломанного натрое лезвия, потом
вскочил так порывисто, что свеча потухла, и закричал:
— Графиня! Лоренца, Лоренца!
Жена, вероятно, спала крепко, потому что никто не отозвался на крик
Калиостро. Закрыв лицо руками, он прошептал: Один, один!, но вдруг
выпрямился и, толкнув бренчавшие обломки ногою, произнес торжественно:
— Свет увидит, что может сделать один Калиостро, предоставленный
собственным силам!
Отъезд графа 28 января 1785 года, обставленный полною тайною, для
всех был большой неожиданностью; впрочем Калиостро любил такие неожиданности,
окружая иногда неважные поступки туманом, чтобы они не отличались
для непосвященного взгляда от таких, которые действительно требовали
таинственности. Лионские масоны надеялись, что мастер вернется к
20-му августа, когда предполагалось торжественное открытие обновленной
ложи, и предполагали, что в Париж графа вызвали масонские дела, так как
в феврале там должен был быть съезд разных лож под названием Филалеты.

Может быть, Калиостро и думал принять участие в заседаниях филалетов,
может быть, скорее хотел броситься в кипучую парижскую жизнь, бороться,
блистать, удивлять и властвовать, убедиться, что сила его не потеряна,
уверить себя на деле и скорей, скорей. А, может быть, на его отъезд повлияли
письма г-жи де ла Мотт, писавшей ему время от времени. Он так хорошо
помнил эту приятельницу кардинала, с которой он познакомился еще в Соверне!
Она была мила, небольшого роста, с каштановыми волосами, вздернутым
носом, голубыми глазами и слишком большим ртом. Происходя из обедневшей
дворянской семьи, выросшая почти в нищете, пока ее не взяла на свое
попечение маркиза Бугэнвиль, Жанна де ла Мотт, уже скоро пять лет, была
замужем за жандармским офицером, толстым г-ном де ла Мотт, имела свой салон
в Марэ и пользовалась влиянием у королевы. Злые языки уверяли, что
маленькая ла Мотт просто сняла в Версале комнату и сидела там иногда без
еды, просто для вида, когда слуги важно заявляли, что госпожа поехала ко
двору. Но, как бы то ни было, многим лицам она оказывала протекцию
и доставляла места, разумеется, за плату деньгами или товарами, потому что
она могла выхлопотать и поставки. Она оказала некоторые услуги родственнику
де Роган, что еще больше скрепило ее дружбу с кардиналом. Калиостро
она легкомысленно и туманно писала, что его присутствие было бы очень
полезно, так как ни она, ни добрый кардинал не могут решиться на
какое-то дело.
В Париж граф приехал в начале февраля и, очевидно, собирался устроиться
на широкую ногу, так как, проведя всего несколько дней в отеле,

468

где платил по пятнадцати луидоров в день, он снял особняк маркизы
д'Орвилье, по соседству с г-жой де ла Мотт, в том же Марэ, и обставил его
очень быстро богатою мебелью.
Филалеты действительно рассчитывали на участие Калиостро в их заседаниях,
но граф заставлял себя упрашивать, предъявлял разные требования,
чтобы пригласили непременно г-на Лаборда, чтобы уничтожили архив филалетов,
чтобы раньше признали обязательным египетское посвящение,
так что братья увидели, что, пойдя на уступки, они тем самым предрешают
исход совещаний, и оставили его в покое. Кажется, Калиостро ожидал других
результатов от своей требовательности, но представился вполне довольным и
занялся устройством собственной ложи.
Кардинал ждал его с нетерпением. Ему столько же нужен был совет
Калиостро, сколько хотелось просто рассказать про необыкновенное приключенье.
Спросив мельком про дела графа, кардинал с таинственным и лукавым
видом произнес:
— Ну, граф, нам нужна ваша помощь.
— Вы знаете, что мои знания и способности всегда к вашим услугам.

— Знаю, но тут нужно совсем особое, непригодное к другим случаям
искусство. Речь идет о слишком высокопоставленном лице.
— Что вы, мой друг, говорите? Как будто не знаете, что для всех людей
действуют одни и те же правила?
— Мне нужно узнать, получила ли королева ожерелье?
— Какая королева? Мария Антуанетта?
— Ну да, Мария Антуанетта. Видите ли, милый граф, вы, конечно, только
что приехали и не знаете, что тут происходило. Это тайна, но вам
я могу открыть.
— Тем более, если вы ищете совета.
— Полгода тому назад мне нужно было передать королеве прошение.
Мне устроила свиданье наша добрая маленькая фея, г-жа де ла Мотт.
Это было летом в саду Трианона. Незабываемые минуты! Ну, хорошо, дело
было сделано, все вышло как нельзя лучше. Теперь, месяца два тому назад,
та же де ла Мотт пишет мне, что королева в большом затруднении,
г. Бемер сделал специально для нее ожерелье, но королева сейчас не имеет
должной суммы и ищет кого-нибудь из друзей, кто втайне от короля,
разумеется, помог бы ей устроить это дельце. Я очень благодарен г-же
де ла Мотт, что она меня известила. Мне было стыдно не поспешить помочь
нашей обожаемой королеве, когда у меня кружева на праздничной сутане
стоят 100 000 франков, и когда я принужден держать четырнадцать
дворецких. Четырнадцать! Я только на днях это узнал. Иначе не обойтись.
Тем более, что с г-ном Бемером мы условились, что платежи будут производиться
частями, как обещала и королева возмещать затраты.
— Вы видели письма королевы?
— Ну, конечно, и подпись: Мария Антуанетта Франции.
— При чем же тут Франция?
— Но она королева Франции.
— Все-таки глупо так подписываться.
— Вы стали вольнодумцем. Королева прелестна.
Калиостро был рассеян и скучен. Ему казалось, что кардинал какой-то
не тот, что бывало. Самый Париж ему представился вдруг мельче, буржуазнее
и скучнее. Он равнодушно спросил:
— Чего же вы хотите, мой друг? На мой взгляд дело запутанное
и не совсем чистое. Хорошо, если вы пострадаете только материально,

469

т. е. денежно. Но раз все формальности соблюдены, условия ваши подпи*|
саны, и вещь передана королеве, то значит дело кончено. Чего же вы хо-]
тите?
— Узнать, передано ли ожерелье по назначению.
— А вы кому его передали?
— Г-же де ла Мотт, которая при мне же отдала его посланному от Марии |
Антуанетты, которого я знаю в лицо, так как он же сопровождал королеву j
на свиданье в Трианоне.
Калиостро молчал; молчал и кардинал, очевидно, недовольный, что eroj
рассказ не произвел желаемого впечатления. Снизу раздался звонок. Калиостро
заметил:
— Конечно, я вам узнаю, но, думается, что вам и так эта история стоила
немало денег.
Кардинал самодовольно кивнул головою.
— Конечно, г-жа де ла Мотт очень милая женщина.
— Кто говорит, что г-жа де ла Мотт очень милая женщина? Как, графКалиостро
в Париже, и я ничего не знаю? Злодей, злодей! Но вы загладите
вашу вину завтра в пять часов у меня. Не правда ли? Я живу в Марэ,
Неф С. Жиль. И вы в Марэ? Мы все соседи. Ну, кардинал, я сажусь, не дожидаясь
приглашенья. Впрочем, я так болтаю, что вам некогда предложить
мне кресло. Я так расстроена, г-н Бемер все-таки не выходит почему-то у меня
из головы. Я так впечатлительна. Наш ангел королева вчера была вся в голубом.
Можно было умереть от восторга.
Хотя кардинал и придвинул кресло к камину для г-жи де ла Мотт,
она все же двигалась по комнате, повертываясь, приседая, разводя руками,
словно танцевала менуэт. Ужинать решили здесь же для тепла и не зажигать
люстры, поставив только канделябры. Когда кардинал вышел зачем-то, де ла
Мотт, сощурив глаза и понизив голос, сказала:
— Вы упрекали кардинала в расточительности и предупреждали относительно
меня?
— Откуда вы знаете?
— Так, я просто слышала. Вам не выгодно со мною ссориться. Вам
нужны деньги и власть, все это в моих руках. Если хотите, давайте дружить,
вы не раскаетесь.
Г-жа де ла Мотт говорила очень быстро, боясь, что войдет кардинал.
Она наклонилась к графу, причем он видел всю ее небольшую грудь
в разрезе открытого платья, и сказала:
— Хотите союз? Не пренебрегайте. Я могу дать недурные советы. Когда
будете узнавать об ожерелье, в голубки возьмете ла Тур, мою племянницу:
она очень способная девочка.
Входил кардинал. Де ла Мотт рассмеялась и хлопнула графа по руке.
— Однако, какие манеры привез из провинции граф! Мы это всё здесь переделаем.

Идя домой, Калиостро вспомнил, что все время властно правила разговором
и будто отдавала приказания г-жа де ла Мотт, а он, Калиостро, покорно
слушал.
Опыт даже с очень способной племянницей г-жи де ла Мотт не удался.
Маленькая ла Тур не увидела ни королевы, никакого духа, а только расплакалась
и болтала какой-то вздор. Тетка ее тут же приколотила, сказала, что она

470

и без сеанса знает, что королева ожерелье получила, так как сегодня от
нее принесли письмо, где она просит подождать, как-нибудь устроиться до
1-го октября, когда она внесет двойной взнос, а пока присылает тридцать
тысяч в качестве процентов. Кардинал обрадовался, подарил голубке коробочку
с драже и даже утешал графа в неудаче.
С парижскими существующими ложами Калиостро постепенно расходился,
устроив свою отдельную, но замечал, что опыты чаще не удаются, так
что приходилось прибегать к механической помощи или даже просто помощи
рук. Лоренца служила ему в этом хорошей помощницей. Граф не делал из
этого никаких заключений, только сердился и, сердясь, упрямей старался добиться
того, что от него ускользало. Не замечал или не хотел замечать и
того, что состав слушателей его делался все более легкомысленным и смешанным.
Правда, оставался кардинал, Сарразены и Леожан — друзья, но
первый был увлечен и взволнован авантюрой с ожерельем, а вторые были далеко.
Митава, Петербург казались оставленными за адильон верст. Граф устроил
свой дом богато и импозантно, и с внешней стороны его жизнь была
крайне блестяща. Его собрания обратились в смешанный салон, где посетители
менялись каждый день, говорили о делах, назначали свиданья. Между
тем как граф, собирая обрывки вдруг почему-то исчезнувших знаний, говорил
напыщенные и смешные речи об Атлантиде, Египте, арканах, философском
камне, прерывая их комплиментами близко сидящим дамам.
Впрочем, суеверная слава о нем держалась крепко, и ночью, проходя пустынным
Марэ, крестьяне со страхом показывали друг другу на огонь в его
лаборатории и спешили дальше, крестясь. Г-жа де ла Мотт перенесла
часть своей деятельности в салон Калиостро, что прибавило ему оживления,
но не способствовало духовности и серьезности общества. Графиня должна
была бы радоваться светской жизни, но ее тревожило состояние Калиостро,
которое, несмотря на внешне как будто еще увеличившуюся деятельность
графа, чувствовалось тревожным и мрачным. Когда он не думал, что на него
глядят, лицо его делалось обрюзгшим, печальным и тупым. Кроме того,
Лоренца, при всей своей наивности, замечала, что чаще и чаще граф бывает
смешным, что шепот и смешки окружающих почти не скрываются и что он
слушает растерянно и жадно всякого, кто властно говорит. Наконец весь
Париж, светский, газетный, масонский, уличный, придворный, разинул рот
от изумления и смеха: граф основал женскую ложу Изида и мастером
выбрал графиню Лоренцу. Сделано это было по совету г-жи де ла Мотт.

Туманные и высокопарные объяснения Калиостро о значении женщин в общей
регенерации духа еще более смешили не только остряков, особенно,
когда вспоминали, какой рой пустых хохотушек, старых дев, авантюристок
и сводень ринулся в открытые двери этого святилища. Появились памфлеты,
стишки и брошюры, где Изиду сравнивали чуть не с публичным домом, а
Калиостро изображался в виде султана среди своих жен. Особенно смущало
одних и веселило других, что после сеансов, на которых присутствовал и
Калиостро, все переходили в соседнюю залу, где были накрыты столы, ждали
кавалеры и запросто ужинали, танцевали и пели куплеты.
Однажды утром кардинал приехал в Марэ сильно потрясенный. Прямо
пройдя в кабинет, он бросил перчатки в камин, вместо того, чтобы положить
их на геридон, и начал, отдуваясь:
— Граф, я виноват, я скрывал от вас, но теперь я признаюсь и умоляю
о совете.
— В чем дело? — спросил Калиостро тоже взволнованно, видя искреннюю
тревогу де Рогана.
— Королева ожерелья не получила.

471

- Как?
— Бемер узнал это от г-жи Кампон, лектрисы королевы. Все письма подложны.
Мария Антуанетта Франции! вы правы: кто же будет подписываться
так глупо? Мы все обмануты, но, главное, задета честь королевы. Ювелиры
были уже в Версале, там все известно. Боже мой, что же нам делать?
— Ехать к королю, броситься к его ногам и сказать правду.
&m...

Список сторінок

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 21
• 22
• 23
• 24
• 25
• 26
• 27
• 28
• 29
• 30
• 31
• 32
• 33
• 34
• 35
• ...
• 37
• 38
• 39

Поділитися у соцмережах