Абзац: Найповніший URL: https://lib.co.ua/poems/kuzminmihail/stihiiproza.jsp Стихи и проза Михаил Кузьмин Стихи и проза ББК 84.PI К 89 Составление, подготовка текста, вступительная статья и комментарии А. ЛАВРОВА, Р. ТИМЕНЧИКА Редактор Т. ШМАКОВА Оформление, макет и иллюстрации художника В. ЛУЖИНА 4702010206-064 К 028 (01)-90 "iU"9U ISBN 5-280-00949-0 (c) А Лавров Р Тименчик Состав, вступительная статья, комментарии, 1990 г МИЛЫЕ СТАРЫЕ МИРЫ И ГРЯДУЩИЙ ВЕК Штрихи к портрету М. Кузмина Михаил Алексеевич Кузмин родился 1875 года 6-го октября в городе Ярославле. Отец был Алексей Алексеевич Кузмин, ярославский дворянин, бывший моряк, потом служил по выборам в Судебной палате г. Саратова, где я провел детство до 1885 года, когда переехал в Петербург. Мать, урожденная Федорова, дочь бывшего инспектора Театрального императорского училища, воспитанницей которого была моя бабка Монготье, внучка французского актера Офрена при Екатерине. Вероисповедания православного. И дяди со стороны отца, и дяди со стороны матери, братья и двоюродные братья - все были военными. Учился в 8-й С.-Петербургской гимназии, затем в консерватории по классу композиции, которую по болезни не окончил. Почти до 1904 года не занимался литературой, готовя себя к композиторской деятельности, покуда некоторые мои приятели не обратили внимание на мои опыты, на которые я сам смотрел лишь как на текст к музыке. Через семейство Верховских и Чичериных я сблизился с Вечерами современной музыки и с людьми, стоящими близко к ним, то есть В. Ф. Нувелем, А. П. Нуроком, К. А. Сомовым и С. П. Дягилевым. В то же время Верховские издали Зеленый сборник, где были напечатаны мои сонеты и пьеса История рыцаря Асторре д'Алессио. Приехавший в Петербург В. Я. Брюсов взял Александрийские песни, и с тех пор С. А. Поляков, Весы и Скорпион сделались моим верным приютом, каким продолжают быть и до сей поры. Эти строки из автобиографии Кузмина, составлявшейся в 1913 году ', нуждаются в некоторых поправках и дополнениях. На самом деле писатель был старше, чем старался казаться: подлинная дата его рождения, согласно свидетельству, выданному ярославской Христорождественской церковью,- 6 октября 1872 года 2. Родители Кузмина были старообрядцы; сам он с раннего детства воспитывался в традициях старозаветной бытовой религиозности, в юности хотел уйти в монастырь, в конце 1890-х годов надолго удалялся в олонецкие и поволжские скиты и чувство живой связи с церковно-национальной культурой сохранил навсегда. В одном из писем (1902 г.) к ближайшему другу юношеских лет, впоследствии видному советскому правительственному деятелю Г. В. Чичерину, он признавался: Твердая вера, неизменный обряд, стройность быта и посреди этого живое земное дело - вот осязательный идеал жизни и счастья (...) оно существует объятно и осязательно, жизненное и живущее,- это быт и жизнь староверов. (...) Мистическая связь обряда и обычая - вот связь не выдуманная и не самовольная 3. Но не случайно Кузмин во всех вариантах 1 ИРЛИ. Ф. 377. 1-е собр. автобиографий С. А. Венгерова, № 1582. 2 Суворова К. Н. Архивист ищет дату // Встречи с прошлым. М., 1976. Вып. 2. С. 119. 3 ГПВ. Ф. 1030. Ед. хр. 22. 1* своей автобиографии не забывает отметить, что среди его предков были французы, и в их числе известный в XVIII веке актер (через него он считал себя отдаленным родственником Теофиля Готье). Западноевропейская культура с раннего детства стала его второй духовной родиной: Шекспир, Сервантес, Мольер, Вальтер Скотт, Гофман, композиторы Россини, Вебер, Шуберт формировали личность будущего писателя и музыканта. Так само происхождение поэта как бы обрекло его на ту двойственность, на ту загадочную нерасторжимость глубоко национального и гражданства мира, которая столь удивляла его современников. В литературную жизнь Кузмин вошел сравнительно поздно: в 1905 году, когда состоялся его дебют в Зеленом сборнике стихов и прозы, и в 1906 году, когда опубликованные в крупнейшем символистском журнале Весы стихи из его впоследствии знаменитого цикла Александрийские песни принесли ему первый безусловный успех, а читателей надолго ошеломили свободой, искренностью и ни на что непохожестью, начинающему автору было более тридцати лет. Брюсов, почти его ровесник, был в это время уже поэтическим мэтром, сумевшим распознать уникальное дарование Кузмина и активно способствовавшим его самоопределению в литературном мире. В кругу приверженцев нового искусства Кузмин сразу же оказался равным среди равных, искушенным среди искушенных. Этому предшествовало около пятнадцати лет уединенных духовных исканий: обучение в 1891 - 1893 годах в Петербургской консерватории под руководством Н. А. Римского-Корсакова, сочинение романсов и опер, музыкальные штудии и уроки музыки для заработка, изучение итальянского и немецкого языков, религий Востока, католицизма, православия, поездка в Египет в 1896 году. Огромное воздействие на всю его жизнь оказало сравнительно недолгое (весной 1897 г.) пребывание в Италии, где он изучал церковную музыку под руководством каноника Мори и под влиянием наставника погрузился в литературу о гностиках, построения которых привлекли его сочетанием идей христианства с языческим их толкованием, связью с античностью (при всей своей разносторонней эрудиции Кузмин в конце жизни считал себя подлинно осведомленным лишь в трех областях: гностицизме, музыке в период между Бахом и Моцартом, флорентийском кватроченто). Поездка в Италию, отразившись во многих произведениях Кузмина (непосредственным образом в романах Крылья, Нежный Иосиф, в стихах об Италии) и став прообразом сквозной темы его творчества - путешествия как духовного пути,- пробудила в нем интерес к средневековой и раннеренессансной культуре и, в частности, к францисканской традиции, в которой он обретает для себя синтез, позволяющий органически сочетать приятие нежности и сладости мира с духовной твердостью, религиозный экстаз - с эротическим умилением. Последующие годы были отмечены для Кузмина открытием все новых культурных пластов - Венеции в эпоху Гоцци и Гольдони и диккенсовской Англии, Апулея и Петрония, европейской живописи XVIII века и итальянских новеллистов, арабских сказок и философии неоплатоников, Лескова и Анатоля Франса, ставшего его любимым писателем на всю жизнь. Столь же причудливую и яркую амальгаму представляет собой и совокупность воскрешенного и угаданного творческой фантазией Кузмина. Первый его биограф Е. А. Зноско-Боровский писал: По прихоти своего воображения Кузмин переносит нас то на Восток, в древнюю Элладу, в Рим, в Александрию, XVIII век, странствует с героями из одной страны в другую и одинаково хорошо чувствует себя как в современном городе, так и в какой-нибудь деревушке вблизи Галикарнаса, в избе старообрядца или во дворце царя-язычника. С такой же легкостью меняет он и формы своих произведений и готов пользоваться как всеми изощренностями современной поэзии, так и сдержанной наивностью стародавних прозаических образцов. Для того чтобы оценить это свойство Кузмина, проявляемое не в грубых подделках, а в тонкой расстановке слов, в едва уловимом изменении слога, которыми он передает характер народа, или эпохи, или их литературных форм, достаточно сослаться на пример других русских писателей: много ли среди них таких, яцузы, ленным JX |гоя и •х |ым нет которые так свободно чувствовали бы себя везде гражданами вселенной, как Кузмин? ' Даже на фоне многих удивительных литературных репутаций серебряного века русской поэзии Кузмин - фигура из ряда вон выходящая. Те, кто пытались вглядеться в его духовный облик наиболее пристально и проницательно, в один голос, не сговариваясь, возвещали о нем как о человеке из каких-то иных сфер, лишь по прихоти судьбы оказавшемся их современником. ...Не есть ли он одна из египетских мумий, которой каким-то колдовством возвращена жизнь и память,- вопрошал в статье „Александрийские песни" Кузмина (1906) М. Волошин, силившийся, вчитываясь в произведения своего петербургского знакомого, воссоздать образ его подлинного я: Мне хотелось бы восстановить подробности биографии Кузмина - там, в Александрии, когда он жил своей настоящею жизнью в этой радостной Греции времен упадка, так напоминающей Италию восемнадцатого века 2. Я не верю (искренно и упорно) (...) что вырос он в Саратове и Петербурге,- вторил Волошину Э. Ф. Голлербах.- Это только приснилось ему в здешней жизни. Он родился в Египте, между Средиземным морем и озером Мереотис, на родине Эвклида, Оригена и Филона, в солнечной Александрии, во времена Птоломеев. Он родился сыном эллина и египтянки, и только в XVIII веке влилась в его жилы французская кровь, а в 1875 году - русская. Все это забылось в цепи перевоплощений, но осталась вещая память подсознательной жизни 3. В таком же ракурсе воссоздает образ Кузмина и К. Д. Бальмонт - в послании по поводу 10-летия его литературной деятельности: В Египте преломленная Эллада, Садов нездешних роза и жасмин, Персидский соловей, садов услада, Запали в глубь внимательного взгляда - Так в русских днях возник поэт Кузмин...4 Миф о Кузмине возник одновременно с вхождением писателя в литературу, и идея анахронизма - его важнейшая составляющая. Об анахронизме Кузмина многие писали с осуждением: видели в погруженности писателя в былые времена и обращенности к дальним странам какое-то сомнительное занятие - литературную игру, дилетантизм, чуждость подлинной жизни и т. п.; но о том же писали и как о драгоценнейшей черте творческой индивидуальности, позволяющей в обличье экзотических и давно разыгранных сюжетов являть образ новой и подлинной красоты. За твой единый галлицизм Я дам своих славизмов десять; И моде всей не перевесить Твой родовой анахронизм,- утверждал в стихотворении, посвященном Кузмину и, соответственно, озаглавленном - Анахронизм (1906),- Вячеслав Иванов6. Кузминская мифология затрагивает еще ряд аспектов, которые, определившись в первые годы литературной деятельности писателя, остались и в последующие десятилетия непременными атрибутами его образа. Зарубежный исследователь Кузмина Владимир Марков справедливо отмечает, что сложившийся критический образ 'Зноско-Воровский Е. О творчестве М. Кузмина//Аполлон. 1917 № 4/5. С. 26-27. 2 Волошин М. Лики творчества. Л., 1988. С. 471, 473. 3 Голлербах Э. Радостный путник: О творчестве М. А. Кузмина // Книга и революция. 1922. № 3 (15). С. 43. 4 Биржевые ведомости, веч. выпуск. 1916. 30 окт. 'Иванов В я ч. Cor ardens. М., 1911. Ч. 1. С. 148 поэта зиждется на трех китах: гомосексуализм, стилизация и прекрасная ясность . Первый из этих китов возник во всех своих внушительных размерах сразу же, как только в Весах (1906. № 11) был опубликован роман Кузмина из современной жизни Крылья, содержавший своего рода опыт гомосексуального воспитания. Книга произвела эффект литературного скандала, надолго определила Кузмину в широких кругах репутацию совершенно одиозную и однозначную и вызвала прямую его травлю в печати, вплоть до микроюморесок, подобных появившейся в не самом низкопробном столичном издании: „Хотите, я познакомлю вас с Кузминым?" - „Простите, вы меня не за того принимаете" 2. С высоких идейных трибун раздавались заклинания: поэт полового извращения, половая провокация, идеализация скотоподобия, кощунственная кисть Кузмина не дрогнула и т. д.3 Сам Кузмин относился к поднятому вокруг него шуму достаточно хладнокровно (Приятности я не чувствую, но tu Fas voulu, Georges Dandin,- писал он в этой связи В. Ф. Нувелю 3 июля 1907 г.4) - вероятно и потому, что обвинения в порнографии раздавались явно не по адресу: ведь ни один из ниспровергателей Крыльев не обратил внимания на слова в них о том, что только циничное отношение к какой бы то ни было любви делает ее развратом 5. Всякий, кто взялся бы писать о романе без предубеждения, непременно отметил бы предельную сдержанность, с какой писатель разрабатывает волнующую его тему: в книге нет ни одного скабрезного эпизода, никаких натуралистических деталей, на которые была в целом так щедра русская проза 1900-х годов. Та же сдержанность и внутреннее целомудрие, при всей определенности и силе переживания, отличают и любовную лирику Кузмина. Любовь Кузмина - тихая, музыкальная, как бы лунная. Она вся - в трепете ласковых предчувствий, она - ожидание нежности,- по праву писал начинающий критик и впоследствии известный литературовед П. Н. Медведев 6. Порочными и извращенными назовет стихотворения Кузмина лишь тот, для кого представляет интерес главным образом не их лирическое МОИ ПРЕДКИ Моряки старинных фамилий, влюбленные в далекие горизонты, пьющие вино в темных портах, обнимая веселых иностранок; франты тридцатых годов, подражающие д'Орсэ и Брюммелю, внося в позу дэнди всю наивность молодой расы; важные, со звездами, генералы, бывшие милыми повесами когда-то, сохраняющие веселые рассказы за ромом, всегда одни и те же; милые актеры без большого таланта, принесшие школу чужой земли, играющие в России Магомета и умирающие с невинным вольтерьянством; вы - барышни в бандо, с чувством играющие вальсы Маркалью, вышивающие бисером кошельки для женихов в далеких походах, говеющие в домовых церквах и гадающие на картах; экономные, умные помещицы, хвастающиеся своими запасами, умеющие простить и оборвать и близко подойти к человеку, насмешливые и набожные, встающие раньше зари зимою; и прелестно-глупые цветы театральных училищ, преданные с детства искусству танцев, нежно развратные, чисто порочные, разоряющие мужа на платья и видающие своих детей полчаса в сутки; и дальше, вдали - дворяне глухих уездов, какие-нибудь строгие бояре, бежавшие от революции французы, не сумевшие взойти на гильотину - 21 все вы, все вы - вы молчали ваш долгий век, и вот вы кричите сотнями голосов, погибшие, но живые, во мне: последнем, бедном, но имеющем язык за вас, и каждая капля крови близка вам, слышит вас, любит вас; и вот все вы: милые, глупые, трогательные, близкие, благословляетесь мною за ваше молчаливое благословенье. Май 1907 ЧАСТЬ ПЕРВАЯ I Любовь этого лета П. К. Маслову I Где слог найду, чтоб описать прогулку, Шабли во льду, поджаренную булку И вишен спелых сладостный агат? Далек закат, и в море слышен гулко Плеск тел, чей жар прохладе влаги рад, Твой нежный взор лукавый и манящий,- Как милый вздор комедии звенящей Иль Мариво капризное перо. Твой нос Пьеро и губ разрез пьянящий Мне кружит ум, как Свадьба Фигаро. Дух мелочей, прелестных и воздушных, Любви ночей, то нежащих, то душных, Веселой легкости бездумного житья! Ах, верен я, далек чудес послушных, Твоим цветам, веселая земля! Глаз змеи, змеи извивы, Пестрых тканей переливы, Небывалость знойных поз... 22 То бесстыдны, то стыдливы, Поцелуев все отливы, Сладкий запах белых роз... Замиранье, обниманье, Рук змеистых завиванье И искусный трепет ног... И искусное лобзанье, Легкость близкого свиданья И прощанье чрез порог. Ах, уста, целованные столькими, Столькими другими устами, Вы пронзаете стрелами горькими, Горькими стрелами, стами. Расцветете улыбками бойкими " Светлыми весенними кустами, Будто ласка перстами легкими, Легкими милыми перстами. Пилигрим, разбойник ли дерзостный - Каждый поцелуй к вам доходит. Антиной, Ферсит ли мерзостный - Каждый свое счастье находит. Поцелуй, что к вам прикасается, Крепкою печатью ложится, Кто устам любимым причащается, С прошлыми со всеми роднится. Взгляд мольбы, на иконе оставленный, Крепкими цепями там ляжет: Древний лик, мольбами прославленный, Цепью той молящихся вяжет. Так идешь местами ты скользкими, Скользкими, святыми местами.- Ах, уста, целованные столькими, Столькими другими устами. Умывались, одевались, После ночи целовались, После ночи, полной ласк. На сервизе лиловатом, Будто с гостем, будто с братом Пили чай не снявши маек. 23 Наши маски улыбались, Наши взоры не встречались И уста наши немы. Пели Фауста, играли, Будто ночи мы не знали, Те, ночные, те - не мы. Из поднесенной некогда корзины Печально свесилась сухая роза, И пели нам ту арию Розины: Io sono docile, io sono rispettosa *. Горели свечи, теплый дождь чуть слышен Стекал с деревьев, наводя дремоту, Пезарский лебедь, сладостен и пышен, Венчал малейшую весельем ноту. Рассказ друзей о прожитых скитаньях, Спор изощренный, где ваш ум витает. А между тем в напрасных ожиданьях Мой нежный друг один в саду блуждает. Ах, звуков Моцарта светлы лобзанья, Как дали Рафаэлева Парнаса, Но мысли не прогнать им, что свиданья Я не имел с четвертого уж часа. Зачем луна, поднявшись, розовеет, И ветер веет, теплой неги полн. И челн не чует змеиной зыби волн, Когда мой дух все о тебе говеет? Когда не вижу я твоих очей, Любви ночей воспоминанья жгут - Лежу - и тут ревниво стерегут Очарованья милых мелочей. И мирный вид реки в изгибах дальних, И редкие огни неспящих окн, И блеск изломов облачных волоки Не сгонят мыслей, нежных и печальных. Других садов тенистые аллеи - И блеск неверный утренней зари... Я так безропотна, так простодушна fur.).- Ред. 24 Огнем последним светят фонари... И милой резвости любовные затеи... Душа летит к покинутым забавам, В отравах легких крепкая есть нить, И аромата роз не заглушить Простым и кротким сельским, летним травам. Мне не спится: дух томится, Голова моя кружится И постель моя пуста,- Где же руки, где же плечи, Где ж прерывистые речи И любимые устд?.. Одеяло обвивало, Тело знойное пылало, За окном чернела ночь... Сердце бьется, сухи руки, Отогнать любовной скуки Я не в силах, мне не в мочь... Прижимались, целовались, Друг со дружкою сплетались, Как с змеею паладин... Уж в окно запахла мята, И подушка вся измята, И один я, все один... Каждый вечер я смотрю с обрывов На блестящую вдали поверхность вод; Замечаю, какой бежит пароход: Каменский, Волжский или Любимов. Солнце стало совсем уж низко, И пристально смотрю я всегда, Есть ли над колесом звезда, Когда пароход проходит близко. Если нет звезды - значит, почтовый, Может письма мне привезти. Спешу к пристани вниз сойти, Где стоит уже почтовая тележка готовой. О, кожаные мешки с большими замками, Как вы огромны, как вы тяжелы! И неужели нет писем от тех, что мне милы, Которые бы они написали своими дорогими руками3 Так сердце бьется, так ноет сладко, Пока я за спиной почтальона жду, 25 И не знаю, найду письмо, или не найду, И мучит меня эта дорогая загадка. О, дорога в гору уже при звездах. Одному, без письма! Дорога - пряма. Горят редкие огни, дома в садах, как в гнездах. А вот письмо от друга: Всегда вас вспоминаю, Будучи с одним, будучи с другим. Ну что ж, каков он есть, таким Я его и люблю и принимаю. Пароходы уйдут с волнами, И печально гляжу во след им я - О, мои милые, мои друзья, Когда же опять я увижусь с вами? Сижу, читая я сказки и были, Смотрю в старых книжках умерших портреты, Говорят в старых книжках умерших портреты: Тебя забыли, тебя забыли... - Ну, что же делать, что меня забыли, Что тут поможет, старые портреты? - И спрашивал, что поможет, старые портреты, Угрозы ли, клятва ль, мольбы ли? Забудешь и ты целованные плечи, Будь, как мы, старым влюбленным портретом: Ты можешь быть хорошим влюбленным портретом С томным взглядом, без всякой речи. - Я умираю от любви безмерной! Разве вы не видите, милые портреты? - Мы видим, мы видим,-молвили портреты,- Что ты - любовник верный, верный и примерный? Так читал я, сидя, сказки и были, Смотря в старых книжках умерших портреты. И не жалко мне было, что шептали портреты: Тебя забыли, тебя забыли. 10 Я изнемог, я так устал. О чем вчера еще мечтал, Вдруг потеряло смысл и цену. Я не могу уйти из плену Одних лишь глаз, одних лишь плеч, Одних лишь нежно-страстных встреч. 26 Как раненый, в траве лежу, На месяц молодой гляжу. Часов протяжных перемена, Любви все той же - не измена. Как мир мне чужд, как мир мне пуст, Когда не вижу милых уст! О радость сердца, о любовь, Когда тебя увижу вновь? И вновь пленительной отравой Меня насытит взор лукавый, И нежность милых прежних рук Опять вернет мне верный друг? Лежу и мыслю об одном: Вот дальний город, вот наш дом, Вот сад, где прыгают гимнасты, Куда сходились мы так часто, О милый дом!., о твой порог! Я так устал, так изнемог... 11 Ничего, что мелкий дождь смочил одежду: Он принес с собой мне сладкую надежду. Скоро, скоро этот город я покину, Перестану видеть скучную картину. Я оставшиеся дни, часы считаю, Не пишу уж, не гуляю, не читаю. Скоро в путь,- так уж не стоит приниматься. Завтра утром, завтра утром собираться! Долгий путь, ты мне несносен и желанен, День отъезда, как далек ты, как ты странен! И стремлюсь я, и пугаюсь, и робею, В близость нежной встречи верить я не смею. Промелькнут луга, деревни, горы, реки, Может быть, уж не увижу их вовеки. Ничего-то я не вижу и не знаю,- Об очах, устах любимых лишь мечтаю. Сколько нежности в разлуке накоплю я - Столь сильнее будет сладость поцелуя. И я рад, что мелкий дождь смочил одежду; Он принес с собой мне сладкую надежду. 27 12 Пароход бежит, стучит, В мерном стуке мне звучит: Успокойся, друг мой, скоро Ты увидишь нежность взора, Отдохнешь от скучных мук В сладких ласках прежних рук. Сплю тревожно; в чутком сне Милый друг все снится мне: Вот прощанье, вот пожатья, Снова встреча, вновь объятья, И разлукой стольких дней Час любви еще сильней. Под окошком я лежу И в окно едва гляжу. Берега бегут игриво, Будто Моцарта мотивы, И в разрывы светлых туч Мягко светит солнца луч. Я от счастья будто пьян. Все милы мне: капитан, Пассажиры и матросы, Лишь дорожные расспросы Мне страшны, чтобы мой ум Не утратил ясных дум. Пароход бежит, стучит, В мерном стуке мне звучит: Успокойся, друг мой, скоро Ты увидишь нежность взора, Отдохнешь от скучных мук В сладких ласках прежних рук. Июнь - август 1906 II Прерванная повесть 1. МОЙ ПОРТРЕТ Любовь водила Вашею рукою, Когда писали этот Вы портрет, Ни от кого лица теперь не скрою, Никто не скажет: Не любил он, нет. Клеймом любви навек запечатленны Черты мои под Вашею рукой; Глаза глядят, одной мечтой плененны, И беспокоен мертвый их покой. Венок за головой, открыты губы, Два ангела напрасных за спиной. Не поразит мой слух ни гром, ни трубы, Ни тихий зов куда-то в край иной. Лишь слышу голос Ваш, о Вас мечтаю, На Вас направлен взгляд недвижных глаз. Я пламенею, холодею, таю, Лишь приближаясь к Вам, касаясь Вас. И скажут все, забывши о запрете, Смотря на смуглый, томный мой овал: Одним любовь водила при портрете - Другой - его любовью колдовал. 2. В ТЕАТРЕ Переходы, коридоры, уборные, Лестница витая, полутемная; Разговоры, споры упорные, На дверях занавески нескромные. Пахнет пылью, скипидаром, белилами, Издали доносятся овации, Балкончик с шаткими перилами, Чтоб смотреть на полу декорации. Долгие часы ожидания, Болтовня с маленькими актрисами, По уборным, по фойе блуждание, То в мастерской, то за кулисами. Вы придете совсем неожиданно, Звонко стуча по коридору - 29 О, сколько значенья придано Походке, улыбке, взору! Сладко быть при всех поцелованным. С приветом, казалось бы, бездушным, Сердцем внимать окованным Милым словам равнодушным. Как люблю я стены посыревшие Белого зрительного зала, Сукна на сцене серевшие, Ревности жало! 3. НА ВЕЧЕРЕ Вы и я, и толстая дама, Тихонько затворивши двери, Удалились от общего гама. Я играл Вам свои Куранты, Поминутно скрипели двери, Приходили модницы и франты. Я понял Ваших глаз намеки, И мы вместе вышли за двери, И все нам вдруг стали далеки. У рояля толстая дама осталась, Франты стадом толпились у двери, Тонкая модница громко смеялась. Мы взошли по лестнице темной, Отворили знакомые двери, Ваша улыбка стала более томной. Занавесились любовью очи, Уже другие мы заперли двери... Если б чаще бывали, такие ночи! 4. СЧАСТЛИВЫЙ ДЕНЬ Целый день проведем мы сегодня вместе! Трудно верить такой радостной вести! Вместе будем ездить, ходить друг за другом следом: Вы - в своей голландской шапке, с плэдом. Вместе визиты,- на улицах грязно... Так любовно, так пленительно-буржуазно! Мы верны правилам веселого быта - И Шабли во льду нами не позабыто. Жалко, что Вы не любите Вены, Но отчего трепещу я какой-то измены? 30 Вы сегодня милы, как никогда не бывали, Лучше Вас другой отыщется едва ли. Приходите завтра, приходите с Сапуновым - Милый друг, каждый раз Вы мне кажетесь новым! 5. КАРТОННЫЙ ДОМИК Мой друг уехал без прощанья, Оставив мне картонный домик. Милый подарок, ты - намек или предсказанье? Мой друг - бездушный насмешник или нежный комик? Что делать с тобою, странное подношенье? Зажгу свечу за окнами из цветной бумаги. Не сулишь ли ты мне радости рожденье? Не близки ли короли-маги? Ты - легкий, разноцветный и прозрачный, И блестишь, когда я огонь в тебе зажигаю. Без огня ты - картонный и мрачный: Верно ли я твой намек понимаю? А предсказание твое - такое: Взойдет звезда, придут волхвы с золотом, ладаном и смирной. Что же это может значить другое, Как не то, что пришлют нам денег, достигнем любви, славы всемирной? 6. НЕСЧАСТНЫЙ ДЕНЬ Я знаю, что у вас такие нравы: Уехать, не простясь, вернуться тайно, Вам любо поступать необычайно,- Но как Вам не сказать, что Вы не правы? Быть в том же городе, так близко, близко - И не видать, не слышать, не касаться, Раз двадцать в день к швейцару вниз спускаться. Смотреть, пришла ль столь жданная записка. Нет, нет и нет! чужие ходят с Вами И говорят, и слышат без участья То, что меня ввергало б в трепет счастья, И руку жмут бездушными руками. Извозчикам, актерам, машинистам - Вы всем открыты, все Вас могут видеть, Ну что ж, любви я не хочу обидеть: Я буду терпеливым, верным, чистым. 7. МЕЧТЫ О МОСКВЕ Розовый дом с голубыми воротами; Шапка голландская с отворотами: 31 Милые руки, глаза неверные, Уста любимые (неужели лицемерные?); В комнате гардероб, кровать двуспальная, Из окна мастерской видна улица дальняя; В Вашей столовой с лестницей внутренней Так сладко пить чай, или кофей утренний; Вместе целые дни, близкие гости редкие, Шум, смех, пенье, остроты меткие; Вдвоем по переулкам снежным блуждания, Долгим поцелуем ночи начало и окончание. 8. УТЕШЕНИЕ Я жалкой радостью себя утешу, Купив такую шапку, как у Вас; Ее на вешалку, вздохнув, повешу И вспоминать Вас буду каждый раз. Свое увидя мельком отраженье, Я удивлюсь, что я не вижу Вас, И дорисует вмиг воображенье Под шапкой взгляд неверных, милых глаз. И проходя случайно по передней, Я вдруг пленюсь несбыточной мечтой, Я обольщусь какой-то странной бредней: Вдруг он приехал, в комнате уж той. Мне видится знакомая фигура, Мне слышится Ваш голос - то не сон - Но тотчас я опять пройду понуро, Пустой мечтой на миг лишь обольщен. И залу взглядом обведу пустую: Увы, стеклом был лживый тот алмаз! И лишь печально отворот целую Такой же шапки, как была у Вас. 9. ЦЕЛЫЙ ДЕНЬ Сегодня целый день пробуду дома; Я видеть не хочу чужих людей, Владеет мною грустная истома, И потерял я счет несчастных дней. Морозно, ясно, солнце в окна светит, Из детской слышен шум и смех детей; 32 Письмо, которому он не ответит, Пишу я тихо в комнате своей. Я посижу немного у Сережи, Потом с сестрой, в столовой, у себя - С минутой каждой Вы мне все дороже, Забыв меня, презревши, не любя. Читаю книгу я, не понимая, И мысль одно и то же мне твердит: Далек зимой расцвет веселый Мая, Разлукою любовь кто утвердит? Свет двух свечей не гонит полумрака, Печаль моя - упорна и тупа. И песенку пою я Далайрака Mon bien-aime, helas, ne revient pas! * Вот ужин, чай, холодная котлета, Ленивый спор домашних - я молчу; И совершив обрядность туалета, Скорей тушу унылую свечу. 10. ЭПИЛОГ Что делать с вами, милые стихи? Кончаетесь, едва начавшись. Счастливы все: невесты, женихи, Покойник мертв, скончавшись. В романах строгих ясны все слова, В конце - большая точка; Известно - кто Арман, и кто вдова, И чья Элиза дочка. Но в легком беге повести моей Нет стройности намека, Над пропастью летит она вольней Газели скока. Слез не заметит на моем лице Читатель плакса, Судьбой не точка ставится в конце, А только клякса. Ноябрь - январь 1906-1907 * Мой любимый, увы, не возвращается! (фр.) - Ред. М Кузмин 33 Ill Разные стихотворения i На берегу сидел слепой ребенок, И моряки вокруг него толпились; И улыбаясь он сказал: Никто не знает, Откуда я, куда иду и кто я, И смертный избежать меня не может, Но и купить ничем меня нельзя. Мне все равны: поэт, герой и нищий, И сладость неизбежности неся, Одним я горе, радость для других. И юный назовет меня любовью, Муж - жизнью, старец - смертью. Кто же я? 1904 2. ЛЮБВИ УТЕХИ К рассказу С. Ауслендера Вечер у г-на де Севираж Plaisir d'amour ne dure qu'un moment, Chagrin d'amour dure toute la vie *. Любви утехи длятся миг единый, Любви страданья длятся долгий век. Как счастлив был я с милою Надиной, Как жадно пил я кубок томных нег! Но ах! недолго той любови нежной Мы собирали сладкие плоды: Поток времен, несытый и мятежный, Смыл на песке любимые следы. На том лужке, где вместе мы резвились, Коса скосила мягкую траву; Венки любви, увы! они развились, Надины я не вижу наяву. Но долго после в томном жаре нег Других красавиц звал в бреду Надиной. Любви страданья длятся долгий век, Любви утехи длятся миг единый. Ноябрь 1906 * Радость любви длится один лишь миг, Горечь любви длится всю жизнь (фр.).- Ред. 34 3. СЕРЕНАДА К рассказу С. Ауслендера Корабельщики Сердце женщины - как море, Уж давно сказал поэт. Море, воле лунной вторя, То бежит к земле, то нет. То послушно, то строптиво, Море - горе, море - рай; Иль дремли на нем лениво, Или снасти подбирай. Кормщик опытный и смелый Не боится тех причуд, Держит руль рукой умелой Там сегодня, завтра тут. Что ему морей капризы,- Ветер, буря, штиль и гладь? Сердцем Биче, сердцем Лизы Разве трудно управлять? Август 1907 4. ФЛЕЙТА ВАФИЛЛА К рассказу С. Ауслендера Флейта Вафилла Флейта нежного Вафилла Нас пленила, покорила, Плен нам сладок, плен нам мил, Но еще милей и слаще, Если встречен в темной чаще Сам пленительный Вафилл. Кто ловчей в любовном лове: Алость крови, тонкость брови? Гроздья ль темные кудрей? Жены, юноши и девы - Все текут на те напевы. Все к любви спешат скорей. О, Вафилл, желает каждый Хоть однажды страстной жажды Сладко ярость утолить, Хоть однажды, пламенея, Позабыться, томно млея - Рвися после жизни нить! Но глаза Вафилла строги, Без тревоги те дороги, Где идет сама любовь. 35 Ты не хочешь, ты не знаешь, Ты один в лесу блуждаешь, Пусть других мятется кровь. Ты идешь легко, спокоен. Царь иль воин - кто достоин Целовать твой алый рот? Кто соперник, где предтечи, Кто обнимет эти плечи, Что лобзал один Эрот? Сам в себе себя лобзая, Прелесть Мая презирая, Ты идешь и не глядишь. Мнится: вот раскроешь крылья И без страха, без усилья В небо ясное взлетишь. Февраль 1907 Люблю,- сказал я не любя - Вдруг прилетел Амур крылатый И, руку взявши, как вожатый, Меня повлек во след тебя. С прозревших глаз сметая сон Любви минувшей и забытой, На светлый лу^ росой омытый, Меня нежданно вывел он. Чудесен утренний обман: Я вижу странно, прозревая, Как злость нежно-заревая Румянит смутно зыбкий стан; Я вижу чуть открытый рот, Я вижу краску щек стыдливых И взгляд очей еще сонливых И шеи тонкой поворот. Ручей журчит мне новый сон, Я жадно пью струи живые - И снова я люблю впервые, Навеки снова я влюблен! Апрель 1907 36 О, быть покинутым - какое счастье! Какой безмерный в прошлом виден свет Так после лета - зимнее ненастье: Все помнишь солнце, хоть его уж нет. Сухой цветок, любовных писем связка, Улыбка глаз, счастливых встречи две,- Пускай теперь в пути темно и вязко, Но ты весной бродил по мураве. Ах, есть другой урок для сладострастья, Иной есть путь - пустынен и широк. О, быть покинутым - такое счастье! Быть нелюбимым - вот горчайший рок. Сентябрь 1907 Мы проехали деревню, отвели нам отвода, В свежем вечере прохлада, не мешают овода, Под горой внизу, далеко, тихо пенится вода. Серый мох, песок и камни, низкий, редкий, мелкий лес, Солнце тускло, сонно смотрит из-за розовых завес, А меж туч яснеет холод зеленеющих небес. Ехать молча, сидя рядом, молча длинный, длинный путь, Заезжать в чужие избы выпить чай и отдохнуть, В сердце темная тревога и тоски покорной муть. Так же бор чернел в долине, как мы ездили в скиты, То же чувство в сердце сиром полноты и пустоты, Так же молча, так же рядом, но сидел со мною ты. И еще я вспоминаю мелкий лес, вершину гор, В обе стороны широкий моря южного простор, И каноника духовный, сладко-строгий разговор. Так же сердце ныло тупо, отдаваясь и грустя, Так же ласточки носились, землю крыльями чертя, Так же воды были видны, в отдаленности блестя. Память зорь в широком небе, память дальнего пути, Память сердца, где смещались все дороги, все пути - Отчего даже теперь я не могу от вас уйти? Якжь 1907 37 При взгляде на весенние цветы, желтые и белые, милые своею простотой, я вспоминаю Ваши щеки, горящие румянцем зари смутной и страстно тревожащей. Глядя на быстрые речки, пенящиеся, бурливые, уносящие бревна и ветки, дробящие отраженную голубизну небес, думаю я о карих, стоячих, волнующих своею неподвижностью глазах. И следя по вечернему небу за медленным трепетом знамен фабричного дыма, я вижу Ваши волосы не развевающиеся, короткие, и даже еще более короткие, когда я видел Вас последний раз. Целую ночь, целый день я слышу шум машин, как биенье неустанного сердца, и все утра, все вечера меня мучит мысль о Вашем сердце, которое, увы! бьется не для меня, не для меня! Май 1907 ЧАСТЬ ВТОРАЯ I Ракеты В. А. Наумову Две маленькие звездочки - век суетных маркиз. Валерий Брюсов 1. МАСКАРАД Кем воспета радость лета: Роща, радуга, ракета, На лужайке смех и крик? В пестроте огней и света Под мотивы менуэта Стройный фавн главой поник. Что белеет у фонтана В серой нежности тумана? Чей там шепот, чей там вздох? Сердца раны лишь обманы, Лишь на вечер те тюрбаны - И искусствен в гроте мох. Запах грядок прян и сладок, Арлекин на ласки падок, Коломбина не строга. Пусть минутны краски радуг, Милый, хрупкий мир загадок, Мне горит твоя дуга! 2. ПРОГУЛКА НА ВОДЕ Сквозь высокую осоку Серп серебряный блестит; Ветерок, летя с востоку, Вашей шалью шелестит. Мадригалы Вам не лгали, Вечность клятвы не суля, И блаженно замирали На высоком нежном 1а. Из долины мандолины Чу! звенящая струна, Далеко из-за плотины Слышно ржанье табуна. 39 Вся надежда - край одежды Приподнимет ветерок, И склонив лукаво вежды, Вы покажете носок. Где разгадка тайной складки На роброне на груди? На воде прогулки сладки - Что-то ждет нас впереди? 3. НАДПИСЬ К БЕСЕДКЕ Здесь страстью сладкою волнуясь и горя, Меня спросили Вы, люблю ли. Здесь пристань, где любовь бросает якоря, Здесь счастье знал я в ясном июле. 4. ВЕЧЕР Жарко-желтой позолотой заката Стекла окон горят у веранды, Как плечо твое нежно покато! Я вздыхал, ожидая Аманды. Ах, заря тем алей и победней, Чем склоняется ниже светило - И мечты о улыбке последней Мне милее всего, что было. О, прощанье на лестнице темной, Поцелуй у вышитых кресел, О, Ваш взор, лукавый и томный, Одинокие всплески весел! Пальцы рук моих пахнут духами, В сладкий плен заключая мне душу. Губы жжет мне признанье стихами, Но секрета любви не нарушу. Отплывать одиноко и сладко Будет мне от пустынной веранды, И в уме все милая складка На роброне милой Аманды. 5. РАЗГОВОР Маркиз гуляет с другом в цветнике. У каждого левкой в руке, А в парнике Сквозь стекла видны ананасы. 40 Ведут они интимный разговор, С улыбкой взор встречает взор, Цветной узор Пестрит жилетов нежные атласы. Нам дал приют китайский павильон! В воспоминанья погружен, Умолкнул он, А тот левкой вдыхал с улыбкой тонкой. - Любовью Вы, мой друг, ослеплены, Но хрупки и минутны сны, Как дни весны, Как крылья бабочек с нарядной перепонкой. Вернее дружбы связь, поверьте мне: Она не держит в сладком сне, Но на огне Вас не томит желанием напрасным. Я дружбы не забуду никогда - Одна нас единит звезда; Как и всегда Я только с Вами вижу мир прекрасным! Слова пустые странно говорят, Проходит тихо окон ряд, А те горят, И не видны за ними ананасы. У каждого в руке левкоя цвет, У каждого в глазах ответ, Вечерний свет Ласкает платья нежные атласы. 6. В САДУ Их руки были приближены, Деревья были подстрижены, Бабочки сумеречные летали. Слова все менее ясные, Слова все более страстные Губы запекшиеся шептали. Хотите знать Вы, люблю ли я, Люблю ли, бесценная Юлия? Сердцем давно Вы это узнали. - Цветок я видела палевый У той, с кем все танцевали Вы, Слепы к другим дамам в той же зале. 41 Клянусь семейною древностью, Что Вы обмануты ревностью - Вас лишь люблю, забыв об АмандеЬ Легко сердце прелестницы, Отлоги ступени лестницы - К той же ведут они их веранде. Но чьи там вздохи задушены? Но кем их речи подслушаны? Кто там выходит из-за боскета? Муж Юлии то обманутый, В жилет атласный затянутый - Стекла блеснули его лорнета. 7. КАВАЛЕР Кавалер по кабинету Быстро ходит горд и зол, Не напудрен, без жилету И забыт цветной камзол. Вряд ли клятвы забывали Так позорно, так шутя! Так обмануто едва ли Было глупое дитя. Два удара сразу к ряду Дам я, ревностью горя, Эта шпага лучше яду, Что дают аптекаря. Время Вашей страсти ярость Охладит, мой господин; Пусть моя презренна старость, Кавалер не Вы один. Вызов, вызов, шпагу эту Обнажаю против зол. Так ходил по кабинету Не напудрен, горд и зол. 8. УТРО Чуть утро настало, за мостом сошлись, Чуть утро настало, стада еще не паслись. Приехало две кареты - привезло четверых, Уехало две кареты - троих увезло живых. 42 Лишь трое слыхало, как павший закричал, Лишь трое видало, как кричавший упал. А кто-то слышал, что он тихо шептал? А кто-то видел в перстне опал? Утром у моста коров пастухи пасли, Утром у моста лужу крови нашли. По траве росистой след от двух карет, По траве росистой - кровавый след. 9. ЭПИТАФИЯ Двадцатую весну, любя, он встретил, В двадцатую весну ушел, любя. Как мне молчать? как мне забыть тебя, Кем только этот мир и был мне светел? Какой Аттила, ах какой Аларих Тебя пронзил, красою не пронзен? Скажи, без трепета, как вынес он Затменный взгляд очей прозрачно карих? Уж не сказать умолкшими устами Тех нежных слов, к которым я привык. Исчез любви пленительный язык, Погиб цветок, пленясь любви цветами. Кто был стройней в фигурах менуэта? Кто лучше знал цветных шелков подбор? Чей был безукоризненней пробор? Увы, навеки скрылося все это. Что скрипка, где оборвалася квинта? Что у бессонного больного сон? Что жизнь тому, кто новый Аполлон, Скорбит над гробом свежим Гиацинта? Июль 1907 II Обманщик обманувшийся Туманный день пройдет уныло И ясный наступает вслед, Пусть сердце ночью все изныло, Сажуся я за туалет. Я бледность щек удвою пудрой, Я тень под глазом наведу, Но выраженья воли мудрой Для жалких писем я найду. Не будет вздохов, восклицаний, Не будет там увы и ах - И мука долгих ожиданий Не засквозит в сухих строках. Но на прогулку не оденусь, Нарочно сделав томный вид И говоря: Куда я денусь, Когда любовь меня томит? И скажут все: Он лицемерит, То жесты позы, не любви; Лишь кто сумеет, тот измерит, Как силен яд в моей крови. Вновь я бессонные ночи узнал Вез сна до зари, Опять шептал Ласковый голос: Умри, умри. Кончивши книгу, берусь за другую, Нагнать ли сон? Томясь, тоскую, Чем-то в несносный плен заключен. Сто раз известную Мапоп кончаю, Но что со мной? Конечно, от чаю Это бессонница ночью злой... Я не влюблен ведь, это верно, Я - нездоров. ,;, 44 Вот тихо, мерно К ранней обедне дальний зов. Вас я вижу, закрыв страницы, Закрыв глаза; Мои ресницы Странная вдруг смочила слеза. Я не люблю, я просто болен, До самой зари Лежу безволен, И шепчет голос: Умри, умри! Строят дом перед окошком. Я прислушиваюсь к кошкам, Хоть не Mapt. Я слежу прилежным взором За изменчивым узором Вещих карт. Смерть, любовь, болезнь, дорога Предсказаний слишком много: Где-то ложь. Кончат дом, стасую карты, Вновь придут Апрели, Марты - Ну и что ж? У печали на причале Сердце скорби укачали Не на век. Будет дом весной готовым, Новый взор найду под кровом Тех же век. 4 Отрадно улетать в стремительном вагоне От северных безумств на родину Гольдони, И там на вольном лоне, в испытанном затоне, Вздыхая, отдыхать; Отрадно провести весь день в прогулках пестрых, Отдаться в сети черт пленительных и острых, В плену часов живых о темных, тайных сестрах, Зевая, забывать; В кругу друзей читать излюбленные книги, Выслушивать отчет запутанной интриги, 45 Возможность, отложив условностей вериги, Прямой задать вопрос; Отрадно, овладев влюбленности волненьем, Спокойно с виду чай с инбирным пить вареньем И слезы сочетать с последним примиреньем В дыму от папирос; Но мне милей всего ночь долгую томиться, Когда известная известную страницу Покроет, сон нейдет смежить мои ресницы И глаз все видит Вас; И память - верная служанка - шепчет внятно Слова признания, где все теперь понятно, И утром брошены сереющие пятна, И дня уж близок час. Где сомненья? где томленья? День рожденья, обрученья Час святой! С новой силой жизни милой Отдаюсь, неутолимый, Всей душой. Вот пороги той дороги, Где не шли порока ноги, Где - покой. Обручались, причащались. Поцелуем обменялись У окна. Нежно строги взоры Ваши, Полны, полны наши чаши - Пить до дна. А в окошко не случайный Тайны друг необычайной - Ночь видна. Чистотою страсть покрою, Я готов теперь для боя - Щит со мной. О, далече - легкость встречи! Я беру ярмо на плечи - Груз двойной. Тот же я, но нежным взором Преграждает путь к позорам Ангел мой. Октябрь 1907 46 Ill Радостный путник i Светлая горница - моя пещера, Мысли - птицы ручные: журавли да аисты; Песни мои - веселые акафисты; Любовь - всегдашняя моя вера. Приходите ко мне, кто смутен, кто весел, Кто обрел, кто потерял кольцо обручальное, Чтобы бремя ваше, светлое и печальное, Я как одёжу на гвоздик повесил. Над горем улыбнемся, над счастьем поплачем. Не трудно акафистов легких чтение. Само приходит отрадное излечение В комнате, озаренной солнцем не горячим. Высоко окошко над любовью и тлением, Страсть и печаль, как воск от огня, смягчаются. Новые дороги, всегда весенние, чаются, Простясь с тяжелым, темным томлением. Снова чист передо мною первый лист, Снова солнца свет лучист и золотист; Позабыта мной прочтенная глава, Неизвестная заманчиво - нова. Кто собрался в путь, в гостинице не будь! Кто проснулся, тот забудь видений муть! Высоко горит рассветная звезда, Что прошло, то не вернется никогда. Веселей гляди, напрасных слез не лей, Средь полей, между высоких тополей Нам дорога наша видится ясна: После ночи утро, после зим - весна. А устав, среди зеленых сядем трав, В книге старой прочитав остаток глав: Ты - читатель своей жизни, не писец, Неизвестен тебе повести конец. 47 Горит высоко звезда рассветная Как око ясного востока, И одинокая поет далеко Свирель приветная. Заря алеет в прохладной ясности, Нежнее вздоха воздух веет, Не млеет роща, даль светлеет В святой прозрачности. В груди нет жала и нету жалобы, Уж спало скорби покрывало. И где причало, от начала Что удержало бы? Вновь вереница взоров радостных И птица райская мне снится. Открыться пробил час странице Лобзаний сладостных! В проходной сидеть на диване, Близко, рядом, плечо с плечом, Не думая об обмане, Не жалея ни о чем. Говорить Вам пустые речи, Слушать веселые слова, Условиться о новой встрече (Каждая встреча всегда нова!) О чем-то молчим мы и что-то знаем, Мы собираемся в странный путь. Не печально, не весело, не гадаем - Покуда здесь ты, со мной побудь. 5 Что приходит, то проходит, Что проходит, не придет: Чья рука нас верно водит, Заплетая в хоровод? Мы в плену ли потонули? Жду ли, плачу ли, пою ли - Счастлив я своей тюрьмой. Милый пленный, страж смиренный, Неизменный, иль изменный, Я сегодня - твой, ты - мой. 48 Мы идем одной дорогой, Мы полны одной тревогой. Кто преступник? кто конвой? А любовь, смеясь над нами, Шьет нам пестрыми шелками, Наклоняясь над канвой. Вышивает и не знает, Что-то выйдет из шитья. Как смешон, кто не гадает, Что могу утешить я! 6 Уж не слышен конский топот, Мы одни идем в пути. Что нам значит скучный опыт? Все вперед, вперед идти. Неизвестен путь далекий: Приведет, иль заведет, Но со мной не одинокий Милый спутник путь пройдет. Утро ясно и прохладно, Путь - открыт, звезда горит, Так любовно, так отрадно Спутник милый говорит: Друг, ты знаешь ли дорогу? Не боишься ль гор и вод? - Успокой, мой друг, тревогу: Прямо нас звезда ведет. Наши песни - не унылы: Что нам знать? чего нам ждать? Пусть могилы нам и милы, Путь должны мы продолжать. Мудро нас ведет рукою Кто послал на этот путь. Что я скрою? что открою? О вчерашнем дне забудь. Будет завтра, есть сегодня, Будет лето, есть весна. С корабля опустят сходни И сойдет Любовь ясна. Ноябрь 1907 49 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ I Мудрая встреча Вяч. И. Иванову 1 Стекла стынут от холода, Но сердце знает, Что лед растает - Весенне будет и молодо. В комнатах пахнет ладаном, Тоска истает, Когда узнает, Как скоро дастся отрада нам. Вспыхнет на ризах золото, Зажгутся свечи Желанной встречи - Вновь цело то, что расколото. Снегом блистают здания. Провидя встречи, Я теплю свечи - Мудрого жду свидания. О, плакальщики дней минувших, Пытатели немой судьбы, Искатели сокровищ потонувших,- Вы ждете трепетно трубы? В свой срок, бесстрастно неизменный, Пробудит дали тот сигнал, Никто бунтующий и мирный пленный Своей судьбы не отогнал. Река все та ж, но капли разны, Безмолвны дали, ясен день, Цвета цветов всегда разнообразны И солнца свет сменяет тень. Наш взор не слеп, не глухо ухо, Мы внемлем пенью вешних птиц. В лугах - тепло, предпразднично и сухо Не торопи своих страниц. 50 Готовься быть к трубе готовым, Не сожалей и не гадай, Будь мудро прост к теперешним оковам, Не закрывая глаз на Май. Окна плотно занавешены, Келья тесная мила, На весах высоких взвешены Наши мысли и дела. Дверь закрыта, печи топятся, И горит, горит свеча. Тайный друг ко мне торопится, Не свища и не крича. Стукнул в дверь, отверз объятия; Поцелуй, и вновь, и вновь,- Посмотрите, сестры, братия, Как светла наша любовь! Моя душа в любви не кается - Она светла и весела. Какой покой ко мне спускается! Зажглися звезды без числа. И я стою перед лампадами, Смотря на близкий милый лик. Не властен лед над водопадами, Любовных вод родник велик. Ах, нужен лик молебный грешнику. Как посох странничий в пути. К кому, как не к тебе, поспешнику, Любовь и скорбь свою нести? Но знаю вес и знаю меру я, Я вижу близкие глаза, И ясно знаю, сладко веруя: Тебе нужна моя слеза. Я вспомню нежные песни И запою, Когда ты скажешь: Воскресни. 51 Я сброшу грешное бремя И скорбь свою, Когда ты скажешь: Вот время. Я подвиг великой веры Свершить готов, Когда позовешь в пещеры; Но рад я остаться в мире Среди оков, Чтоб крылья раскрылись шире. Незримое видит око Мою любовь - И страх от меня далеко. Я верно хожу к вечерне Опять и вновь, Чтоб быть недоступней скверне. О, милые други, дорогие костыли, К какому раю хромца вы привели! Стою, не смею ступить через порог - Так сладкий облак глаза мне заволок. Ах, я ли, темный, войду в тот светлый сад? Ах, я ли, слабый, избегнул всех засад? Один не в силах пройти свой узкий путь, К кому в томленьи мне руки протянуть? Рукою крепкой любовь меня взяла И в сад пресветлый без страха провела. Как отрадно, сбросив трепет, Чуя встречи, свечи жечь, Сквозь невнятный нежный лепет Слышать ангельскую речь. Без загадок разгадали, Без возврата встречен брат; Засияли нежно дали Чрез порог небесных врат. Темным я смущен нарядом, Сердце билось, вился путь, 52 Но теперь стоим мы рядом, Чтобы в свете потонуть. 8 Легче весеннего дуновения Прикосновение Пальцев тонких. Громче и слаще мне уст молчание, Чем величание Хоров звонких. Падаю, падаю, весь в горении, Люто борение, Крылья низки. Пусть разделенные - вместе связаны, Клятвы уж сказаны - Вечно близки. Где разделение? время? тление? Наше хотение Выше праха. Встретим бестрепетно свет грядущего Мимоидущего Чужды страха. 9 Двойная тень дней прошлых и грядущих Легла на беглый и не ждущий день - Такой узор бросает полднем сень Двух сосен, на верху холма растущих. Одна и та она всегда не будет: Убудет день и двинется черта, И утро уж другой ее пробудит, И к вечеру она уже не та. Но будет час. который непреложен, Положен в мой венец он, как алмаз, И блеск его не призрачен, не ложен - Я правлю на него свой зоркий глаз. То не обман, я верно, твердо знаю: Он к раю приведет из темных стран. Я видел свет, его я вспоминаю - И все редеет утренний туман. Декабрь 1907 53 II Вожатый Victori Duci 1 Я цветы сбираю пестрые И плету, плету венок, Опустились копья острые У твоих победных ног. Сестры вертят веретенами И прядут, прядут кудель. Над упавшими знаменами Разостлался дикий хмель. Пронеслась, исчезла конница, Прогремел, умолкнул гром. Пала, пала беззаконница - Тишина и свет кругом. Я стою средь поля сжатого. Рядом ты в блистаньи лат. Я обрел себе Вожатого - Он прекрасен и крылат. Ты пойдешь стопою смелою, Поведешь на новый бой. Что захочешь - то и сделаю: Неразлучен я с тобой. Лето Господнее - благоприятно. Всходит гость на высокое крыльцо. Все откроется, что было непонятно. Видишь в чертах его знакомое лицо? Нам этот год пусть будет високосным, Белым камнем отмечен этот день. Все пройдет, что окажется наносным. Сядет путник под сладостную сень. Сердце вещее мудро веселится: Знает, о знает, что близится пора. Гость надолго в доме поселится, Свет горит до позднего утра. Сладко вести полночные беседы, Слышит любовь небесные слова. Утром вместе пойдем мы на победы - Меч будет остр, надежна тетива. 54 Пришел издалека жених и друг. Целую ноги твои! Он очертил вокруг меня свой круг. Целую руки твои! Как светом отделен весь внешний мир. Целую латы твои! И не влечет меня земной кумир. Целую крылья твои! Легко и сладостно любви ярмо. Целую плечи твои! На сердце выжжено твое клеймо. Целую губы твои! 4 Взойдя на ближнюю ступень, Мне зеркало вручил Вожатый; Там отражался он как тень, И ясно золотели латы; А из стекла того струился день. Я дар его держал в руке, Идя по темным коридорам. К широкой выведен реке, Пытливым вопрошал я взором, В каком нам переехать челноке. Сжав крепко руку мне, повел Потоком быстрым и бурливым Далеко от шумящих сел К холмам спокойным и счастливым, Где куст блаженных роз, алея, цвел. Но ярости пугаясь вод, Я не дерзал смотреть обратно; Казалось, смерть в Пучине ждет, Казалось, гибель - неотвратна. А все темнел вечерний небосвод. Вожатый мне: О друг, смотри - Мы обрели страну другую. Возврата нет. Я до зари С тобою здесь переночую. (О сердце мудрое, гори, гори!) Стекло хранит мои черты; Оно не бьется, не тускнеет. В него смотря, обрящешь ты 55 То, что спасти тебя сумеет От диких волн и мертвой темноты. И пред сиянием лица Я пал, как набожный скиталец. Минуты длились без конца. С тех пор я перстень взял на палец, А у него не видел я кольца. Пусть сотней грех вонзался жал, Пусть - недостоин, Но светлый воин меня лобзал - И я спокоен. Напрасно бес твердит: Приди: Ведь риза - драна! Но как охрана горит в груди Блаженства рана. Лобзаний тех ничем не смыть, Навеки в жилах; Уж я не в силах как мертвый быть В пустых могилах. Воскресший дух неумертвим, Соблазн напрасен. Мой вождь прекрасен, как серафим, И путь мой - ясен. Одна нога - на облаке, другая на другом И радуга очерчена пылающим мечом. Лицо его, как молния, из уст его - огонь. Внизу, к копью привязанный, храпит и бьется конь. Одной волной взметнулася морская глубина, Все небо загорелося, как Божья купина. Но кто ты, воин яростный? тебя ли вижу я? Где взор твой, кроткий, сладостный, как тихая струя? Смотри, ты дал мне зеркало, тебе я обручен, Теперь же морем огненным с тобою разлучен. Так я к нему, а он ко мне: Смотри, смотри в стекло. В один сосуд грядущее и прошлое стекло. 56 А в зеркале по-прежнему знакомое лицо. И с пальца не скатилося обетное кольцо. И поднял я бестрепетно на небо ясный взор - Не страшен, не слепителен был пламенный простор. И лик уж не пугающий мне виделся в огне, И клятвам верность прежняя вернулася ко мне. С тех пор всегда я не один, Мои шаги всегда двойные, И знаки милости простые Дает мне Вождь и Господин. С тех пор всегда я не один. Пускай не вижу блеска лат, Всегда твой образ зреть не смею - Я в зеркале его имею, Он так же светел и крылат. Пускай не вижу блеска лат. Ты сам вручил мне этот дар, И твой двойник не самозванен, И жребий наш для нас не странен О ту броню скользнет удар. Ты сам вручил мне этот дар. Когда иду по строкам книг, Когда тебе слагаю пенье, Я знаю ясно, вне сомненья, Что за спиною ты приник, Когда иду по строкам книг. На всякий день, на всякий час - Тебя и дар твой сохраняю, Двойной любовью я сгораю, Но свет один из ваших глаз На всякий день, на всякий час. Январь 1908 Ill Струи i Сердце, как чаша наполненная, точит кровь; Алой струею неиссякающая течет любовь; Прежде исполненное приходит вновь. Розы любви расцветающие видит глаз. Пламень сомненья губительного исчез, погас, Сердца взывающего горит алмаз. Звуки призыва томительного ловит слух. Время свиданья назначенного пропел петух. Лёта стремительного исполнен дух. Слабостью бледной охваченного подниму. Светом любви враждующую развею тьму. Силы утраченные верну ему. Истекай, о сердце, истекай! Расцветай, о роза, расцветай! Сердце, розой пьяное, трепещет. От любви сгораю, от любви; Не зови, о милый, не зови: Из-за розы меч грозящий блещет. Огради, о сердце, огради. Не вреди, меч острый, не вреди: Опустись на голубую влагу. Я беду любовью отведу, Я приду, о милый, я приду И под меч с тобою вместе лягу. На твоей планете всходит солнце, И с моей земли уходит ночь. Между нами узкое оконце, Но мы время можем превозмочь. Нас связали крепкими цепями, Через реку переброшен мост. 58 Пусть идем мы разными путями - Непреложен наш конец и прост. Но смотри, я - цел и не расколот, И бесслезен стал мой зрящий глаз. И тебя пусть не коснется молот, И в тебе пусть вырастет алмаз. Мы пройдем чрез мир как Александры, То, что было, повторится вновь, Лишь в огне летают саламандры, Не сгорает в пламени любовь. 4 Я вижу - ты лежишь под лампадой; Ты видишь - я стою и молюсь. Окружил я тебя оградой И теперь не боюсь. Я слышу - ты зовешь и вздыхаешь, Ты слышишь мой голос: Иду. Ограды моей ты не знаешь И думаешь, вот приду. Ты слышишь звуки сонаты И видишь свет свечей, А мне мерещатся латы И блеск похожих очей. Ты знал, зачем протрубили трубы, Ты знал, о чем гудят колокола,- Зачем же сомкнулись вещие губы И тень на чело легла? Ты помнишь, как солнце было красно И грудь вздымал небывалый восторг,- Откуда ж спустившись, сумрак неясный Из сердца радость исторг? Зачем все реже и осторожней Глядишь, опустивши-очи вниз? Зачем все чаще плащ дорожный Кроет сиянье риз? Ты хочешь сказать, что я покинут? Что все собралися в чуждый путь? Но сердце шепчет; Разлуки минут: Светел и верен будь. 59 6 Как меч мне сердце прободал, Не плакал, умирая. С весельем нежным сладко ждал Обещанного рая. Палящий пламень грудь мне жег, И кровь, вся голубая. Вблизи дорожный пел рожок, Вперед, вперед взывая. Я говорил: Бери, бери! Иду! Лечу! с тобою! И от зари и до зари Стекала кровь струею. Но к алой ране я привык. Как прежде истекаю, Но нем влюбленный мой язык. Горю, но не сгораю. Ладана тебе не надо: Дым и так идет из кадила. Недаром к тебе приходила Долгих молитв отрада. Якоря тебе не надо: Ты и так спокоен и верен. Не нами наш путь измерен До небесного града. Слов моих тебе не надо: Ты и так все видишь и знаешь, А меч мой в пути испытаешь, Лишь встанет преграда. 8 Ты как воск, окрашенный пурпуром, таешь, Изранено стрелами нежное тело. Как роза сгораешь, сгорая, не знаешь, Какое сиянье тебя одело. Моя кровь пусть станет прохладной водою, Дыханье пусть станет воздухом свежим! Дорогой одною идем с тобою, Никак мы цепи своей не разрежем. 60 Вырываю сердце, паду бездушен! - Угасли, утихни, пожар напрасный! Пусть воздух душен, запрет нарушен: Мы выйдем целы на берег ясный. 9 Если мне скажут: Ты должен идти на мученье, С радостным пеньем взойду на последний костер, - Послушный. Если б пришлось навсегда отказаться от пенья, Молча под нож свой язык я и руки б простер,- Послушный. Если б сказали: Лишен ты навеки свиданья,- Вынес бы эту разлуку, любовь укрепив,- Послушный. Если б мне дали последней измены страданья, Принял бы в плаваньи долгом и этот пролив,- Послушный. Если ж любви между нами поставят запрет, Я не поверю запрету и вымолвлю: Нет. ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ АЛЕКСАНДРИЙСКИЕ ПЕСНИ Н. П. Феофилактову Вступление 1 Как песня матери над колыбелью ребенка, как горное эхо, утром на пастуший рожок отозвавшееся, как далекий прибой родного, давно не виденного моря, 61 звучит мне имя твое трижды блаженное: Александрия! Как прерывистый шепот любовных под дубами признаний, как таинственный шум тенистых рощ священных, как тамбурин Кибелы великой, подобный дальнему грому и голубей воркованью, звучит мне имя твое трижды мудрое: Александрия! Как звук трубы перед боем, клекот орлов над бездной, шум крыльев летящей Ники, звучит мне имя твое трижды великое: Александрия! Когда мне говорят: Александрия, я вижу белые стены дома, небольшой сад с грядкой левкоев, бледное солнце осеннего вечера и слышу звуки далеких флейт. Когда мне говорят: Александрия, я вижу звезды над стихающим городом, пьяных матросов в темных кварталах, танцовщицу, пляшущую осу, и слышу звук тамбурина и крики ссоры. Когда мне говорят: Александрия, я вижу бледно-багровый закат над зеленым морем, мохнатые мигающие звезды и светлые серые глаза под густыми бровями, которые я вижу и тогда, когда не говорят мне: Александрия! Вечерний сумрак над теплым морем, огни маяков на потемневшем небе, запах вербены при конце пира, свежее утро после долгих бдений, прогулка в аллеях весеннего сада, крики и смех купающихся женщин, священные павлины у храма Юноны, 62 продавцы фиалок, гранат и лимонов, воркуют голуби, светит солнце, когда увижу тебя, родимый город! II Любовь Когда я тебя в первый раз встретил, не помнит бедная память: утром ли то было, днем ли, вечером, или позднею ночью. Только помню бледноватые щеки, серые глаза под темными бровями и синий ворот у смуглой шеи, и кажется мне, что я видел это в раннем детстве, хотя и старше тебя я многим. Ты - как у гадателя отрок: все в моем сердце читаешь, все мои отгадываешь мысли, все мои думы знаешь, но знанье твое тут не велико и не много слов тут и нужно, тут не надо ни зеркала, ни жаровни: в моем сердце, мыслях и думах все одно звучит разными голосами: люблю тебя, люблю тебя навеки! Наверно в полдень я был зачат, наверно родился в полдень, и солнца люблю я с ранних лет лучистое сиянье. С тех пор, как увидел я глаза твои, я стал равнодушен к солнцу: зачем любить мне его одного, когда в твоих глазах их двое? 63 Люди видят сады с домами и море, багровое от заката, люди видят чаек над морем и женщин на плоских крышах, люди видят воинов в латах и на площади продавцов с пирожками, люди видят солнце и звезды, ручьи и светлые речки, а я везде только и вижу бледноватые смуглые щеки, серые глаза под темными бровями и несравнимую стройность стана,- так глача любящих видят то, что видеть велит им мудрое сердце. 5 Когда утром выхожу из дома, я думаю, глядя на солнце: Как оно на тебя похоже, когда ты купаешься в речке или смотришь на дальние огороды! И когда смотрю я в полдень жаркий на то же жгучее солнце, я думаю про тебя, моя радость: Как оно на тебя похоже, когда ты едешь по улице людной! И при взгляде на нежные закаты ты же мне на память приходишь, когда, побледнев от ласк, ты засыпаешь и закрываешь потемневшие веки. Не напрасно мы читали богословов и у риторов учились недаром, мы знаем значенье каждого слова и все можем толковать седмиобразно. Могу найти четыре добродетели в твоем теле и семь грехов, конечно; и охотно возьму себе блаженства; но из всех слов одно неизменно: когда смотрю в твои серые очи и говорю люблю - всякий ритор поймет только люблю - и ничего больше. 64 Если б я был древним полководцем, покорил бы я Ефиопию и Персов, свергнул бы я фараона, построил бы себе пирамиду выше Хеопса, и стал бы славнее всех живущих в Египте! Если б я был ловким вором, обокрал бы я гробницу Менкаура, продал бы камни александрийским евреям, накупил бы земель и мельниц, и стал бы богаче всех живущих в Египте. Если б я был вторым Антиноем, утопившимся в священном Ниле - я бы всех сводил с ума красотою, при жизни мне были б воздвигнуты храмы, и стал бы сильнее всех живущих в Египте. Если б я был мудрецом великим, прожил бы я все свои деньги, отказался бы от мест и занятий, сторожил бы чужие огороды - и стал бы свободней всех живущих в Египте. Если б я был твоим рабом последним, сидел бы я в иодземельи и видел бы раз в год или два года золотой узор твоих сандалий, когда ты случайно мимо темниц проходишь, и стал бы счастливей всех живущих в Египте. М. Кузмин Ill Она i Нас было четыре сестры, четыре сестры нас было, все мы четыре любили, но все имели разные потому что: одна любила, потому что так отец с матерью ей велели, другая любила, потому что богат был ее любовник, третья любила, потому что он был знаменитый художник, а я любила, потому что полюбила. Нас было четыре сестры, четыре сестры нас было, все мы четыре желали, но у всех были разные желанья: одна желала воспитывать детей и варить кашу, другая желала надевать каждый день новые платья, третья желала, чтоб все о ней говорили, а я желала любить и быть любимой. Нас было четыре сестры, четыре сестры нас было, все мы четыре разлюбили, но все имели разные причины: одна разлюбила, потому что муж ее умер, другая разлюбила, потому что друг ее разорился, третья разлюбила, потому что художник ее бросил, а я разлюбила, потому что разлюбила. Нас было четыре сестры, четыре сестры нас было, а, может быть, нас было не четыре, а пять? Весною листья меняет тополь, весной возвращается Адонис из царства мертвых... Ты же весной куда уезжаешь, моя радость? Весною все поедут кататься по морю иль по садам в предместьях на быстрых конях... А мне с кем кататься в легкой лодке? Весной все наденут нарядные платья, пойдут попарно в луга с цветами сбирать фиалки... А мне что ж дома сидеть прикажешь? Сегодня праздник: все кусты в цвету, 66 поспела смородина и лотос плавает в пруду, как улей! Хочешь, побежим вперегонку, по дорожке, обсаженной желтыми розами, к озеру, где плавают золотые рыбки? Хочешь, пойдем в беседку, нам дадут сладких напитков, пирожков и орехов, мальчик будет махать опахалом, а мы будем смотреть на далекие огороды с кукурузой? Хочешь, я спою греческую песню под арфу, только уговор: Не засыпать и по окончании похвалить певца и музыканта? Хочешь, я станцую осу одна на зеленой лужайке для тебя одного? Хочешь, я угощу тебя смородиной, не беря руками, а ты возьмешь губами из губ красные ягоды и вместе поцелуи? Хочешь, хочешь, будем считать звезды, и кто спутается, будет наказан? Сегодня праздник, весь сад в цвету, приди, мой ненаглядный, и праздник сделай праздником и для меня! Разве неправда, что жемчужина в уксусе тает, что вербена освежает воздух, что нежно голубей воркованье? Разве неправда, что я - первая в Александрии по роскоши дорогих уборов, по ценности белых коней и серебряной сбруи, по длине черных кос хитросплетенных? что никто не умеет подвести глаза меня искусней и каждый палец напитать отдельным ароматом? 67 Разве неправда, что с тех пор, как я тебя увидала, ничего я больше не вижу, ничего я больше не слышу, ничего я больше не желаю, как видеть твои глаза, серые под густыми бровями, и слышать твой голос? Разве неправда, что я сама дала тебе айву, откусивши, посылала опытных наперсниц, платила твои долги до того, что продала именье, и все уборы отдала за любовные напитки? и разве неправда, что все это было напрасно? Но пусть правда, что жемчужина в уксусе тает, что вербена освежает воздух, что нежно голубей воркованье - будет правдой, будет правдой и то, что ты меня полюбишь! Подражание П. Луису Их было четверо в этот месяц, но лишь один был тот, кого я любила. Первый совсем для меня разорился, посылал каждый час новые подарки, и продал последнюю мельницу, чтоб купить мне запястья, которые звякали, когда я плясала,- закололся, но он не был тот, кого я любила. Второй написал в мою честь тридцать элегий, известных даже до Рима, где говорилось, что мои щеки - как утренние зори, а косы - как полог ночи, но он не был тот, кого я любила. Третий, ах третий был так прекрасен, что родная сестра его удушилась косою из страха в него влюбиться; он стоял день и ночь у моего порога, умоляя, чтоб я сказала: Приди, но я молчала, потому что он не был тот, кого я любила. 68 Ты же не был богат, не говорил про зори и ночи, не был красив, и когда на празднике Адониса я бросила тебе гвоздику, посмотрел равнодушно своими светлыми глазами, но ты был тот, кого я любила. 6 Не знаю, как это случилось: моя мать ушла на базар; я вымела дом и села за ткацкий станок. Не у порога (клянусь!), не у порога я села, а под высоким окном. Я ткала и пела; что еще? ничего. Не знаю, как это случилось: моя мать ушла на базар. Не знаю, как это случилось: окно было высоко. Наверно, подкатил он камень, или влез на дерево, или встал на скамью. Он сказал: Я думал, это малиновка, а это - Пенелопа. Отчего ты дома? здравствуй! - Это ты, как птица, лазаешь по застрехам, а не пишешь своих любезных свитков в суде.- Мы вчера катались по Нилу - у меня болит голова. - Мало она болит, что не отучила тебя от ночных гулянок.- Не знаю, как это случилось: окно было высоко. Не знаю, как это случилось: я думала, ему не достать. А что у меня во рту, видишь? - Чему быть у тебя во рту? крепкие зубы да болтливый язык, глупости в голове.- Роза у меня во рту - посмотри. - Какая там роза! - Хочешь, я тебе ее дам, только достань сама. Я поднялась на цыпочки, я поднялась на скамейку, я поднялась на крепкий станок, я достала алую розу, 69 а он, негодный, сказал: Ртом, ртом, изо рта только ртом, не руками, чур, не руками! Может быть, губы мои и коснулись его, я не знаю. Не знаю, как это случилось: я думала, ему не достать. Не знаю, как это случилось: я ткала и пела; не у порога (клянусь), не у порога сидела, окно было высоко: кому достать? Мать, вернувшись, сказала: Что это, Зоя, вместо нарцисса ты выткала розу? что у тебя в голове? Не знаю, как это случилось. IV Мудрость Я спрашивал мудрецов вселенной: Зачем солнце греет? зачем ветер дует? зачем люди родятся? Отвечали мудрецы вселенной: - Солнце греет затем, чтоб созревал хлеб для пищи и чтобы люди от заразы мёрли. Ветер дует затем, чтоб приводить корабли к пристани дальней и чтоб песком засыпать караваны. Люди родятся затем, чтоб расстаться с милою жизнью и чтоб от них родились другие для смерти. Почему ж боги так все создали? - Потому же, почему в тебя вложили желанье задавать праздные вопросы. 70 Что ж делать, что багрянец вечерних облаков на зеленоватом небе, когда слева уж виден месяц и космато-огромная звезда, предвестница ночи - быстро бледнеет, тает совсем на глазах? Что путь по широкой дороге между деревьев мимо мельниц, бывших когда-то моими, но промененных на запястья тебе, где мы едем с тобой, кончается там за поворотом хотя б и приветливым домом совсем сейчас? Что мои стихи, дорогие мне, так же как Каллимаху и всякому другому великому, куда я влагаю любовь и всю нежность, и легкие от богов мысли, отрада утр моих, когда небо ясно и в окна пахнет жасмином, завтра забудутся, как и все? Что перестану я видеть твое лицо, слышать твой голос? Что выпьется вино, улетучатся ароматы и сами дорогие ткани истлеют через столетья? Разве меньше я стану любить эти милые хрупкие вещи за их тленность? Как люблю я, вечные боги, прекрасный мир! Как люблю я солнце, тростники и блеск зеленоватого моря сквозь тонкие ветви акаций! Как люблю я книги (моих друзей), тишину одинокого жилища, 71 и вид из окна на дальние дынные огороды! Как люблю пестроту толпы на площади, крики, пенье и солнце, веселый смех мальчиков, играющих в мяч! Возвращенье домой после веселых прогулок, поздно вечером, при первых звездах, мимо уже освещенных гостиниц с уже далеким другом! Как люблю я, вечные боги, светлую печаль, любовь до завтра, смерть без сожаленья о жизни, где все мило, которую люблю я, клянусь Дионисом, всею силою сердца и милой плоти! Сладко умереть на поле битвы при свисте стрел и копий, когда звучит труба и солнце светит, в полдень, умирая для славы отчизны и слыша вокруг: Прощай, герой! Сладко умереть маститым старцем в том же доме, на той же кровати, где родились и умерли деды, окруженным детьми, ставшими уже мужами, и слыша вокруг: Прощай, отец! Но еще слаще, еще мудрее, истративши все именье, продавши последнюю мельницу для той, которую завтра забыл бы, вернувшись после веселой прогулки в уже проданный дом, поужинать и, прочитав рассказ Апулея в сто первый раз, 72 в теплой душистой ванне, не слыша никаких прощаний, открыть себе жилы; и чтоб в длинное окно у потолка пахло левкоями, светила заря, и вдалеке были слышны флейты. Солнце, солнце, божественный Ра-Гелиос, тобою веселятся сердца царей и героев, тебе ржут священные кони, тебе поют гимны в Гелиополе; когда ты светишь, ящерицы выползают на камни и мальчики идут со смехом купаться к Нилу. Солнце, солнце, я - бледный писец, библиотечный затворник, но я люблю тебя, солнце, не меньше, чем загорелый моряк, пахнущий рыбой и соленой водою, и не меньше, чем его привычное сердце ликует при царственном твоем восходе из океана, мое трепещет, когда твой пыльный, но пламенный луч скользнет сквозь узкое окно у потолка на исписанный лист и мою тонкую желтоватую руку, выводящую киноварью первую букву гимна тебе, о Ра-Гелиос солнце! V Отрывки i Сын мой, настало время расстаться. Долго не будешь ты меня видеть, долго не будешь ты меня слышать, а давно ли тебя привел твой дед из пустыни и ты сказал, смотря на меня: Это бог Фта, дедушка? Теперь ты сам как бог Фта, и ты идешь в широкий мир, и ты идешь без меня, но Изида везде с тобою. Помнишь прогулки по аллеям акаций во дворе храма, когда ты говорил мне о своей любви и плакал, бледнея смуглым лицом? Помнишь, как со стен храма мы смотрели на звезды и город стихал, вблизи, но далекий? Я не говорю о божественных тайнах. Завтра другие ученики придут ко мне, которые не скажут: Это бог Фта?, потому что я стал старее, тогда как ты стал походить на бога Фта, но я не забуду тебя, и мои думы, мои молитвы будут сопровождать тебя в широкий мир, о сын мой. Когда меня провели сквозь сад через ряд комнат - направо, налево - в квадратный покой, где под лиловатым светом сквозь занавески лежала в драгоценных одеждах с браслетами и кольцами женщина, прекрасная, как Гатор, с подведенными глазами и черными косами я остановился. И она сказала мне: 74 Ну?, а я молчал, и она смотрела на меня, улыбаясь, и бросила мне цветок из волос, желтый. Я поднял его и поднес к губам, а она, косясь, сказала: Ты пришел затем, мальчик, чтоб поцеловать цветок, брошенный на пол? - Да, царица,- промолвил я - и весь покой огласился звонким смехом женщины и ее служанок; они разом всплескивали руками, разом смеялись, будто систры на празднике Изиды, враз ударяемые жрецами. Что за дождь! Наш парус совсем смок, и не видно уж, что он - полосатый. Румяна потекли по твоим щекам, и ты - как тирский красильщик. Со страхом переступили мы порог низкой землянки угольщика; хозяин со шрамом на лбу растолкал грязных в коросте ребят с больными глазами и, поставив обрубок перед тобою, смахнул передником пыль и, хлопнув рукою, сказал: Не съест ли лепешек господин? А старая черная женщина качала ребенка и пела: Если б я был фараоном, купил бы я себе две груши: одну бы я дал своему другу, другую бы я сам скушал. Снова увидел я город, где я родился и провел далекую юность; я знал, что там уже нет родных и знакомых, я знал, что сама память обо мне там исчезла, но дома, повороты улиц, 75 далекое зеленое море - все напоминало мне неизмененное,- далекие дни детства, мечты и планы юности, любовь, как дым улетевшую. Всем чужой, без денег, не зная, куда склонить главу, я очутился в отдаленном квартале, где из-за спущенных ставен светились огни и было слышно пенье и тамбурины из внутренних комнат. У спущенной занавески стоял завитой хорошенький мальчик, и, как я замедлил шаги, усталый, он сказал мне: Авва, ты кажешься не знающим пути и не имеющим знакомых? зайди сюда: здесь все есть, чтоб чужестранец забыл одиночество, и ты можешь найти веселую беспечную подругу с упругим телом и душистой косой. Я медлил, думая о другом, а он продолжал, улыбаясь: Если тебя это не привлекает, странник, здесь есть и другие радости, которых не бежит смелое и мудрое сердце. Переступая порог, я сбросил сандалии, чтобы не вносить в дом веселья священного песка пустыни. Взглянув на привратника, я увидел, что он был почти нагой - и мы пошли дальше по коридору, где издали звучали бубны навстречу. Три раза я его видел лицом к лицу. В первый раз шел я по саду, посланный за обедом товарищам, и, чтобы сократить дорогу, путь мимо окон дворцового крыла избрал я, вдруг я услышал звуки струн, и как я был высокого роста, 76 без труда увидел в широкое окно его: он сидел печально один, перебирая тонкими пальцами струны лиры, а белая собака лежала у ног не ворча, и только плеск водомета мешался с музыкой. Почувствовав мой взгляд, он опустил лиру и поднял опущенное лицо. Волшебством показалась мне его красота и его молчанье в пустом покое полднем! И, крестясь, я побежал в страхе прочь от окна... Потом я был на карауле в Лохие и стоял в переходе, ведущем к комнате царского астролога. Луна бросала светлый квадрат на пол, и медные украшения моей обуви, когда я проходил светлым местом, блестели. Услышав шум шагов, я остановился. Из внутренних покоев, имея впереди раба с факелом, вышли три человека и он между ними. Он был бледен, но мне казалось, что комната осветилась не факелом, а его ликом. Проходя, он взглянул на меня и, сказав: Я тебя видел 1де-то, приятель, удалился в помещенье астролога. Уже его белая одежда давно исчезла и свет от факела пропал, а я все стоял, не двигаясь и не дыша, и когда, легши в казарме, я почувствовал, что спящий рядом Марций трогает мою руку обычным движением, я притворился спящим. Потом еще раз вечером мы встретились. Недалеко от походных палаток Кесаря мы купались, когда услышали крики. Прибежав, мы увидели, что уже поздно. Вытащенное из воды тело лежало на песке, и то же неземное лицо, 77 лицо колдуна, глядело незакрытыми глазами. Император издали спешил, пораженный горестной вестью, а я стоял, ничего не видя, и не слыша, как слезы, забытые с детства, текли но щекам. Всю ночь я шептал молитвы, бредил родною Азией, Никомидией, и голоса ангелов пели: Осанна! Новый бог дан людям! VI Канопские песенки В Каноне жизнь привольная: съездим, мой друг, туда. Мы сядем в лодку легкую, доедем мы без труда. Вдоль берега спокойного гостиницы все стоят - террасами прохладными проезжих к себе манят. Возьмем себе отдельную мы комнату, друг, с тобой; венками мы украсимся и сядем рука с рукой. Ведь поцелуям сладостным не надо нас, друг, учить: Каноп священный, благостный, всю грусть может излечить. Не похожа ли я на яблоню, яблоню в цвету, скажите, подруги? Не так же ли кудрявы мои волосы, как ее верхушка? 78 Не так же ли строен мой стан, как ствол ее? Мои руки гибки, как ветки. Мои ноги цепки, как корни. Мои поцелуи не слаще ли сладкого яблока? Но ах! Но ах! хороводом стоят юноши, вкушая плодов с той яблони, мой же плод, мой же плод лишь один зараз вкушать может! Ах, наш сад, наш виноградник надо чаще поливать и сухие ветки яблонь надо чаще подрезать. В нашем садике укромном есть цветы и виноград; кто увидит кисти гроздей, всякий сердцем будет рад. И калитка меж кустами там прохожего манит - ей Зевес-Гостеприимец быть открытою велит. Мы в калитку всех пропустим, мы для всех откроем сад, мы не скупы: всякий может взять наш спелый виноград. Адониса Киприда ищет - по берегу моря рыщет, как львица. Киприда богиня утомилась - у моря спать она ложилась - не спится - мерещится ей Адонис белый, ясный взор его помертвелый, потухший. Вскочила Киприда, чуть дышит, усталости она не слышит минувшей. Прямо к месту она побежала, где Адониса тело лежало у моря. Громко, громко Киприда вскричала, и волна шумливо роптала, ей вторя. 79 Кружитесь, кружитесь: держитесь крепче за руки! Звуки звонкого систра несутся, несутся, в рощах томно они отдаются. Знает ли нильский рыбак, когда бросает сети на море, что он поймает? охотник знает ли, что он встретит, убьет ли дичь, в которую метит? хозяин знает ли, не побьет ли град его хлеб и его молодой виноград? Что мы знаем? Что нам знать? О чем жалеть? Кружитесь, кружитесь: держитесь крепче за руки! Звуки звонкого систра несутся, несутся, в рощах томно они отдаются. Мы знаем, что все - превратно, что уходит от нас безвозвратно. Мы знаем, что все - тленно и лишь изменчивость неизменна. Мы знаем, что милое тело дано для того, чтоб потом истлело. Вот что мы знаем, вот что мы любим, за то, что хрупко, трижды целуем! Кружитесь, кружитесь: держитесь крепче за руки. Звуки звонкого систра несутся, несутся, в рощах томно они отдаются. VII Заключение Ах, покидаю я Александрию и долго видеть ее не буду! Увижу Кипр, дорогой Богине, увижу Тир, Ефес и Смирну, увижу Афины - мечту моей юности, Коринф и далекую Византию и венец всех желаний, цель всех стремлений - увижу Рим великий! Все я увижу, но не тебя! Ах, покидаю я тебя, моя радость, и долго, долго тебя не увижу! Разную красоту я увижу, в разные глаза насмотрюся, разные губы целовать буду, разным кудрям дам свои ласки, и разные имена я шептать буду в ожиданьи свиданий в разных рощах. Все я увижу, но не тебя! 1905-1908 .'''л. fc.' ПОСВЯЩЕНИЕ Сердце, любившее вдоволь, водило моею рукою, Имя же я утаю: сердце - ревниво мое. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ I Осенние озера Август 1908-март 1909 Хрустально небо, видное сквозь лес; Усталым взорам Искать отрадно скрытые скиты! Так ждало сердце завтрашних чудес, Отдав озерам Привольной жизни тщетные мечты! Убранство церкви - желтые листы Парчой нависли над ковром парчовым. Златятся дали! Давно вы ждали, Чтоб желтым, красным, розовым, лиловым Иконостасы леса расцветить, Давно исчезла паутины нить. Надежду сменит сладостная грусть, Тоски лампада, Смиренней мысли в сердце богомольном, И кто-то тихий шепчет: Ну и пусть! Чего нам надо? Грехам простится вольным и невольным. Душа внимает голосам недольним, Осенней тишью странно пленена,- Знакомым пленом! 85 И легким тленом Земля дохнет, в багрец облечена. Как четки облака! стоят, не тая; Спустилась ясность и печаль святая! Протянуло паутину Золотое бабье лето, И куда я взгляд ни кину,- В желтый траур все одето. Песня летняя пропета, Я снимаю мандолину И спускаюсь с гор в долину Где остатки бродят света, Будто чувствуя кончину. О тихий край, опять стремлюсь мечтою К твоим лугам и дремлющим лесам, Где я бродил, ласкаемый тоскою, Внимал лесным и смутным голосам. Когда опять себя с любовью скрою, Открыв лицо осенним небесам? Когда пойду известною тропою, Которой, без любви, бежал я сам? 4 Осенний ветер жалостью дышал, Все нивы сжаты, Леса безмолвны зимней тишиной. Что тихий ангел тихо нашептал, Какой вожатый Привел незримо к озими родной? Какой печальной светлою страной В глаза поля мне глянули пустые И рощи пестрые! О камни острые, Об остовы корней подземных вековые Усталая нога лениво задевает. Вечерняя заря, пылая, догорает. Куда иду я? кто меня послал? Ах, нет ответа. Какую ясность льет зимы предтеча! Зари румянец так златист, так ал, Так много света, Что чует сердце: скоро будет встреча! Так ясно видны, видны так далече, 86 Как не видать нам летнею порой Деревни дальние. Мечты печальные Вокруг меня свивают тихий рой; Печаль с надеждой руки соплетают И лебедями медленно летают. Снега покрыли гладкие равнины, Едва заметен санок первый след, Румянец нежный льет закатный свет, Окрася розою холмов вершины. Ездок плетется в дальние путины, И песня льется, песня прошлых бед,- Простой и древний скуки амулет,- Она развеет ждущие кручины! Зимы студеной сладко мне начало, Нас сочетала строгая пора. Яснеет небо, блекнет покрывало. Каким весельем рог трубит: Пора! О, друг мой милый, как спокойны мысли1 В окне узоры райские повисли. Моей любви никто не может смерить, Мою любовь свободе не учи! Явись, о смерть, тебе лишь можно вверить Богатств моих злаченые ключи! Явись, о смерть, в каком угодно виде: Как кроткий вождь усопших христиан, Как дух царей, плененный в пирамиде, Как Азраил убитых мусульман! Мне не страшна, поверь, ничья личина, Ни слез моих, ни ропота не жди. Одна лишь есть любовная кручина, Чтоб вызвать вновь из глаз сухих дожди. Коль хочешь ты, слепая, униженья, Бесслезных глаз позорящий ручей,- Яви мне вновь его изображенье, Верни мне звук прерывистых речей! Помедли, смерть! - скажу тогда я глухо, Продлись, о жизнь! - прошепчет жалкий рот, Тогда-то ты, без глаз, без слов, без слуха, Ответишь мне: Я победила. Вот! 87 Не верю солнцу, что идет к закату, Не верю лету, что идет на убыль, Не верю туче, что темнит долину, И сну не верю - обезьяне смерти - Не верю моря лживому отливу, Цветку не верю, что твердит: Не любит! Твой взор мне шепчет: Верь: он любит, любит! Взойдет светило вопреки закату, Прилив шумящий - брат родной отливу, Пойдет и осень, как весна, на убыль, Поют поэты: Страсть - сильнее смерти! Опять ласкает луч мою долину. Когда придешь ты в светлую долину, Узнаешь там, как тот, кто ждет, полюбит. Любви долина - не долина смерти. Ах, нет для нас печального закату: Где ты читал, чтоб страсть пошла на убыль? Кто приравнять ее бы мог отливу? Я не отдамся никогда отливу! Я не могу предать мою долину! Любовь заставлю не идти на убыль. Я знаю твердо: Сердце вечно любит И не уклонит линии к закату. Всегда в зените - так до самой смерти! О друг мой милый, что страшиться смерти? Зачем ты веришь краткому отливу? Зачем ты смотришь горько вслед закату? Зачем сомненье не вступать в долину? Ведь ждет в долине, кто тебя лишь любит И кто не знает, что такое убыль. Тот, кто не знает, что такое убыль, Тот не боится горечи и смерти. Один лишь смелый мимо страха любит, Он посмеется жалкому отливу. Он с гор спустился в щедрую долину. Огнем палимый, небрежет закату! Конец закату и конец отливу, Конец и смерти,- кто вступил в долину. Ах, тот, кто любит, не увидит убыль! 8 Не могу я вспомнить без волненья, Как с тобой мы время коротали! А теперь печали дни настали, Ах, печали, ревности, сомненья! Как осенним утром мы бродили, Под ногами листья шелестели... Посмотри: деревья все не те ли? Эти губы, руки - не мои ли? И какие могут быть сомненья, Для кого печали дни настали? Ведь от дней, что вместе коротали, Лишь осталась горечь да волненья! Когда и как придешь ко мне ты: Промолвишь здравствуй, промолчишь? Тебя пленяет бег кометы, Мне нужно солнце, свет и тишь. Тебя манит игра интриги, Падучий блеск шальной звезды, А мне милы: лампада, книги И верный ход тугой узды. Когда-то сам, с огнем играя, Я маски пел, забыв любовь,- И вот закрытого мне рая Душа моя алкает вновь. К тебе взываю я из кельи: Приди, пребудь, верни мне свет! Зачем нам праздное похмелье: Я вечной дал любви обет. Пойми, я ставлю все на ставку,- Не обмани, не погуби! Уйдешь,- и лягу я на лавку, И смерть скует уста мои! Сбери свой свет, дугой скользящий, И в сердце тихо, нежно влей! И выйдем из тюрьмы томящей На волю вешнюю полей! 10 Когда и как приду к тебе я. Что даст нам милая весна? Пусть сердце падает, слабея,- Лазурь безбурна и ясна. В мое окно с нависшей крыши Стучит весенняя капель; Мечты все радостней, все выше, Как будто минул скорбный хмель. Смотрю на скромные угодья, 89 И мнится сердцу моему: С веселым шумом половодья Вернусь и все душой приму. Язык мой шепчет: Я покорен, Но сердце ропщет и дрожит. Ах, кем наш дальний путь проторен? Куда ведет и где лежит? Покойны белые покровы, Недвижна тень сосновых лап,- А те пути, ах, как суровы, И я так жалок, наг и слаб. И я прошу весны сиянье, Ослабший лед и талый снег Затеплить и в тебе желанье Таких смиренных, нежных нег! 11 Что сердце? огород неполотый, Помят, что диким табуном. И как мне жизнью жить расколотой, Когда все мысли об одном? Давно сказали: Роза колется; Идти на битву - мертвым пасть. А сердце все дрожит и молится, Колебля тщетно горя власть. Ах, неба высь - лишь глубь бездонная: Мольба, как камень, пропадет. Чужая воля, непреклонная, Мою судьбу на смерть ведет. К каким я воззову угодникам, Кто б мне помог, кто б услыхал? Ведь тот, кто был здесь огородником, Сам огород свой растоптал! 12 Умру, умру, благословляя, А не кляня. Ты знаешь сам, какого рая Достигнул я. Даешь ли счастье, дашь ли муки,- Не все ль равно? Казнящие целует руки Твой раб давно. Что мне небес далекий купол И плески волн? В моей крови последний скрупул Любовью полн. Чего мне жаль, за что держуся? Так мало сил!.. 90 Стрелок отбившегося гуся Стрелой скосил. И вот лежу и умираю, К земле прильну, Померк мой взор: благословляю, А не кляну. II Осенний май Июнь ae";ytT 19/0 Всеволоду Князеву 1 С чего начать? толпою торопливой К моей душе, так долго молчаливой, Бегут стихи, как стадо резвых коз Опять плету венок любовных роз Рукою верною и терпеливой. Я не хвастун, но не скопец сонливый, И не боюсь обманчивых заноз; Спрошу открыто, без манерных поз: С чего начать? Так я метался в жизни суетливой,- Явились Вы - и я с мольбой стыдливой Смотрю на стан, стройней озерных лоз, И вижу ясно, как смешон вопрос. Теперь я знаю, гордый и счастливый, С чего начать. Трижды в темный склеп страстей томящих Ты являлся, вестник меченосный, И манил меня в страну иную. Как же нынче твой призыв миную? Жгу, жених мой, желтый ладан росный, Чуя близость белых крыл блестящих. Первый раз пришел ты на рассвете, На лицо опущено забрало, 91 Ноги пыльны от святых скитаний,- Но ушел один ты в край свиданий; Сердце, вслед стремясь, затрепетало И любовь узнало по примете. Долго дни текли в тупом томленьи; Помнил я тебя и ждал возврата, Скоро ль снова встанешь на пороге? Средь пустынь полуденной дороги Встретил я обещанного брата И узнал знакомое волненье. Но прошел и этот раз ты мимо. На прощанье нежно улыбнувшись, Струйкой золота исчез в эфире. Я опять один в тревожном мире; Лишь порой душа, от сна очнувшись, Вспомнит о тебе, мечом томима. В третий раз приходишь на закате; Солнце рдяно к западу склонилось, Сердце все горит и пламенеет,- И теперь твой лик не потемнеет, Будет все, что прежде только снилось, Не придется плакать об утрате. Коснели мысли медленные в лени, Распластанные кости спали в теле, Взрезать лазурь голубки не хотели, И струй живых не жаждали олени. Во сне ли я, в полуденном ли плене Лежал недвижно у недвижной ели? Из купола небес, как из купели, Янтарь стекал мне сонно на колени. Вдруг облак золотой средь неба стал, А горлицы взметнулись тучкой снежной С веселым шумом крыл навстречу стрел. Сквозь звон и плеск, и трепет, как металл, Пропел живи мне чей-то голос нежный,- И лик знакомый в блеске я узрел. Все пламенней стремленья, Блаженнее мечта! Пусть храмина пуста, 92 Стихают ли хваленья? Не знают утоленья Разверстые уста! Сердце покоя и тени не просит. Ангел холодное сердце отбросит. Нездешнего сиянья Божественную рать Посмеют ли скрывать Земные одеянья? Все яростней блистанья, Все слаще благодать! Сердце, не ты ль пришлеца угадало? Медленно светлый приподнял забрало. Не тучи закружились, Не трубы пронеслись, Не вихри возвились, Не лебеди забились,- Воскрылил раскрылись, И струи излились. Брызнула кровь от пронзанья святого, Молвил, лобзая: Сердце готово! Не мальчик я, мне не опасны Любви безбрежные моря. Все силы чувства - мне подвластны, Яснеет цель, звездой горя. Надежен парус, крепки снасти, А кормщик - опытен и смел, И не в моей ли ныне власти Достичь всего, чего хотел? Зачем же в пору грозовую Я выпускаю руль из рук? И сомневаюсь и тоскую, В словах ища пустых порук? Зачем обманчивая лупа Показывает бурей гладь? Зачем так медленно и скупо Вы принуждаете желать? Зачем пловцы не позабыли Приюта прежних берегов? Зачем мечтаю я не Вы ли?, Случайно слыша шум шагов? Зачем от зависти немею, Когда с другими вижу Вас, Но вот одни,- взглянуть не смею, 93 В молчаньи протекает час. И, вспоминая все приметы, Вскипаю снова, как в огне. Былая мудрость, где ты, где ты? Напрасно ли дана ты мне? Ты, кормщик опытный, в уме ли? Волненью предан и тоске, Гадаешь омуты и мели Проплыть, как мальчик, на доске! Бледны все имена, и стары все названья,- Любовь же каждый раз нова. Могу ли передать твои очарованья, Когда так немощны слова? Зачем я не рожден, волнуемый, влюбленный, Когда любви живой язык Младенчески сиял красой перворожденной, И слух к нему не так привык? Нельзя живописать подсказанный певцами Знакомый образ, пусть он мил, Увенчивать того заемными венцами, Кто не венчанный победил. Стареются слова, но сердце не стареет, Оно по-прежнему горит, По-прежнему для нас Амур крылатый реет И острою стрелой грозит. Не он ли мне велел старинною строфою Сказать про новую красу, Иль новые мечты подсказаны тобою, И я тебе их принесу? Единственный мой чтец, внимательный и нежный, Довольство скромно затая, Скажи, сказал ли ты с улыбкою небрежной: Узнать нетрудно: это я? К матери нашей, Любви, я бросился, горько стеная: Мать, о мать, посмотри, что мне готовит судьба! С другом моим дорогим на долгие дни разлучаюсь, Долгие, долгие дни как проведу без него? Кроткая мать, рассмеясь, волос моих нежно коснулась. Глупое, молвит, дитя, что тебя тяжко томит? Легкий страсти порыв улетит бесследно с разлукой, Крепко вяткет сердца в час расставанья любовь. 94 8 В краю Эстляндии пустынной Не позабудьте обо мне. Весь этот срок тоскливо-длинный Пускай пройдет в спокойном сне Все - сон: минутное кипенье, Веселой дружбы хрупкий плен, Самолюбивое горенье И вешних роз прелестный тлен. Но если милые приметы Не лгут, с сомненьем разлучен, Поверь: последние обеты Мне будут и последний сон. 9 Одно и то же небо над тобою И надо мной сереет в смутный час. Таинственною связаны судьбою, Мы ждем, какой удел постигнет нас. Звезда, сквозь тучу крадучись, восходит И стерегущий глаз на нас наводит. Как не узнать тебя, звезда Венеры? Хоть трепетно и робко ты дрожишь, Но прежней прелестью любовной веры Над разделенными ты ворожишь. Как призрачна минутная преграда, Кому пустых порук и клятв не надо. Ты захотел,- и вот синей индиго Сияет небо, тучи разделив, И, недоверчивости сбросив иго, Персидский зрим перед собой залив, И спутницей любви неколебимой Лучит звезда зеленый свет, любимый. Быть может, я могу сердечным пылом Тебе целенье легкое послать, Чтоб лес казался менее унылым, И моря неприветливая 1ладь Не так томила. Вся моя награда - Узнать, дошла ли скромная отрада. Все можем мы. Одно лишь не дано нам: Сойти с путей, где водит тайный рок, И самовольно пренебречь законом, Коль не настал тому урочный срок. Не сами мы судьбу свою ковали, И сами раскуем ее едва ли. 95 10 В начале лета, юностью одета, Земля не ждет весеннего привета, Не бережет погожих, теплых дней, Но, расточительная, все пышней Она цветет, лобзанием согрета. И ей не страшно, что далеко где-то Конец таится радостных лучей, И что недаром плакал соловей В начале лета. Не так осенней нежности примета: Как набожный скупец, улыбки света Она сбирает жадно, перед ней Недолог путь до комнатных огней. И не найти вернейшего обета В начале лета. 11 Для нас и в августе наступит май! - Так думал я, надеждою ласкаем. Своей судьбы мы, глупые, не знаем: Поймал минуту, рук не разнимай. Нашел ли кто к довольству путь прямой? Для нас самих как можем быть пророком, Когда нам шалый лёт назначен роком, И завтра - друг, вчерашний недруг мой? Поет надежда: Осенью сберем То, что весной сбирать старались втуне. Но вдруг случится ветреной Фортуне Осенний май нам сделать октябрем? III Весенний возврат Март - май 1911 1 Проходит все, и чувствам нет возврата, Мы согласились мирно и спокойно,- С таким сужденьем все выходит стройно, И не страшна любовная утрата. 96 Зачем же я, когда Вас вижу снова, Бледнею, холодею, заикаюсь, Былым (иль не былым?) огнем терзаюсь, И нежные благодарю оковы? Амур-охотник все стоит на страже, Возвратный тиф - опаснее и злее. Проходит все, моя любовь - не та же, Моя любовь теперь еще сильнее. Может быть, я безрассуден, Не страшась нежданных ков, Но отъезд Ваш хоть и труден, Мне не страшен дальний Псков. Счастье мне сомненья тупит Вестью верной и прямой: Сорок мученик наступит,- И вернетесь Вы домой. Как радостна весна в апреле, Как нам пленительна она! В начале будущей недели Пойдем сниматься к Буасона. Любви покорствуя обрядам, Не размышляя ни о чем, Мы поместимся нежно рядом, Рука с рукой, плечо с плечом. Сомнений слезы не во сне ли? (Обманчивы бывают сны!) И разве странны нам в апреле Капризы милые весны? М Кузмин Окна неясны очертанья... Тепло и нега... сумрак... тишь... Во сне ль сбываются мечтанья? Ты рядом, близко, здесь лежишь. Рукою обнимая тело, Я чувствую: не сон, не сон... Сомнений горечь отлетела, Мне снова ясен небосклон. 97 О долгие часы лобзаний, Объятий сладостных и нег! Каких нам больше указаний? О время, укроти свой бег! Пусть счастья голубая птица Не улетит во время сна, Пусть этот сумрак вечно длится В разрезе смутного окна. У окна стоит юноша, смотрит на звезду. Тоненьким лучиком светит звезда. В сердце зеркальное я звонко упаду, Буду веселить его, веселить всегда. Острою струйкою вьются слова; Кто любви не знает, тому не понять; Милому же сердцу песня - нова, И готов я петь ее опять и опять. IV Зимнее солнце Февраль - май 1911 Н. Д. Кузнецову Кого прославлю в тихом гимне я? Тебя, о солнце, солнце зимнее! Свой кроткий свет на полчаса Даришь,- и все же Цветет на ложе Нежданной розы полоса. Заря шафранно-полуденная, Тебя зовет душа влюбленная: Еще, еще в стекло ударь! И (радость глаза) Желтей топаза Разлей обманчивый янтарь! Слежу я сквозь оконце льдистое, Как зеленеет небо чистое, А даль холодная - ясна, Но златом света Светло одета, Вошла неслышная весна. И пусть мороз острее колется, И сердце пусть тревожней молится, И пусть все пуще зябнем мы,- Пышней авроры Твои уборы, О солнце знойное зимы! Отри глаза и слез не лей: С небесных, палевых полей Уж глянул бледный Водолей, Пустую урну проливая. Ни снежных вьюг, ни тусклых туч. С прозрачно-изумрудных круч Протянут тонкий, яркий луч, Как шпага остро-огневая. Опять затопил я печи И снова сижу один, По-прежнему плачут свечи, Как в зиму былых годин. И ходит за мною следом Бесшумно отрок нагой. Кому этот гость неведом? В руке самострел тугой. Я сяду,- и он за мною Стоит, мешает читать; Я лягу, лицо закрою,- Садится ко мне на кровать. Он знает одно лишь слово И все твердит мне его, Но слушать сердце готово, Что сердцу известно давно. Ах, отрок, ты отрок милый, Ты - друг и тюремщик мой, Ты шепчешь с волшебной силой, А с виду - совсем немой. 99 Слезы ревности влюбленной, Словно уголь раскаленный, Сердце мучат, сердце жгут. Извиваясь, не слабея, Все впивается больнее В тело прежней страсти жгут. Слезы верности влюбленной, Словно жемчуг умиленный, Что бросает нам гроза, Словно горные озера, Словно набожные взоры, Словно милого глаза. Смирись, о сердце, не ропщи: Покорный камень не пытает, Куда летит он из пращи, И вешний снег бездумно тает. Стрела не спросит, почему Ее отравой напоили; И немы сердцу моему Мои ль желания, твои ли. Какую камень цель найдет? Врагу иль другу смерть даруя, Иль праздным на поле падет,- Все с равной радостью беру я. То - воля мудрого стрелка, Плавильщика снегов упорных, А рана? рана - не жалка Для этих глаз, ему покорных. 6 О радость! в горестном начале Меня сковала немота, И ни сомнений, ни печали Не предали мои уста. И слез моих, бессильных жалоб Не разболтал послушный стих, А что от стона удержало б, Раз ветер в полночи не стих? Но тайною грозой омытый, Нежданно свеж и зелен луг, И буре, утром позабытой, Не верь, желанный, верный друг. 100 Ах, не плыть по голубому морю, Не видать нам Золотого Рога, Голубей и площади Сан-Марка. Хорошо отплыть туда, где жарко, Да двоится милая дорога, И не знаю, к радости, иль к горю. Не видать открытых, светлых палуб И судов с косыми парусами, Золотыми в зареве заката. Что случается, должно быть свято, Управляем мы судьбой не сами, Никому не надо наших жалоб. Может быть, судьбу и переспорю, Сбудется веселая дорога, Отплывем весной туда, где жарко, И покормим голубей Сан-Марка, Поплывем вдоль Золотого Рога К голубому, ласковому морю! 8 Ветер с моря тучи гонит, В засиявшей синеве Облак рвется, облак тонет, Отражался в Неве. Словно вздыбив белых коней, Заскакали трубачи. Взмылясь бешеной погоней, Треплют гривы космачи. Пусть несутся в буйных клочьях По эмали голубой, О весенних полномочьях Звонкою трубя трубой. V Оттепель Октябрь - ноябрь 1911 С. Л. И. 1 Ты замечал: осеннею порою Какой-то непонятною игрою Судьба нас иногда теплом дарит, А россыпь звезд все небо серебрит, Пчелиному уподобляясь рою. Тогда плащом себя я не закрою, Закутавшись, как зябкий сибарит. Лишь календарь про осень говорит. Ты замечал? Пусть вьюги зимние встают горою; На вешний лад я струны перестрою, И призову приветливых харит. Ведь то, что в сердце у меня горит И что, коль хочешь, я легко утрою, Ты замечал. Нет, не зови меня, не пой, не улыбайся, Прелестный призрак новых дней! Кипящий юноша, стремись и ошибайся, Но я, не стал ли холодней! Чем дале, тем быстрей сменяются виденья, А жизни быстрый круг - так мал. Кто знал погони пыл, полеты и паденья, Лишь призрак, призрак обнимал. О юность красная, смела твоя беспечность, Но память зеркала хранит, И в них увидишь ты минутной, хрупкой вечность И размагниченным магнит. Что для тебя найду? скажи, какой отплатой Отвечу я на зов небес? Но так пленителен твой глаз зеленоватый И клоуна нос и губ разрез! Так хочется обнять и нежно прикоснуться Бровей и щек, ресниц и век! Я спал до этих пор; пора, пора проснуться: Все - мимолетность, это - век. Слепая память, прочь, прочь зеркала обмана! 102 Я знаю, призрак тот - живой: Я вижу в первый раз, горит впервые рана. Зови меня, зови! я твой! Я не знаю, не напрасно ль Повстречались мы в пути? Я не знаю, не опасно ль Нам вдвоем с тобой идти. Я не знаю, стар, иль молод Тот, кто любит в сотый раз, Но восторженный, проколот Светлой парой карих глаз. Лишь одно я знаю - даром Эта встреча не пройдет: Пораженное ударом, Сердце вздрогнет и падет. С какою-то странной силой Владеют нами слова, И звук немилый, иль милый, Как будто романа глава. Маркиза - пара в боскете И праздник ночной кругом. Левкои - в вечернем свете На Ниле приютный дом. Когда назовут вам волка - Сугробы, сумерки, зверь. Но слово одно: хреуголка Владеет мною теперь. Конечно, тридцатые годы, И дальше: Пушкин, лицей, Но мне надоели моды И ветошь старых речей. И вижу совсем я другое: Я вижу вздернутый нос И Вас, то сидя, то стоя, Каким я Вас в сердце унес. Катались Вы на острова, А я, я не катался. Нужны ль туманные слова Тому, кто догадался? 103 111 Мы перстень ценим, не футляр, Ведь что нам до коробок? И у меня в груди пожар, Пускай я с виду робок. И я покорен, видит Бог, Катались Вы,- не я же, Не пустите на свой порог, Пойду на это даже. Велите лезть на каланчу, Исполню повеленье. А что нелепо я молчу, Так это от волненья. Но пусть покорен я и глуп, Одно я знаю верно: Болтливых не закрою губ, Любя нелицемерно. Дождь моросит, темно и скучно, Смотрю в окно на телеграф. Хотел бы думать равнодушно, В уме неделю перебрав. Не такова моя натура: Спокойствие мне не дано, Как у больных температура, Скачу то в небо, то на дно. Во вторник (и без всякой лести) Я чувствовал такой подъем: У Юрочки сначала вместе, Потом в театре мы вдвоем. От середы и до субботы Я в заточенье заключен. Когда же невтерпеж забота, Звоню я робко в телефон. И не нарушил я традиций: Писал стихи, курил, вздыхал И время ваших репетиций Презренной прозой проклинал. У Вас в субботу ужин шпажный, Наутро Вам стихи пришлю. Еще не сбросив хмель отважный, Прочтете Вы, что я люблю. Еще три дня. О, я прославлю Твой день, Архангел Михаил! В полтину свечку я поставлю, Чтоб он почаще приходил. Дождь моросит, но мне не скучно Смотреть в окно на телеграф, Сидеть не в силах равнодушно, В уме неделю перебрав. 104 Как люблю я запах кожи, Но люблю и запах жасмина. Между собой они не схожи, Но есть что-то общее между ними. Случайно, конечно, они соединились В моем воспоминаньи, Но не равно ли у нас сердца бились Тогда, как и в любом преданьи? Вы помните улицу Galzajuoli И лавку сапожника Томазо? (Недавно это было, давно ли - Это не относится к рассказу). Я стоял, Вы ехали мимо, И из дверей пахло кожей; А в стакане, на полке хранима Была ветка жасмина (жасмина, не розы). Прохожие шли попарно И меня толкали. Вы проехали, улыбнувшись, к Лунгарно, А собор от заката был алым. Ничего подобного теперь не случилось: Мы сидели рядом и были даже мало знакомы, Запаха жасмина в воздухе не носилось, И кругом стояли гарсоны. Никто никуда не ехал, небо не пылало, Его даже не было и видно. Но сердце помнило, сердце знало, И ему было сладостно и обидно. Но откуда вдруг запах кожи И легкое жасмина дуновенье? Разве и тогда было то же И чем-то похожи эти мгновенья? Во Флоренции мы не встречались: Ты там не был, тебе было тогда три года, Но ветки жасмина качались, И в сердце была любовь и тревога. Я знаю, знаю! а ты, ты знаешь? Звезда мне рассекла сердце! Напрасно ты не понимаешь И просишь посыпать еще перца. Покажи мне твои глаза, не те ли? Нет, лицо твое совсем другое, Но близко стрелы прошелестели И лишили меня покоя. Так вот отчего эта сладость, Вот отчего улица Calzajuoli! Сердце, сердце, не близка ли радость, А давно ль ты собиралось умирать, давно ли? 105 8 Голый отрок в поле ржи Мечет стрелы золотые. Отрок, отрок, придержи Эти стрелы золотые! К небу взвившись, прямо в рожь Упадут златые стрелы, И потом не разберешь: Где колосья, где тут стрелы. Злато ржи сожнут в снопы, Но от стрел осталось злато. Тяжко зерна бьют цепы, Но от стрел осталось злато. Что случилось? ел я хлеб. Не стрелой ли я отравлен? Отчего я вдруг ослеп? Или хлеб мой был отравлен? Ничего не вижу... рожь, Стрелы, злато... милый образ... Все мне - призрак, все мне ложь, Вижу только - милый образ. Рано горлица проворковала, Утром под окном моим пропела: Что не бьешься, сердце, как бывало? Или ты во сне окаменело? Боже упаси, не стало ль старо, Заморожено ль какой кручиной? Тут из печки не достанешь жара, Теплой не согреешься овчиной. Пташка милая, я застываю, Погибаю в пагубной дремоте, Глаз своих давно не открываю, Ни костей не чувствую, ни плоти. Лишь глубоко уголечек тлеет, В сердце тлеет уголечек малый. Слышу я сквозь сон: уж ветер веет, Синий пламень раздувает в алый. VI Маяк любви Декабрь - январь 1911-1912 С. В. Миллеру 1 Светлый мой затвор! Ждал Царя во двор, А уж гость сидит Там, где стол накрыт. Поклонюсь ему, Царю моему. Сердца не позорь: От утра до зорь Не устало ждать, Скоро ль благодать Гость мой принесет, Меня спасет. Светлый мой затвор, Ты - что царский двор! Умным духом пьян, Жгу святой тимьян: Стукнуло кольцо В высоко крыльцо. Сколько раз тебя я видел, То ревнуя, то любя, Жребий сердце не обидел: Видел спящим я тебя. Забывается досада, Тупы ревности шипы, Мне не надо, мне не надо Мной изведанной тропы. Так докучны повторенья: Радость, ревность и тоска, Но для нового строенья Крепкой выбрана доска. Что там было, что там будет, Что гадает нам звезда? Нежность в сердце не убудет (Верю, верю) никогда. 107 Пусть разгул все бесшабашней. Пусть каприз острей и злей, Но твой образ, тот домашний, Тем ясней и веселей. Ты принес мне самовольно Самый ценный, нежный дар, И расплавился безбольно В ясном свете мой пожар. Павильоны строил - зодчий - Я, тоскуя и шутя, Но теперь не ты ли, Отче, Мне вручил мое дитя? Не правда ли, на маяке мы,- В приюте чаек и стрижей, Откуда жизнь и море - схемы Нам непонятных чертежей? Окошко узкое так мало, А горизонт - далек, широк, Но сердце сердце прижимало, Шептало: Не настал ли срок? Нам вестники - стрижи да чайки, А паруса вдали - не нам; Любовь, какой другой хозяйке, Как не тебе, ключи отдам? Входи, хозяйствуй, полновластвуй: Незримою ты здесь была, Теперь пришла,- живи и здравствуй Над лоном хладного стекла; Отсюда жизнь и море - схемы Нам непонятных чертежей, И вот втроем на маяке мы, В приюте чаек и стрижей. 4 Ты сидишь у стола и пишешь. Ты слышишь? За стеной играют гаммы, А в верхнем стекле от рамы Зеленеет звезда... Навсегда. Так остро и сладостно мило Томила Теплота, а снаружи морозы... Что значат ведь жалкие слезы? 108 Только вода. Навсегда. Смешно и подумать про холод, Молод Всякий, кто знал тебя близко. Опустивши голову низко, Прошепчешь мне да. Навсегда. Сегодня что: среда, суббота? Скоромный нынче день, иль пост? Куда девалася забота, Что всякий день и чист и прост. Как стерлись, кроме Вас, все лица, Как ровно дни бегут вперед! А, понял я: Сплошной седмицы В любви моей настал черед. 6 Я знаю, я буду убит Весною, на талом снеге... Как путник усталый спит, Согревшись в теплом ночлеге, Так буду лежать, лежать, Пригвожденным к тебе, о мать. Я сам это знаю, сам, Не мне гадала гадалка, Но чьим-то милым устам Моих будет жалко... И буду лежать, лежать, Пригвожденным к тебе, о мать. И будет мне все равно, Наклонится ль кто надо мною, Но в небес голубое дно Взгляну я с улыбкой земною. И буду лежать, лежать, Пригвожденным к тебе, о мать. Твой голос издали мне пел: Вернись домой! Пускай нас встретят сотни стрел, К)') Ты - мой, ты - мой! И сладким голосом влеком, Я вопрошал: Но я не знаю, где мой дом Средь этих скал? И тихий шелестит ответ: Везде, где я, Где нет меня, ни счастья нет, Ни бытия. Беги хоть на далекий Ганг, Не скрыться там,- Вернешься вновь, как бумеранг, К моим ногам. 8 Теперь я вижу: крепким поводом Привязан к мысли я одной, И перед всеми, всеми слово дам, Что ты мне ближе, чем родной. Блаженство ль, долгое ль изгнание, Иль смерть вдвоем нам суждена, Искоренить нельзя сознания, Что эту чашу пью до дна. Что призрак зол, глухая Персия И допотопный Арарат? Раз целовал глаза и перси я,- В последний час я детски рад. Над входом ангелы со свитками И надпись: плоть Христову ешь, А телеграф прямыми нитками Разносит тысячи депеш. Забвенье тихое, беззлобное Сквозь трепет ярких фонарей, Но мне не страшно место лобное: Любовь, согрей меня, согрей! Опять - маяк и одиночество В шумливом зале Метрополь. Забыто имя здесь и отчество, Лишь сердца не забыта боль. 10 Как странно: снег кругом лежит, А ведь живем мы в центре города, В поддевке молодец бежит, Затылки в скобку, всюду бороды. НО Jeunes homm'bi * чисты так и бриты, Как бельведерский Аполлон, А в вестибюле ходят бритты, Смотрят на выставку икон. Достанем все, чего лишь надо нам, И жизнь кипуча и мертва, Но вдруг пахнет знакомым ладаном... Родная, милая Москва! 11 Вы мыслите разъединить Тех, что судьбой навеки слиты, И нежную расторгнуть нить, Которой души наши свиты. Но что вы знаете о ней: Святой, смиренной, сокровенной, Невидной в торжестве огней, Но яркой в темноте священной? Чужда томительных оков, Она дает и жизнь, и волю, И блеск очей, и стройность строф, И зелень радостному полю. Глуха к бессильной клевете, Она хранит одну награду, И кто любви не знали, те Не переступят чрез ограду. 12 Посредине зверинца - ограда, А за нею розовый сад. Там тишина и прохлада, И нет ни силков ни засад. Там дышится сладко и вольно, И читают любовный псалтырь, А кругом широко и бездольно Распростерся дикий пустырь. Когда ж приоткроют двери, Слышен лай и яростный вой, Но за стены не ступят звери: Их крылатый хранит часовой. И все так же тихо и мирно Голубой лепечет ручей, И медленно каплет смирна Из цветочных очей. И издали вой, как осанна, Говорит: Люби, живи! Но звериная жизнь - обманна Запечатанной там любви. * Jeune homme (фр ) - молодой человек - Ред. 111 VII Трое Июль - август 1909 1 Нас было трое: я и они, Утром цветы в поле сбирали, Чужды печали, шли наши дни, Горькой беды мы не гадали. Летние дали тучей грозят, Пестрый наряд ветер развеет, Цветик слабеет, бурей измят, Тщетно твой взгляд пламенем рдеет. Кто же посмеет нас разлучить, Разом разбить счастье тройное? Все же нас трое: крепкая нить Нас единить будет для боя! Ты именем монашеским овеян, Недаром гордым вырос, прям и дик. Но кем дух нежности в тебе посеян, Струею щедрой брызжущий родник? Ты в горести главою не поник: Глаза блеснут сквозь темные ресницы... Опять погаснут... и на краткий миг Мне грозный ангел в милом лике мнится. 3 Как странно в голосе твоем мой слышен голос, Моею нежностью твои глаза горят, И мой чернеется, густой когда-то, волос В кудрях томительных, что делит скромный ряд. Молчим условленно о том, что мнится раем, Любовью связаны и дружбой к одному, Глядим, как в зеркало, и в нем друг друга знаем, И что-то сбудется, как быть должно тому. Не правда ль, мальчик, то был сон, Когда вскричал ты со слезами: Твой друг убит! вот нож, вот он! И зорко поводил глазами, 112 А я сидел у ног прикован, Ночною речью околдован? Не правда ль, мальчик, то был сон, Когда в горячке пламенея, Ты клял неведомый закон И клял небывшего злодея? То ночи полное светило Тебя мечтами посетило. Не правда ль, мальчик, то был сон? Мой друг живет, и ты проснешься, И ранним утром освежен, Забудешь ночь и улыбнешься. Зачем же днем, повсюду с нами - Твой страх, рожденный злыми снами? Уезжал я средь мрака... Провожали меня Только друг, да собака. Паровозы свистели... Так же ль верен ты мне? И мечты наши те ли? Надвигались туманы... Неужели во тьме Только ложь и обманы?.. Только друг, да собака Пожалели меня И исчезли средь мрака. Не вешних дней мы ждем с тобою, А ждем осенних, ясных дней, Когда опять свиданье с ней Нас свяжет радостью тройною. Очихцен позднею грозою, Свежей свод неба и синей, Не вешних дней мы ждем с тобою, А ждем осенних, ясных дней, Полюбим осенью златою Еще нежней, еще сильней. Скорее, солнце, спламеней И кроткой засветись порою! Не вешних дней мы ждем с тобою. 113 Je crams de lui parler la nui Gretry, Richard Coeur de Lion, Когда душа твоя немела, Не ты ли пела: С ним ночью страшно говорить? Звучал твой голос так несмело,- Ты разумела, Чем может нас судьба дарить. Кто сердца трепет торопливый, Любви пугливой И страх, и шепот, страсть и крик, И сладость нежности счастливой, Упрек стыдливый,- Кто вас подслушал, кто постиг? Слова, вы тучкою летучей, Струей певучей Скользнули в воздухе пустом, Но что же, времени могучей, (Оставь, не мучай!) Коснулось нас своим перстом? Волшебник странный и прелестный, Какой чудесной Ты связью вяжешь нас, Гретри? Какой дорогой неизвестной (Земной, небесной?) Ты нас ведешь, считая: Три!? И в цепь одну связало пенье Тройные звенья, В одно пожатье три руки, И вижу, как сквозь сон, иль тень, я Одно волненье Волнует разных три реки. Пусть я жилец другого края, Ту песнь играя, Слезу замечу на щеке. И знаю я, что, вспоминая, Душа иная Меня услышит вдалеке. * Я боюсь разговаривать с ним ночью. Гретри. Ричард Львиное сердце (фр.).- Ред. 114 Казалось нам: одежда мая Сквозные скрасила кусты, И ветер, веток не ломая, Слетит из синей высоты, Проглянут пестрые цветы, Засвищут иволги певучи,- Зачем же радость простоты Темнится тенью темной тучи? Деревья нежно разнимая, Кто вышел к нам из темноты? Его улыбка - речь немая, Движенья быстры и просты. Куда от вольной красоты Ведет он нас тропой колючей? А дали, искрасна-желты, Темнятся тенью темной тучи. Шесть дней идем, заря седьмая Осветит дальние кресты, - И вождь - не слабая тесьма - я; Сковались крепко он и ты, И третья есть, вы все - чисты, Желанья - нежны и но жгучи, И лишь пройденные мосты Темнятся тенью темной тучи. О вождь, мы слабы, как листы, Веди нас на любые кручи! Ведь только дни, что прожиты, Темнятся тенью темной тучи. VIII Листки разрозненных повестей Молчим мы оба и владеем тайной, И говорим: Ведь это - не любовь. Улыбка, взгляд, приподнятая бровь,- Все кажется приметой не случайной. Мы говорим о посторонних лицах: 115 А. любит Б., Б. любит Н., Н. - А.,- Не замечая в трепанных страницах, Что в руки Азбука любви дана. Октябрь 1907 Кому есть выбор, выбирает; Кто в путь собрался,- пусть идет; Следи за картой, кто играет, Лети скорей, кому - полет. Ах, выбор вольный, иль невольный Всегда отрадней трех дорог! Путь без тревоги, путь безбольный,- Тот путь, куда ведет нас рок. Зачем пленяться дерзкой сшибкой? Ты - мирный путник, не боец. Ошибку думаешь ошибкой Поправить ты, смешной слепец? Все, что прошло, как груз ненужный, Оставь у входа навсегда. Иди без дум росой жемчужной, Пока горит твоя звезда. Летают низко голубята, Орел на солнце взор вперил. Все, что случается, то свято; Кого полюбишь, тот и мил. Ноябрь 1907 Светлые кудри да светлые открытые глаза... В воздухе сонном чуется гроза. Нежные руки с усильем на весла налегли. Темные тени от берега пошли. Алым румянцем покрылося знакомое лицо. Видно сквозь ливень шаткое крыльцо. Рядом мы сели так близко за некрашеный за стол. В окна виднелся за рекою дол. Памятна будет та летняя веселая гроза, Светлые кудри да светлые глаза! 116 Тихие воды прудов фабричных, Полные раны запруженных рек, Плотно плотины прервали ваш бег, Слышится шум машин ритмичных. Запах известки сквозь запах серы - Вместо покинутых рощ и трав. Мирно вбирается яд отрав, Ясны и просты колес размеры. Хлынули воды, трепещут шлюзы, Пеной и струями блещет скат! Мимо - постройки, флигель, сад! Вольно расторгнуты все союзы! Снова прибрежности миром полны: Шум - за горой, и умолк свисток... Кроток по-прежнему прежний ток; Ядом отравлены, - мирны волны. Июнь 1907 С каждым мерным поворотом Приближаюсь к милой цели. Эти тучки пролетели И скользнули легким лётом На стене ли? на лице ли? За окошком запотелым Чащи леса реже, реже... И как встарь, надежды свежи: Вот увидишь, тело с телом, Что любовь и ласки - те же. Сплю, и ты встаешь мечтаньем, Наяву все ты же в сердце. Истомлен я ожиданьем: Скоро ль сладостным свиданьем Запоет знакомо дверца И прерву твой сон лобзаньем. Октябрь 190У 6 В потоке встречных лиц искать глазами Всегда одни знакомые черты, Не мочь усталыми уже ногами Покинуть раз намеченной черты, То обогнав, то по пятам, то рядом 117 Стезей любви идти и трепетать, И обменявшись равнодушным взглядом, Скорей уйти, как виноватый тать; Не знать той улицы, того проспекта, Где Вы живете (кто? богато ль? с кем?); Для Вас я только встречный, только некто, Чей взгляд Вам непонятен, пуст и нем. Для сердца нет уж больше обороны: Оно в плену, оно побеждено, Историей любовников Вероны Опять по-прежнему полно оно. И каждый день на тот же путь вступая, Забывши ночь, протекшую без сна, Я встречи жду, стремясь и убегая, Не слыша, что кругом звенит весна. Вперед, назад, туда, сюда - все то же, В потоке тех же лиц - одно лицо. Как приступить, как мне начать, о Боже, Как мне разбить колумбово яйцо? Март 1907 Сердце бедное, опять узнало жар ты! Успокою я тебя, раскину карты. Оправдались плохо наши ожиданья: Ни беседы, ни дороги, ни свиданья, И повернут к нам спиной король червонный, Не достать его никак стезей законной. Вот болезнь для сердца, скука да печали, И в конце лежит пиковка и в начале. Но не верь, мой друг, не верь болтливой карте: Не умрет наша любовь в веселом марте! Март 1907 8 Ночью легкий шорох трепетно ловится чутким слухом, Застывает перо в руке... Как давно не видел родинки Вашей за левым ухом И другой, что на правой щеке. Дождь докучно льется... Снова ли солнце нам завтра будет, Истощивши ночную грусть? Сердце злу не верит, сердце все любит и не забудет, Пусть не видит Вас долго, пусть! Крепкой цепью держит память мою лишь одна походка, И ничем уж не расковать, Так ведется верно светом маячным рыбачья лодка, Свет же другой надо миновать. 118 Две звезды мне светят: родинки темные в светлом поле, Я смотреть на них не устал. Ждать могу любви я год и два года, и даже боле, Лишь бы видеть не перестал. Март 1907 IX Разные стихотворения 1* Волны ласковы и мирны, Чуть белеют корабли. Не забыть родимой Смирны, Розовеющей вдали. Отражен звезды вогточной Бледный блеск струей воды, Наступает чаг урочный, Как спускались мы в сады. И смеялись, и плескались, Пеня плоский водоем; Как встречались, тдь расстались, Песни пленные поем. Жадный глаз наш еле ловит Уж туманные холмы; Что морская глубь готовит В пене плещущей каймы? Сентябрь 1910 Боги, что за противный дождь! День и ночь он идет, гулко стуча в окно. Так, пожалуй, мне долго ждать, Чтобы крошка Фотис в садик ко мне пришла. Страшно ноги смочить в дожде, Чистой туники жаль, жаль заплетенных кос. Можно ль мне на нее роптать: Дева - нежный цветок, так ей пристало быть. * К пьесе Евг Зноско-Боровского Обращенный Принц 119 Я - мужчина, не хрупкий я, Что на воду смотреть? Туч ли бояться мне? Плащ свой серый накину вмиг, В дом Фотис постучусь, будто пришлец чужой. То-то смеху и резвых игр, Как узнает меня, кудри откроет мне! Ч,то, взял, гадкий, ты, гадкий дождь? Разве я не хитрец? кто не хитер в любви? Стукнул в двери моей Фотис,- Мать мне открыла дверь, старую хмуря бровь. Будет дома сидеть Фотис,- В сад к подруге пошла: разве ей страшен дождь? Январь 1909 Что морочишь меня, скрывшись в лесных холмах? Нимфой горных пустынь тщетно дразня меня? Знаю я хорошо, это ведь голос твой; Ты ответы даешь нежным словам моим. Я люблю закричу, ты мне люблю в ответ; Я навек повторю, ты повторишь навек, Но лишь только скажу в сладкой надежде твой,- Ты мне твой же назад с легким зефиром шлешь. Все холмы обыскал, все обыскал леса, Чтоб шалунью найти и услыхать: твоя. Тщетны поиски все; бедный безумец я, Что в бесплодной мечте с эхом беседу вел. Январь 1909 4. ГЕРО Тщетно жечь огонь на высокой башне, Тщетно взор вперять в темноту ночную, Тщетно косы плесть, умащаться нардом, Бедная Геро! Слышишь вихря свист? слышишь волн стенанье? Грозен черный мрак, распростерт над морем. Что белеет там средь зыбей бездонных - Пена, иль милый? Он придет, клянусь, мой пловец бесстрашный! Сколько раз Леандр, на огонь условный, К зимним глух волнам, рассекал рукою Глубь Геллеспонта! Он придет не сам, но, волной влекомый, Узришь труп его на песке прибрежном: 120 Бледен милый лик, разметались кудри, Очи сомкнулись. Звонче плач начни, горемыка Геро, Грудь рыданьем рви,- и заропщут горы, Вторя крику мук и протяжным воплям, Эхом послушным. Меркни, белый свет, угасай ты, солнце! Ты желтей, трава, опадайте, листья: Сгибнул нежный цвет, драгоценный жемчуг Морем погублен! Как мне жить теперь, раз его не стало? Что мне жизнь и свет? безутешна мука! Ах, достался мне не живой любовник,- Я же - живая! Я лобзанье дам, но не ждать ответа; Я на грудь склонюсь, - не трепещет сердце, Крикну с воплем я: Пробудись, о милый, Он не услышит! Лейся, жизнь моя, в поцелуях скорбных! Током страстных слез истекай, о сердце! В мой последний час нацелуюсь вволю С бледным Леандром! Март 1909 В тенистой роще безмятежно Спал отрок милый и нагой; Он улыбался слишком нежно, О камень опершись ногой. Я на него смотрел прилежно И думал: Как любовь, ты мил! Он улыбался слишком нежно,- Зачем его я разбудил? Его рабом стать неизбежно Мне рок прекрасный начертал; Он улыбался слишком нежно,- Я, взявши рабство, не роптал. 1908 121 6. В СТАРЫЕ ГОДЫ Подслушанные вздохи о детстве, когда трава была зеленее, солнце казалось ярче сквозь тюлевый полог кровати, и когда, просыпаясь, слышал ласковый голос ворчливой няни; когда в дождливые праздники вместо летнего сада водили смотреть в галереи сраженья, сельские пейзажи и семейные портреты; когда летом уезжали в деревни, где круглолицые девушки работали на полях, на гумне, в амбарах, и качались на качелях с простою и милой грацией, когда комнаты были тихи, мирны, уютны, одинокие читальщики сидели спиною к окнам в серые, зимние дни, а собака сторожила напротив, смотря умильно, как те, мечтая, откладывали недочитанной книгу, семейные собранья офицеров, дам и господ, лицеистов в коротких куртках и мальчиков в длинных рубашках, когда сидели на твердых диванах, а самовар пел на другом столе; луч солнца из соседней комнаты сквозь дверь на вощеном полу; милые рощи, поля, дома, милые, знакомые, ушедшие лица,- очарование прошлых вещей,- вы - дороги, как подслушанные вздохи о детстве, когда трава была зеленее, солнце казалось ярче сквозь тюлевый полог кровати. Сентябрь 1907 7. ТРОИЦЫН ДЕНЬ Пела труба, солдаты ложились спать; Тихи были сады с просторными домами. Куда я пошла, не спросила мать, 122 А я сказала, что иду за цветами. У берега качалась лодка. Хватит ли денег? боюсь опоздать! Матрос сказал мне: Садись, красотка, Свезу и даром,- велишь подать? Теперь уж близко, скорей, скорее! Милая звезда, погибнуть не дай! Ты с каждой минутою все зеленее, Крепче, крепче мне помогай! Вот и подъезд. Неужели опоздала? Глупое сердце, в грудь не бей! Слышались скрипки из окон зала, В дверях смеялся высокий лакей. Но вот показались рыжие лошадки... Зачем, зачем он так хорош? Зачем эти минуты так горьки и сладки И меня бросает то в жар, то в дрожь? Вышел из экипажа... легка походка, Прошел, не глядя, шпорами звеня. Верная звезда, верная лодка, Вы и сегодня не обманули меня! Дома все спят, трещит лампадка. Утром вставать будет такая лень! Цветов я не достала, это, конечно, гадко; Без цветов придется встретить Троицын день. Февраль 1911 8 Чем ты, луг зеленый, зелен, Весенними ль травами? Чем ты, мед янтарный, хмелен: Какими отравами? Кем ты, путь мой дальний, велен: Судьбами ль правыми? Луг зеленый зеленится Под острыми косами; Меду сладкому смеситься Со скорбными росами; В путь идет со мной девица Ногами босыми. Кто о луге новом бредит, Тот в свете находится; Меду нового нацедит Ему Богородица; С кем незримый всадник едет, Тот верно водится. Июль 1909 123 Солнцем залит сад зеленый... Еле дышишь, еле видишь... Рой вверху жужжит пчелиный... Где-то стук копыт услышишь... Едет всадник в сад зеленый... Юный всадник, ты - влюбленный, Сердцем тотчас узнаю я: Есть на сердце знак единый. Розу алую целуя, Гостя встречу я, влюбленный. Едет в солнце облеченный; Если б знал он, если б ведал! Вспомни, братец голубиный, Имя прежнее не предал? Что ж молчишь ты, облеченный? У калитки затворенной Повод бросил, бросил стремя... О, побудь хоть миг единый! Знаешь сам: летуче время,- Нет калитки затворенной. Я, любовью утомленный, К сердцу всадника прижмуся... Опустился рой пчелиный!.. Ты покой найдешь, клянуся! Знойным полднем утомленный. Февраль 1909 10. ПАСХА У Спаса у Евфимия Звонят в колокола. Причастен светлой схиме я, Когда весна пришла. Сквозь зелени веселые Луга видны давно, Смотрю на лес и села я Чрез узкое окно. Минуло время страдное И в путь пора, пора! Звучит мне весть отрадная От ночи до утра. Престали быть мы сирыми, Опять Христос меж нас,- Победными стихирами Гремит воскресный глаг. 124 О братья возлюбленная, Ведите вы меня Туда, где обновленная Чернеется земля. Ах, небо, небо синее! Ах, прежняя любовь! Не доживу до инея, Лишь там сойдемся вновь! Сойду не с погребальными Я песнями во гроб: С канонами пасхальными Украсит венчик лоб. Скрещу я руки радостно, Взгляну на вешний лес, И благостно, и сладостно Скажу: Христос Воскрес! Март 1910 X Стихотворения на случай С. Ауслендеру Одна звезда тебе над колыбелью Цвела и над моей цвела весной. Два языка даны душе одной: Моя печаль поет твоей свирелью. Ты, как Челлини, жаден к рукоделью, Весну Тосканы сладко возродил. Печальный отрок, горестен и мил, Бредешь в полях, вотще ища забавы. Венки из трав, исполненных отравы, Сплетаешь нежно с дремлющих могил. Я помню вновь весны веселый трепет, Когда мне видятся твои черты. Не тот же ль хмель почуешь скоро ты, Пройдя шагов несмелых первый лепет? Взлетишь, взлетишь, как непокорный стрепет! Любви чужой прилежный ученик, К земле другой так набожно приник, 125 Слова твои так сладостно правдивы, Что, мнится, вот под северные ивы Перенесешь живительный родник. 7.908 2. АКРОСТИХ В Я Брюсову Валы стремят свой яростный прибой, А скалы все стоят неколебимо. Летит орел, прицелов жалких мимо, Едва ли кто ему прикажет: Стой! Разящий меч готов на грозный бой, И зов трубы звучит неутомимо. Ютясь в тени, шипит непримиримо Бессильный хор врагов, презрен тобой. Ретивый конь взрывает прах копытом. Юродствуй раб, позоря Букефала! Следи, казнясь, за подвигом открытым! О лет царя! как яро прозвучала В годах, веках труба немолчной славы! У ног враги - безгласны и безглавы. 1908 3. ОТВЕТНЫЙ СОНЕТ Ю Н. Верховскому Ау, мой друг, припомни вместе с башней Еще меня, кому не чужды Оры. Бывало, гость, я пел здесь до авроры, Теперь же стал певуньею всегдашней, Наверно, стал наглей я и бесстрашней, Что смел вступить в содружеские хоры,- Так пес дворной, забравшись в гончих своры, Летит стрелой, чтоб не узнали шашней. А впрочем, нет: в теперешних напевах Я - чист и строг, хоть и чужда мне мрачность И сам в себе не вижу иноверца,- Но присмирел проказник в правых гневах, И флёр покрыл опасную прозрачность, Чтоб не смущать доверчивого сердца. Август 1909 126 4. НАДПИСЬ НА КНИГЕ Н С Гумилеву Манон Леско, влюбленный завсегдатай Твоих времен, я мыслию крылатой Искал вотще исчезнувших забав, И образ твой, прелестен и лукав, Меня водил,- изменчивый вожатый. И с грацией манерно-угловатой Сказала ты: Пойми любви устав, Прочтя роман, где ясен милый нрав Манон Леско: От первых слов в таверне вороватой Прошла верна, то нищей, то богатой, До той поры, когда, без сил упав В песок чужой, вдали родимых трав, Была зарыта шпагой, не лопатой Манон Леско! Август 1909 Вяч Ив. Иванову Певцу ли розы принесу Цветов царицу? В каком саду, в каком лесу Сберу кошницу? Мои укромные поля В день именинный Сей цвет семейства миндаля Дарят невинный. Но розы уменьшенный вид, Хоть небогатый, Гласит: Два дня,- и прилетит Весны глашатай. Но помни: позднею порой В сентябрьской стуже Он принесет наряд второй, Ничуть не хуже. Март 1911127 С Соловьеву Увы, любви своей не скрою: Видна по тысяче примет. Я слышу голос за горою,- Моей тоске звучит ответ. Осенней, желтою порою Весна повеет на лугах. Я слышу голос за горою: Какой привет в его словах! Забудешь Мирту, встретишь Хлою, Не для тебя печаль могил. Я слышу юлос за горою: ПОРТ далеко, близко - мил. 1908 В К Шварса гон Петь начну я в нежном тоне, Рал я к Мейстеру попал Шлет привет его Миньоне, Кто избегнул злых опал. Кров наше и бездомный странник После жизни кочевой; Уж не странник, не изгнанник, Я от счастья сам не свой. Отдал вольной жизни дань я, Но пред радостным концом В дверь таинственного зданья Робким я стучусь жильцом. Две жены на башне тайной Правят верно мерный ход, Где, пришелец не случайный, Я отру дорожний нот Будто рыцарские дамы Вышивают синий шарф, И готовят орифламмы Под напевы звучных арф. Синий цвет подходит к шарфу, И равна в вас благодать, Как в одной признавши Марфу, В Вас Марии не узнать? То Мария, то Миньона, 128 Антигона вы всегда,- Заревого небосклона Засветившая звезда. 1909 ЧАСТЬ ВТОРАЯ I Венок весен (газэлы) Май - июнь 1908 1 Чье-то имя мы услышим в пути весеннем? В книжку сердца что напишем в пути весеннем? Мы не вазы с нардом сладким в подвале темном: Не пристало спать по нишам в пути весеннем. Бег реки, ручьев стремленье кружит быстрее, Будто стало все дервишем в пути весеннем. Опьянен я светлой рощей, горами, долом И травой по плоским крышам в пути весеннем! Звонче голос, бег быстрее, любовной пляски Не утишим, не утишим в пути весеннем! Поводырь слепой слепого, любовь слепая, Лишь тобою мы и дышим в пути весеннем! |М Кузмин Ведет по небу золотая вязь имя любимое. Шепчу я, ночью долгою томясь, имя любимое. На площадь выйдя, громко я скажу, все пускай слушают, Любви глашатай, крикну, не стыдясь, имя любимое. Пускай в темницу буду заточен, славить мне песнями Не может запретить жестокий князь имя любимое. Две буквы я посею на гряде желтой настурцией, Чтоб все смотрели, набожно дивясь, имя любимое. Пусть рук и языка меня лишают,- томными вздохами Скажу, как наша неразрывна связь, имя любимое! 129 Кто видел Мекку и Медину - блажен! Без страха встретивший кончину - блажен! Кто знает тайну скрытых кладов, волшебств, Кто счастьем равен Аладину - блажен! И ты, презревший прелесть злата, почет И взявший нищего корзину - блажен! И тот, кому легка молитва, сладка, Как в час вечерний муэдзину - блажен! А я, смотря в очей озера, в сад нег И алых уст беря малину - блажен! Нам рожденье и кончину - все дает Владыка неба. Жабе голос, цвет жасмину - все дает Владыка неба. Летом жар, цветы весною, гроздья осенью румяной И в горах снегов лавину - все дает Владыка неба. И барыш и разоренье, путь счастливый, смерть в дороге, Власть царей и паутину - все дает Владыка неба. Кравчим блеск очей лукавых, мудрецам седин почтенье, Стройной стан, горбунье спину - все дает Владыка неба. Башни тюрем, бег Евфрата, стены скал, пустынь просторы, И куда я глаз ни кину,- все дает Владыка неба! Мне на долю - плен улыбок, трубы встреч, разлуки зурны, Не кляну свою судьбину: все дает Владыка неба. Что, скажи мне, краше радуг? Твое лицо. Что мудреней всех загадок? Твое лицо. Что струею томной веет в вечерний час, Словно дух жасминных грядок? Твое лицо! Что, как молния, сверкает в день летних гроз Из-за тяжких, темных складок? Твое лицо. Что мне в сердце смерть вселяет и бледный страх, Скорбной горечи осадок? Твое лицо. Что калитку вдруг откроет в нежданный сад, Где покой прудов так сладок? Твое лицо! Что судьбы открытой книга, златая вязь Всех вопросов, всех разгадок? Твое лицо! Вверх взгляни на неба свод: все светила! Вниз склонись над чашей вод: все светила! В черном зеркале пруда час молчаний 130 Свил в узорный хоровод все светила. Двери утра на замке, страж надежен, Правят верно мерный ход все светила. Карий глаз и персик щек, светлый локон, Роз алее алый рот - все светила. Пруд очей моих, отверст прямо в небо, Отразил твоих красот все светила. Легких пчел прилежный рой в росных розах, Мед сбирают в звездный сот все светила. Поцелуев улей мил: что дороже? Ах, смешайте праздный счет, все светила! Ты - со мной, и ночь полна; утро, медли! Сладок нам последний плод, все светила! Я - заказчик, ты - купец: нам пристала взглядов мена. Ты - прохожий, я - певец: нам пристала взглядов мена. Ты клянешься, я молчу; я пою, и ты внимаешь; Пусть злословит злой глупец: нам пристала взглядов мена. Я, прося парчи, перстней, с мудрой тайной амулетов, Песен дам тебе венец: нам пристала взглядов мена. Разверни любви устав, там законы ясно блещут, Ты - судья, а я - истец: нам пристала взглядов мена. На охоте ты - олень: скоры ноги, чутки уши, Но и я лихой ловец: нам пристала взглядов мена. На горе ты стадо пас: бди, пастух, не засыпая: Я как волк среди овец: нам пристала взглядов мена. Милый скряга, клад храни: ловкий вор к тебе крадется, Ключ хитрей бери, скупец, нам пристала взглядов мена. Круг оцеплен, клич звучал, выходи на поединок, Я - испытанный боец, нам пристала взглядов мена. Птица в клетке, жар в груди, кто нам плен наш расколдует? Что ж, летишь ли, мой скворец? нам пристала взглядов мена. У меня в душе чертог: свечи тают, ладан дышит, Ты - той горницы жилец: нам пристала взглядов мена. Разве раньше ты не знал, что в любви морях широких Я - пловец и ты - пловец? нам пристала взглядов мена. Кто смеется - без ума; кто корит - без рассужденья; Кто не понял, тот - скопец: нам пристала взглядов мена. Что молчишь, мой гость немой? что косишь лукавым оком? Мой ты, мой ты, наконец: нам пристала взглядов мена!.. 8 Покинь покой томительный, сойди сюда! Желанный и медлительный, сойди сюда! Собаки мной прикормлены, открыта дверь, И спит твой стражник бдительный: сойди сюда! 131 Ах, дома мне не спалося: все ты в уме... С улыбкой утешительной сойди сюда! Оставь постели мягкие, свой плащ накинь, На зов мой умилительный сойди сюда! Луною, что четырнадцать прошла ночей, Яви свой лик слепительный, сойди сюда! Нарушено безмолвие лишь звоном вод, Я жду в тиши мучительной, сойди сюда! Вот слышу, дверью скрипнули, огонь мелькнул. Губительный, живительный, сойди сюда! Всех поишь ты без изъятья, кравчий, Но не всем твои объятья, кравчий! Брови - лук, а взгляд под бровью - стрелы, Но не стану обнимать я, кравчий! Стан - копье, кинжал блестящий - зубы, Но не стану целовать я, кравчий! В шуме пира, в буйном вихре пляски Жду условного пожагьн, кравчий! Ты не лей вина с избы гком в чашу: Ведь вино - плохая сватья, кравчий! А под утро я открою тайну, Лишь уснут устало братья, кравчий! 10 Как нежно золотеет даль весною! В какой убор одет миндаль весною! Ручей звеня бежит с высот в долину, И небо чисто, как эмаль весною! Далеки бури, ветер с гор холодный, И облаков прозрачна шаль весною! Ложись среди ковра цветов весенних: Находит томная печаль весною! Влюбленных в горы рог охот не манит, Забыты сабля и пищаль весною! Разлука зимняя, уйди скорее, Любовь, ладью свою причаль весною! Желанный гость, приди, приди в долину И сердце вновь стрелой ужаль весною! 11 Цветут в саду фисташки, пой, соловей! Зеленые овражки, пой, соловей! 132 По склонам гор весенних маков ковер; Бредут толпой барашки. Пой, соловей! В лугах цветы пестреют, в светлых лугах! И кашки, и ромашки. Пой, соловей! Весна весенний праздник всем нам дарит, От шаха до букашки. Пой, соловей! Смотря на глаз лукавый, карий твой глаз, Проигрываю в шашки. Пой, соловей! Мы сядем на террасе, сядем вдвоем... Дымится кофей в чашке... Пой, соловей! Но ждем мы ночи темной, песни мы ждем Любимой, милой пташки. Пой, соловей! Прижмись ко мне теснее, крепче прижмись, Как вышивка к рубашке. Пой, соловей! 12 Нынче праздник, пахнет мята, всё в цвету, И трава еще не смята: все в цвету! У ручья с волною звонкой на горе Скачут, резвятся козлята. Все в цвету! Скалы сад мой ограждают, стужи нет, А леса-то! а поля-то: все в цвету! Утром вышел я из дома на крыльцо,- Сердце трепетом объято: все в цвету! Я не помню, отчего я полюбил, Что случается, то свято. Все в цвету. 13 Острый меч свой отложи, томной негой полоненный. Шею нежно обнажи, томной негой полоненный. Здесь не схватка ратоборцев, выступающих в кругу, Позабудь свои ножи, томной негой полоненный! Здесь не пляска пьяных кравчих, с блеском глаз стекла светлей, Оком карим не кружи, томной негой полоненный! Возлюби в лобзаньях сладких волн медлительную лень, Словно зыбью зрелой ржи, томной негой полоненный! И в покое затворенном из окна посмотришь в сад, Как проносятся стрижи, томной негой полоненный. Луч вечерний красным красит на ковре твой ятаган, Ты о битвах не тужи, томной негой полоненный! Месяц милый нам задержит, и надолго, утра час,- Ты о дне не ворожи, томной негой полоненный! До утра перебирая страстных четок сладкий ряд, На груди моей лежи, томной негой полоненный! Змеи рук моих горячих сетью крепкой заплету, Как свиваются ужи, томной негой полоненный. Ты дойдешь в восторгах нежных, в новых странствиях страстей 133 i! М До последней до межи, томной негой полоненный! Цепи клятв, гирлянды вздохов я на сердце положу, О, в любви не бойся лжи, томной негой полоненный. 14 Зачем, златое время, летишь? Как всадник, ногу в стремя, летишь? Зачем, заложник милый, куда, Любви бросая бремя, летишь? Ты, сеятель крылатый, зачем, Огня посея семя, летишь?! 15 Что стоишь ты опечален, милый гость? Что за груз на плечи взвален, милый гость? Проходи своей дорогой ты от нас, Если скорбью не ужален, милый гость! Ах, в гостинице закрытой - три двора Тем, кто ищет усыпален, милый гость. Трое кравчих. Первый - белый, имя - Смерть; Глаз открыт, и зуб оскален, милый гость. А второй - Разлука имя - красный плащ, Будто искра наковален, милый гость. Третий кравчий, то - Забвенье, он польет Черной влагой омывален, милый гость. 16 Слышу твой кошачий шаг, призрак измены! Вновь темнит глаза твой мрак, призрак измены! И куда я ни пойду, всюду за мною По пятам, как тайный враг - призрак измены. В шуме пира, пляске нег, стуке оружий, В буйстве бешеных ватаг - призрак измены. Горы - голы, ветер - свеж, лань быстронога, Но за лаем злых собак - призрак измены. Ночь благая, сон дарит бедным страдальцам, Но не властен сонный мак, призрак измены. Где, любовь, топаза глаз, памяти панцирь? Отчего я слаб и наг, призрак измены? 134 17 Насмерть я сражен разлукой стрел острей! Море режется фелукой стрел острей! Память сердца беспощадная, уйди, В грудь пронзенную не стукай стрел острей! Карий блеск очей топазовых твоих Мне сиял любви порукой, стрел острей. Поцелуи, что как розы зацвели, Жгли божественной наукой, стрел острей. Днем томлюсь я, ночью жаркою не сплю: Мучит месяц сребролукий, стрел острей. У прохожих я не вижу красоты, И пиры мне веют скукой, стрел острей. Что калека, я на солнце правлю глаз И безногий, и безрукий - стрел острей. О, печаль, зачем жестоко так казнить Уж израненного мукой, стрел острей? 18 Дней любви считаю звенья, повторяя танец мук, И терзаюсь, что ни день, я, повторяя танец мук! Наполняя, подымая кубок темного вина, Провожу я ночи бденья, повторяя танец мук. Пусть других я обнимаю, от измены я далек,- Пью лишь терпкое забвенье, повторяя танец мук! Что, соседи, вы глядите с укоризной на меня? Я несусь в своем круженьи, повторяя танец мук. Разделенье и слиянье - в поворотах томных поз; Блещут пестрые каменья, повторяя танец мук. И бессильно опускаюсь к гиацинтовым коврам, Лишь глазами при паденьи повторяя танец мук. Кто не любит, приходите, посмотрите на меня, Чтоб понять любви ученье, повторяя танец мук. 19 От тоски хожу я на базары: что мне до них! Не развеют скуки мне гусляры: что мне до них! Кисея, как облак зорь вечерних, шитый баркан... Как без глаз, смотрю я на товары: что мне до них! Голубая кость людей влюбленных, ты, бирюза, От тебя в сердцах горят пожары: что мне до них! И клинок дамасский уж не манит: время прошло, Что звенели радостью удары: что мне до них! Сотню гурий купишь ты на рынке, был бы кошель, Ах, Зулейки, Фатьмы и Гюльнары: что мне до них! Не зови меня, купец знакомый,- щеголь ли я? Хороши шальвары из Бухары: что мне до них! 135 20 Алость злата - блеск фазаний в склонах гор! Не забыть твоих лобзаний в склонах гор! , Рог охот звучит зазывно в тишине. Как бежать своих терзаний в склонах гор? Верно метит дротик легкий в бег тигриц, Кровь забьет от тех вонзаний в склонах гор. Пусть язык, коснея, лижет острие,- Тщетна ярость тех лизаний в склонах гор. Крик орлов в безлесных кручах, визги стрел, Хмель строптивых состязаний в склонах гор! Где мой плен? к тебе взываю, милый плен! Что мне сладость приказаний в склонах гор? Горный ветер, возврати мне силу мышц Сеть порвать любви вязаний в склонах гор. Ночь, спустись своей прохладой мне на грудь: Власть любви все несказанней в склонах гор! Я лежу, как пард пронзенный, у скалы. Тяжко бремя наказаний в склонах гор! 21 Летом нам бассейн отраден плеском брызг! Блещет каждая из впадин плеском брызг! Томным полднем лень настала: освежись - Словно горстью светлых градин - плеском брызг! Мы на пруд ходить не станем, окропись - Вдалеке от тинных гадин,- плеском брызг! Ах, иссохло русло неги, о, когда Я упьюсь, лобзаний жаден, плеском брызг? И когда я, бедный странник, залечу Жар больной дорожных ссадин плеском брызг? Встречи ключ, взыграй привольно, как и встарь, (О, не будь так беспощаден!) плеском брызг! 22 Несносный ветер, ты не вой зимою: И без тебя я сам не свой зимою! В разводе с летом я, с теплом в разводе, В разводе с вешней бирюзой зимою! Одет я в траур, мой тюрбан распущен, И плащ с лиловою каймой зимою. Трещи, костер, из щеп сухих. О, сердце, Не солнца ль отблеск золотой зимою? Смогу я в ларчике с замком узорным Сберечь весну и полдня зной зимою. Печати воск - непрочен. Ключ лобзаний, 136 Вонзись скорей в замок резной зимою! Разлуке кровь не утишить; уймется Лишь под могильною плитой зимою! 23 Когда услышу в пеньи птиц: Снова с тобой!? И скажет говор голубиц: Снова с тобой!? И вновь звучит охоты рог, свора собак, И норы скрытые лисиц: Снова с тобой! Кричит орел, шумит ручей,- все про одно,- И солнца свет, и блеск зарниц: Снова с тобой! Цветы пестро цветут в лугах - царский ковер - Венец любви, венок цариц - Снова с тобой! Опять со мной топаза глаз, розовый рот И стрелы - ах! - златых ресниц! Снова с тобой!! 24 Зову: Пещерный мрак покинь, о Дженн! сильно заклятье! Во тьме, в огне, одет иль обнажен! сильно заклятье! Я снял печать с дверей твоих пещер, тайные знаки; К моим ногам ползи, как раб согбен! сильно заклятье! Стань дымом, рыбой, львом, змеей, женой, отроком милым: Игра твоих бесцельна перемен. Сильно заклятье! Могу послать тебя, куда хочу, должен лететь ты, Не то тебя постигнет новый плен. Сильно заклятье! Не надо царства, кладов и побед; дай мне увидеть Лицом к лицу того, кто чужд измен. Сильно заклятье! О факел глаз, о стан лозы, уста, вас ли я вижу?! Довольно, Дженн, твой сон благословен. Сильно заклятье! 25 : Он пришел в одежде льна, белый в белом! Как молочна белизна, белый в белом! Томен взгляд его очей, тяжки веки, Роза щек едва видна: белый в белом, Отчего проходишь ты без улыбки? Жизнь моя тебе дана, белый в белом! Он в ответ: - молчи, смотри: дело Божье! Белизна моя ясна: белый в белом. Бело тело, бел наряд, лик мой бледен, И судьба моя бледна: белый в белом! * Газэлы 25, 26 и 27 представляют собою вольное переложение стихотворных отрывков, тавленных в 1001 ночь, написанных, впрочем, не в форме газэл Взято по переводу Mardrus , VI. Aventure du poete Abou-Nowas, pgs 68, 69 et 70, riuit 288). 137 26 Он пришел, угрозы тая, красный в красном, И вскричал, смущенный, тут я: Красный в красном! Прежде был бледнее луны, что же ныне Рдеют розы, кровью горя, красный в красном? Облечен в багряный наряд, гость чудесный Улыбнулся, так говоря, красный в красном. В пламя солнца вот я одет. Пламя - яро. Прежде плащ давала заря. Красный в красном. Щеки - пламя, красен мой плащ, пламя - губы, Даст вина, что жгучей огня, красный в красном! 27 Черной ризой скрыты плечи. Черный в черном. И стоит, смотря без речи, черный в черном. Я к нему: Смотри: завистник-враг ликует, Что лишен я прежней встречи, черный в черном! Вижу, вижу: мрак одежды, черный локон - Черной гибели предтечи, черный в черном! 28 Каких достоин ты похвал, Искандер! Великий город основал Искандер! Как ветер в небе, путь прошел к востоку И ветхий узел разорвал Искандер! В пещеру двух владык загнав навеки, Их узы в ней заколдовал Искандер! Влеком, что вал, веленьем воль предвечных, Был тверд средь женских покрывал Искандер. Ты - вольный вихрь, восточных врат воитель, Воловий взор, луны овал, Искандер! Весь мир в плену: с любви свечой в деснице Вошел ты в тайный мой подвал, Искандер. Твой страшен вид, безмолвен лик, о дивный! Как враг иль вождь ты мне кивал, Искандер? Желаний медь, железо воль, воитель, Ты все в мече своем сковал, Искандер. Волшебник светлый, ты молчишь? вовеки Тебя никто, как я, не звал, Искандер! 29 Взглянув на темный кипарис, пролей слезу, любивший! Будь ты поденщик, будь Гафиз, пролей слезу, любивший! Белеет ствол столба в тени, покоя стражник Строгий, 138 Концы чалмы спустились вниз; пролей слезу, любивший! Воркует горлиц кроткий рой, покой не возмущая, Священный стих обвил карниз: пролей слезу, любивший. Здесь сердце, путник, мирно спит: оно любовью жило: Так нищего питает рис; пролей слезу, любивший! Кто б ни был ты, идя, вздохни; почти любовь, прохожий, И бросив набожно нарцисс, пролей слезу, любивший! Придет ли кто к могиле нег заросшею тропою В безмолвной скорби темных риз? пролей слезу, любивший. 30 Я кладу в газэлы ларь венок весен. Ты прими его, как царь, венок весен. Песни ты сочти мои,- сочтешь годы, Что дает тебе, как встарь, венок весен. Яхонт розы - дни любви, разлук время - Желтых крокусов янтарь - венок весен. Коль доволен, поцелуй, когда мало,- Взором в сердце мне ударь, венок весен. Я ошибся, я считал лишь те сроки, Где был я твой секретарь, венок весен. Бровь не хмурь: ведь ящик мой с двойной крышкой, Чтоб длинней был календарь, венок весен! II Всадник Июль 1908 Гансу фон Гюнтеру 1 Дремучий лес вздыбил по горным кручам Зубцы дубов; румяная заря, Прогнавши ночь, назло упрямым тучам, В ручей лучит рубин и янтаря. Не трубит рог, не рыщут егеря, Дороги нет смиренным пилигримам,- Куда ни взглянь - одних дерев моря Уходят вдаль кольцом необозримым. Все пламенней восток в огне необоримом. 139 Росится путь, стучит копытом звонкий О камни конь, будя в лесу глухом Лишь птиц лесных протяжный крик и тонкий, Да белки бег на ствол, покрытый мхом. В доспехе лат въезжает в лес верхом, Узду спустив, младой и бледный витязь. Он властью сил таинственных влеком. Безумен, кто б велел: Остановитесь! И кто б послу судьбы сказал: Назад вернитесь. Заграждены его черты забралом, Лишь светел блеск в стальных орбитах глаз, Да рот цветет просветом густо-алым, Как полоса зари в ненастный час. Казалось, в лес вступил он в первый раз, Но страха чужд был лик полудевичий И без пятна златых очей топаз. Не преградит пути оракул птичий,- Идти всегда вперед - вот рыцаря обычай. Уж полпути от утра до полудня Светило дня неспешно протекло. Как и всегда, в день праздничный иль будни, К зениту вверх стремит свой бег оно. Туманна даль, как тусклое стекло, Вдруг конь храпит, как бы врага почуя, Трубит рожок, неслыханный давно, И громкий крик несется, негодуя: Ни с места, рыцарь, стой! Тебя давно уж жду я! Блестящий щит и панцирь искрометный Тугую грудь приметно отмечал, Но шелк кудрей, румянец, чуть заметный, Девицу в нем легко изобличал, И речь текла без риторских начал: Браманта - я! самцов я ненавижу, Но миру дать вождя мне дух вещал. Ты выбран мной! Пусть враг! теперь увижу, Напрасно ли судьба влекла меня к Парижу! 140 Сразись со мной! тебе бросаю вызов! О если б был ты встречных всех сильней! Желанен мне не прихотью капризов, Но силой той, что крепче всех цепей. Возьми меня! Как звонок стук мечей! Паду твоей! О сладость пораженья! Вот грудь моя: победу пей на ней! Не медли, меч! О рыцарь, брось сомненья, Скуем любви союз и ненависти звенья! В ответ молчит; без эха прозвучала Браманты речь, и тягостным мечом Рассекши ель, вперед свой бег промчала Девица-муж, мелькнувши в лес плащом, Исчезла в даль. Пожал герой плечом И едет вновь вперед неутомимо, Не думая, казалось, ни о чем. Леса и дол,- все протекало мимо, Так странника влечет звезда Иерусалима. 8 Уж полдень слать лучи приутомился, Закинул лук, вложил стрелу в колчан,- Как на лугу наш витязь очутился. Виднелся холм, венцом дубов венчан, И облаков белел воздушный стан. Над ручейком беспечным и спокойным В полях брела, склоняя гибкий стан, Без покрывал, лучам открыта знойным, Девица, что весна, с лицом, любви достойным. 9 Цветы рвала, на рыцаря взирая, И скромный стих в устах ее звенел; Она жильцом скорей казалась рая; Был кожи цвет так нежен и так бел, Что с лилией сравниться бы посмел. Простой убор и кос шафранных пряди, А наверху волос прямой раздел, И жемчуг лег струей на тонком ряде. Сильнее девы власть при скромном столь наряде. 141 10 Стыдливо речь ведет она к герою, Потупя взор и выронив цветы Ждала тебя, о витязь мой, не скрою. Во сне давно уже являлся ты, Посол небес, неясный плод мечты! Молюсь тебе, склонив свои колени, В пустынный край влекут твои черты, Где жители лишь волки да олени, Но не услышишь ты ни жалобы, ни пени. 11 Всегда с тобой- какое счастье выше? Достался мне блаженнейший удел Всевышний Бог, мольбу мою услыши' От копий злых храни его и стрел, Чтоб совершить немало славных дел. А мне в трудах служить твоим покоем, Любить тебя желанный час приспел. Мы славы, друг, теперь уже не скроем Как стоя на весах, равно друг друга стоим. 12 Движеньем рук томленье выражая, К себе манит проезжего она: Возьми меня: тебе я не чужая, Как не чужа в реке волне волна. Ведь грудь твоя моей любви полна Подобна речь струям ручья журчащим: Поет в камнях, прохладна и темна. Но рыцарь вдаль стремится к новым чащам, Влеком любви огнем стремящим и не спящим. 13 Уж солнце вновь лучи свои скосило: Вечерний лес - чернее каждый миг Коня ведет таинственная сила Путем, где свет закатный не проник. Был так же тих и светел бледный лик У витязя с бесслезными глазами. Не ищет встреч с веселым стуком пик, И к девам слеп с завитыми косами, Но к цели Рок стремит безвестными путями. 142 14 Пещеры свод навстречу встал из чащи, Тенистый вход в темнеющую тень. А крови стук - тревожнее и слаще, Трепещет грудь, как загнанный олень... Быстрей, быстрей стремится к ночи день. Под сводом тем стоит недвижно дева, Ни с места конь, копытом бьет о пень... Глядит она без страха и без гнева, Слова звучат свежей свирельного напева. 15 Кто путь открыл, куда всем путь заказан, Тот должен стать достойным тайну знать. Елеем ты таинственным помазан, Ты - господин, не самозванный тать. Вступи сюда! Воззри, ночная Мать, Твой сын пришел прочесть немые знаки; Вот - тайный час, чтоб жатву жизни жать, В колосья ржи вплести мечтаний маки, Внемли, ночная Мать, к тебе взываю паки! 16 И руки вверх поднявши, опустила, И белый жезл чертил волшебный круг. Его душа тревожно-сладко ныла. Так тетиву прямит упрямый лук, А та дрожит, неся стесненный звук. Что дашь ты мне? - спросил у девы странной. - Любовь и власть - дары все тех же рук,- Она в ответ.- Да к мудрости нежданной Получишь ключ, войдя в пещеру, гость желанный. 17 Любовь не здесь! - прочел я в фолиантах; Любовь не здесь,- сказал мне говор птиц, Когда читал о чудищах, гигантах И бегал в лес от пламенных страниц. Пусть грот таит все таинства блудниц,- Любовь не здесь! - мне шепчет голос тайный. Вперед, вперед! - зовет рожок зарниц; И голос дев, прелестный, но случайный, Не в силах совратить с тропы необычайной. 143 18 Она к нему, полна глухой обиды: Любовь не здесь? но где ж тогда любовь? Елены где? Дидоны и Армиды? Не здесь ли все? Молчи, не прекословь! Войди сюда, не хмурь угрюмо бровь: В любви лишь власть познанья мы обрящем. Уйми свой бег, что тянет вновь и вновь Идти вперед к иным, все новым чащам, Где неизвестность спит, глуха к рогам манящим. 19 - Ты знаешь путь к любви? в моей дороге Вот все, что нужно от тебя мне знать. Где страсти храм, священные чертоги, Ты мне должна, коль можешь, указать. Властитель я, не самозванный тать,- Твои слова, зовущая в пещеру,- Венцом любви чело короновать Дается тем, кто сохраняет веру, Поправ гордыни льва и ярости пантеру.- 20 Один лишь путь, то путь к себе, я знаю, Другого нет пути в любви страну, Зачем бежишь? зачем стремишься к краю, Где тщетно ждешь без осени весну? Он тихо взор подъемлет на жену, И, поздний путь спеша свершить до мрака, Он шпорой вновь в бок колет скакуну. Послушен конь, как верная собака; Чтоб бег стремить, лишь ждал условленного знака. 21 И снова лес, теснятся снова скалы; Уж гасит ночь вечерние огни, И в высоте изломы и оскалы Стенных зубцов, чуть видные в тени. Эй, где ты, страж, ключ ржавый поверни! Ответь рожку, пусть спустят мост подъемный, Сигнальный флаг на башне разверни: Здесь путник ждет, не недруг вероломный! Но горный замок спит, безмолвный и огромный, 144 22 Не поднят мост, и конь, стуча копытом, Стремится внутрь, ворота миновав. На том дворе, ничьим следом не взрытом, Деревьев нет, зеленых нету трав. Коня к крыльцу надежно привязав, Спешит войти в безмолвное жилище, Ища себе не суетных забав, Но розу роз всех сладостней и чище. Взалкавшим по любви святая дастся пища. 23 Лишь эхо зал ответы отдавало Шагам, во тьме звучащим темных зал. Все обойдя, по лестнице подвала Спустился он в неведомый подвал. Замок с дверей, на землю сбит, упал, И свет свечей чертой дрожащей круга Явил очам высокий пьедестал,- И отрок наг к нему привязан туго. И витязь стал пред ним, исполненный испуга. 24 Лукавый взор был светел и печален, Острился край златеющих ресниц, И розан рта, пчелой любви ужален, Рубином рдел, как дал в венце цариц; Костей состав, от пятки до ключиц, Так хрупок был под телом смугло-нежным, Что тотчас всяк лицом склонился б ниц, Признав его владыкой неизбежным. И к гостю лик склонил с приветом безмятежным. 25 Ты здесь, любовь! твои разрушу узы! - Воскликнул тут неистовый пришлец.- Мне все равно: твой лик, иль лик медузы Предстал бы мне, как странствия конец. Служить тебе - вот сладостный венец! Прими в рабы, твои беру девизы, Твои цвета - мне дивный образец, Закон же мне - одни твои капризы. Смотри: я путь прошел, не запятнавши ризы. 145 26 С улыбкою Амур освобожденный, Как поводырь, его за руку взял, И подведя ко двери потаенной, Сиявший знак над нею указал. Цветок любви тот знак изображал, Блестел в тени, горя и не сгорая, И яркий луч струя в подземный зал. О сердца свет! о роза, роза рая, Я вновь крещен тобой, любви купель вторая! 27 И молвил вождь: Вот я тебя целую! И ртом в чело печать навеки вжег. Трепещет гость, почуя алилуйю. Открывши дверь, ступил через порог. Был мал и пуст открывшийся чертог, Узорный пол расчерчен был кругами, В средине куст, где каждый лепесток Сравниться б мог с рубинными огнями; Безмолвье и покой меж светлыми столбами 28 Покой найдя, встал рыцарь успокоен, Любовь найдя, поднялся он влюблен, Свой меч храня, явился чистым воин, Кольцо храня, любви он обручен. Амур глядит, мечом освобожден, Цветок цветет, качаяся лениво, И в узкий круг волшебно заключен, Лучит любовь до крайнего обвива. О круг святой любви! о райской розы диво! ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Всеволоду Князеву * * * Сладостной веря святыне, Ждал не тебя ли? Страстным желаниям ныне Ангелы вняли. В комнате светлой и тесной В сумерки мая Гость появился чудесный, Лат не снимая. Кто его шепот расслышит В пении здешнем? Сердце же любит и дышит Веяньем вешним. Пусть мои мысли застыли, Память немая, Вспомни, являлся не ты ли В сумерки мая? Камень копьем прободая, Вызови воду, Чтобы текла, золотая, Вновь на свободу! 1912 I Духовные стихи ХОЖДЕНИЕ БОГОРОДИЦЫ ПО МУКАМ Всходила Пречистая На гору высокую, Увидела Чистая Михаила Архангела, Сказала Пречистая Михаилу Архангелу: Ты светлый пресветлый Михаил Архангел, Сведи меня видеть Всю муку людскую, 147 Как мучатся грешники Бога не знавшие, Христа позабывшие, Зло творившие. Повел Пречистую Михаил Архангел По всем по мукам По мученским: В геенну огненную, В тьму кромешную, В огнь неусыпающий, В реку огненную. Что на севере муки И на юге, На востоке солнца И на западе. Видела Чистая Все муки людские, Как мучатся грешники, Бога не знавшие, Христа позабывшие, Зло творившие: Князья, попы и мирская чадь, Что в церковь не хаживали, Канунов не читывали, Святых книг не слыхивали, Заутрени просыпали, Вечерни пропивали, С кумами блудили, Нищих прогоняли, Странных не принимали, Пьяницы, зернщики, Скоморохи, попы ленивые, Немилостивые, нежалостливые, Все лихие скаредные Дела сотворшие. Как увидела Чистая Все муки людские, Восплакала, возрыдала, Грешникам говорила: Вы бедные, бедные грешники, Бедные вы, несчастные, Лучше бы вам не родитися. Ты светлый пресветлый Михаил Архангел, Вверзи меня В геенну огненную: Хочу я мучиться С грешными чадами Божьими. Сказал Пречистой Михаил Архангел: Владычица Богородица, Госпожа моя Пресветлая! 148 Твое дело - в раю покоиться, А грешникам - в аду кипеть. А попроси лучше Сына Своего, Исуса Христа Единородного, Да помилует Он грешников. Не послушал Господь Богородицы, Не помиловал Он грешников, И опять взмолилась Пречистая: Где вы, пророки, апостолы, Где ты, Моисей Боговидец, Даниил с тремя отроки, Иван Богословец, Христов возлюбленник, Где ты, Никола угодник, Пятница, красота христианская? Припадите вы ко Господу, Да помилует Он грешников! Не послушал Господь Богородицы, Не помиловал Он грешников, И втретие вскричала Пречистая: Где ты, сила небесная: Ангелы и архангелы, Херувимы и серафимы, Где ты, Михаил Архангел, Архистратиг вой небесных? Припадите вы ко Господу, Да помилует Он грешников! И припали все святые ангелы, Пророки, апостолы, Иван Богословец, Христов возлюбленник, Пятница, красота христианская,- И застонала высота поднебесная От их плача-рыдания. И услышал их Господь Милостивый, И сжалился Он над грешниками: Дал им покой и веселие От Великого Четверга До святыя Пятидесятницы. О СТАРЦЕ И ЛЬВЕ Солнце за лесом уж скрылося, На луга уж пал туман, По дороге идет старец, Старец, инок пречестной. Навстречу старцу Идет лев зверь, Лев дикий, лютый Зверь рыкающий. О люте льве, зверю рыкающий, Пожри, пожри меня: Во грехах я весь родился, 149 И прощенья нет уж мне. А грехов на мне, Что на сосне смолы. Тридцать лет о грехах я плачуся И очистил много их, Лишь один грех неочищенный День и ночь меня томит. Был я в молодости возчиком, И дитя я задавил. И с тех пор отрок загубленный Все стоит передо мной. Он стоит с улыбкой тихою, Говорит, головой киваючи: Ты за что сгубил мою душу? Ни постом, ни молитвой, ни бдением Не заглушить того голоса, И одно лишь мне спасение: Свою жизнь отдать за сгубленную. О люте льве, зверю рыкающий, Ты пожри меня, старца грешного! И лег старец льву на дороге, Чтобы пожрал его лютый зверь, Но лютый лев, зверь рыкающий, Кротко посмотрел на инока, Помотал головой косматою - И прыгнул через старца в темный лес. И встал старец светел и радостен, Знать, простил его Господь, И простило дитя, Отроча малое. О РАЗБОЙНИКЕ Жил в фракийских странах Лютый-злой разбойник, Убивал он, грабил, Про Бога не помнил. И стали мерзеть уж Ему грех, насилье,- Тут о Боге вспомнил И горько заплакал. И пошел он в город Судиям предаться; Ночевать остался В гостинице бедной. И всю ночь он плакал, Жизнь вспоминая, Утирал убрусцем Горючие слезы. В те поры гостинник Дивный сон он видел: 150 Ангелы Божьи Подъемлют вси души И несут их борзо К престолу Господню. Принесли тут ангелы Разбойничью душу, Черна и страшлива, К ангелам прижалась. И кладут тут мурины На левую чашку Все грехи, неправду, Татьбы и убийства. Расплакались ангелы, Красные юноши: Нечего класть им На правую чашку. Вспомнили тут что-то Ангелы Господни, Встрепенули крыльями, Слетели на землю. Принесли убрусец, Слезами смоченный, Положили в чашку С Божьим милосердьем Дивно виденью! Неудобь сказанью! Чашка с грехами Вверх поднялась. Проснулся юстинник В страхе превеликом, Бросился в покоен,, Где пристал разбойник Догорала свечка У Спасова лика, Лежит сам разбойник, Лежит он, не дышит, Сложены накрест Грешные руки, На груди убрусец, Слезами смоченный СТИХ О ПУСТЫНЕ Я младой, я бедный юнош, Я Бога боюся, Я пойду да во пустыню Богу иомолюся. Молодое мое тело Постом утрудити, Мои глазоньки пресветлы Слезами затмити. 151 И срублю я во пустыне Себе тесну келью, Стану жить я во пустыне С дивьими зверями Я поставлю медный крестик На зелену сосну, Прилеплю я желту свечку Ко тонкой ко ветке,- И начну я службу править, Птички зааминят, И услышит ангел Божий Тайную молитву. Ни исправник, ни урядник Меня здесь не схватят, Ни попы, ни дьяконы В церковь не затащат. Никого в пустыне нету, Да не возгорюю, Никого я здесь не встречу, Да не воздохну я Распевают малы пташки Архангельски гласы, Утешают младу душу Те ли песни райски Не попомню сладких брашен, Одежд многоцветных, Не взыщу я питей пьяных, Друзей прелюбезных. Дерева вы, деревочки, Мои братцы милы, А береза белоножка Дорога сестрица О, прекрасная пустыня, Мати всеблагая, Приими свое ты чадо В свои сладки недра! СТРАШНЫЙ СУД Вы подумайте, мила братия, Каково будет нам в последний день; Как вострубит ангел во трубушку, И отворятся двери райские, Вся земля тут вспоколеблется, Солнце, месяц тут померкнут вдруг, Звезды с неба спадут, как листвие, Само небушко тут скорежится, Протекет тогда река огненна По всей земле по черноей, Попалит она древа, былие,- Ничего тогда не останется 152 И услышат ту злату трубушку Души праведны, души грешные, И войдут они в телеса своя В новой плоти на суд воскреснути' Из сырой земли, со дна морюшка, Встают праведны, встают грешники, Звери лютые, птицы дикие Отдают тела бедных грешников. И воссядет тут Сам Исус Христос Судить праведных, судить грешников. Он - судья-то ведь Судья Праведный, Он не смотрит на лица, Батюшка, А у ангелов мерила правильны, И весы у них справедливые. Тут уж все равны: цари, нищие, Простецы и попы соборные, Не поможет тут злато-серебро, Ни краса, ни уста румяные, Не помогут тут отец с матерью, Не помогут друзья любезные, Лишь дела наши аль оправят нас, Аль осудят на муку вечную Поглотит тогда река огненна В муку вечную отсылаемых, А святых души засветятся, И пойдут они в пресветлый рай. II Праздники Пресвятой Богородицы Февраль 1909 1. ВСТУПЛЕНИЕ Прости неопытную руку, Дева, И грешный, ах, сколь грешный мой язык, Но к клятвам верности я так привык, Что Ты словам хвалебного напева Внемли без гнева. Будь я царем - Тебе моя порфира, Будь я монах - поклялся б в чистоте, Но что мне дать в смиренной нищете: 153 Мое богатство, данное от мира,- Одна лишь лира. Слагаю набожно простые строки, Святая Дева, благостно внемли! Ты видишь все на небе, на земли, Тебе известны тайных слез потоки И смерти сроки. И как мне петь? откуда взять хвалений? Что я в юдоли сей? никто, ничто. Но сердце страстное, оно не заперто, Оно дрожит и жаждет умилений В часы горений. 2. РОЖДЕСТВО БОГОРОДИЦЫ Анна плакала в пустыне: Ах, не знать мне благостыни! Люди, звери, мошка, птица, - Все вокруг нас веселится, Мне же, бедной, никогда Не свивать себе гнезда. О, неплодная утроба! Кто проводит к двери гроба? Мы, как грешники в притворе: Скрыт упрек во всяком взоре. Всякий чище, всяк святей Той, что ходит без детей. Иоаким вдали тоскует, Ангел с неба возвествует: Божий раб, тоска напрасна. Глаз Господень ежечасно Скорби праведников зрит И награду им дарит. Браки людям не запретны, Не тужи, что вы бездетны, А иди к своим воротам,- Анна ждет за поворотом. Ты жену свою прими, Сердце грустью не томи! Где наш путь? куда, откуда? Все мы ждем святого чуда, Кто покорен, кто смиренен, Тот в пути лишь будет верен. 154 Претерпевый до конца Удостоится венца. Молвит, плача, мать седая: Богу верила всегда я, Он, слезу мою отерший, Он, покров Свой распростерший, Не покинет Он меня, Сладкой вестью возманя! Дни и Ночи, ближе, ближе, Анна молит: О, внемли же, Милосерд к Своим созданьям, Не томи нас ожиданьем! И в назначенную ночь Родила Марию-дочь. О Мария, Дева девам, Ты внемли моим напевам! Спаса мира Ты носила, Пусть и мне подастся сила Песни свято довести И себя Тобой спасти. 3. ВВЕДЕНИЕ Вводится Девица в храм по ступеням, Сверстницы-девушки идут за Ней. Зыблется свет от лампадных огней. Вводится Девица в храм по ступеням. В митре рогатой седой иерей Деву встречает, подняв свои руки, Бренный свидетель нетленной поруки, В митре рогатой седой иерей. Лестницу поступью легкой проходит Дева Мария, смиренно спеша. Белой одеждой тихонько шурша, Лестницу поступью легкой проходит. Старец, послушный совету небес, Вводит Ее во святилище храма. Он не боится упреков и срама, Старец, послушный совету небес. Белой голубкою скрылась внутри, Плотно закрылась святая завеса. Чуждая злым искушениям беса, Белой голубкою скрылась внутри. 155 Что вы, подружки, глядите вослед? Та, что исчезла белей голубицы, Снова придет к вам в одежде Царицы. Что вы, подружки, глядите вослед? 4. БЛАГОВЕЩЕНЬЕ Какую книгу Ты читала И дочитала ль до конца, Когда в калитку постучала Рука небесного гонца? Перед лилеей Назаретской Склонился набожно посол. Она глядит с улыбкой детской: Ты - вестник счастья или зол? Вещает гость, цветок давая: Благословенна Ты в женах! Она глядит, не понимая, А в сердце радость, в сердце страх. Румяной розою зардела И говорит, уняв испуг: Непостижимо это дело: Не знаю мужа я, мой друг. Спасенья нашего начало Ей возвещает Гавриил; Она смиренно промолчала, Покорна воле вышних сил, И утро новым блеском блещет, Небесны розы скромных гряд, А сердце сладостно трепещет, И узким кажется наряд. Вот Я - раба, раба Господня! И долу клонится чело. Как солнце светится сегодня! Какой весной все расцвело! Умолкли ангельские звуки, И нет небесного гонца. Взяла Ты снова книгу в руки, Но дочитала ль до конца? 5. УСПЕНИЕ Успение Твое, Мати Богородица, Опозданием Фомы нам открылося. Святым Духом апостол водится Далеко от братского клироса. Покидает он страны далекие, Переходит он реки широкие, 156 Горы высокие,- И приходит к братьям апостолам. Вскричал он, Фома, со рыданием: Завела меня пучина понтова! Вы блаженны последним лобзанием, А Фома, сирота, он лишен того! Уж вы дайте мне, рабу покорному, Поклониться тому месту горнему, Гробу чудотворному, Как дано было прочим апостолам Между двух дерев холм виднеется, Красно солнце садится за море, На холме том гроб белеется, Гроб белеется беломраморен. Белы ноги у Фомы подгибаются, Белы руки у него опускаются, Очи смыкаются,- И нашла ту! а на апостолов. Снова плач близнеца возносится, Подымается к небу ясному, Злая грусть в сердца братьев просится Ах, увы мне, увы мне несчастному! Неужели, Мати, в таком загоне я, Что стал хуже жида - Авфония, Лишен благовония? Нелюбимый я среди апостолов! И ко гробу Фома подводится, Подводится ко гробу белому, Где почила Святая Богородица. Диво дивное сердцу оробелому! Расцвели там, большие и малые, Цветы белые, желтые и алые, Цветы небывалые. И склонились святые апостолы. Вместо тела Богородицы Пречистыя - Купина цветов благовонная; Поясок из парчи золотистыя Оставила Матерь Благосклонная В награду за Фомино терпение, В награду за Фомино смирение, И уверение. И прославили Деву апостолы. 157 6. ПОКРОВ Под чтение пономарей, Под звонкие напевы клироса Юродивый узрел Андрей, Как небо пламенем раскрылося. А в пламени, как царский хор, Блистает воинство небесное, И распростертый омофор В руках Невесты Неневестныя. Ударил колокольный звон, И клиры праздничными гласами, - Выходит дьякон на амвон Пред царскими иконостасами. А дьякон тот - святой Роман, Что сладкопевцем называется,- Он видит чудо, не обман, Что златом в небе расстилается. Андрей бросается вперед Навстречу воинству победному И омофору, что дает Покров богатому и бедному. И чудом вещим поражен Народ и причт, и царь с царицею, И сонм благочестивых жен Склонился долу вереницею. Даю вам, дети, свой покров: Без пастыря - глухое стадо вы, Но пастырь здесь,- и нет оков, Как дым исчезнут козни адовы. Горит звезда святых небес, Мечи дрожат лучом пылающим,- И лик божественный исчез, Растаяв в куполе сияющем. Край неба утром засерел, Андрей поведал нищей братии, Что в ночь протекшую он зрел В святом соборе Халконратии. 7. ЗАКЛЮЧЕНИЕ (ОДИГИТРИЯ) Водительница Одигитрия! Ты в море движешь корабли, Звездой сияешь нам вдали, Далеко от родной земли! Ведешь Ты средь камней и скал, Где волны воют, как шакал, Где рок смертельный нас искал,- Ты же из бури, пучины, погибели, рева, Выведешь к пристани нас, Одигитрия Дева! 158 Водительница Одигитрия! Ты воинство ведешь на бой, И ратные - сильны Тобой, На смерть готов из них любой. Стучат блаженные мечи! И воздух жарок, как в печи, А в небе светлые лучи! Ты не допустишь детей до последнего срама, Ты распростерла над ними свою орифламму! Водительница Одигитрия! Ты целым возвратишь царя, Ты миру - красная заря! Ты не сгораешь, век горя! Победа дастся в свой черед: Как знамя, с нами Мать идет,- И вражий клонится народ. Ты нам - охрана, победа, защита и сила, Оком Своим Ты враждебные рати скосила! Водительница Одигитрия! Помазан не был я царем, Мне дан лишь жизни злой ярем: Не сами мы судьбу берем. Но я, как странник, страха полн, Грозит разбиться утлый челн, И как спастись от ярых волн? Ты приведешь меня в тихую, сладкую воду, Где я узнаю покорности ясной свободу. Случится все, что предназначено, Вожатый нас ведет М К I Плод зреет Мы в слепоте как будто не знаем, Как тот родник, что бьется в нас,- Божественно неисчерпаем, Свежей и нежнее каждый раз. Печалью взвившись, спадает весельем .. Глубже и чище родной исток... Ведь каждый день - душе новоселье, И каждый час - светлее чертог. Из сердца пригоршней беру я радость, К высоким брошу небесам Беспечной бедности святую сладость И все, что сделал, любя, я сам Все тоньше, тоньше в эфирном горниле Синеют тучи над купами рощ,- И вдруг, как благость, к земле опустили Любовь, и радугу, и дождь. 1916 Под вечер выйдь в луга поемные, На скошенную ляг траву... Какие нежные и томные Приходят мысли наяву! 163 Струятся небеса сиянием, Эфир мерцает легким сном, Как перед сладостным свиданием, Когда уж видишь отчий дом. Все трепетней, все благодарнее Встречает сердце мир простой, И лай собак за сыроварнею, И мост, и луг, и водопой. Я вижу все: и садик с вишнями, И скатертью накрытый стол, А облако стезями вышними Плывет, как радостный посол. Архангельские оперения Лазурную узорят твердь. В таком пленительном горении Легка и незаметна смерть. Покинет птица клетку узкую, Растает тело... все забудь: И милую природу русскую, И милый тягостный твой путь. Что мне приснится, что вспомянется В последнем блеске бытия? На что душа моя оглянется, Идя в нездешние края? На что-нибудь совсем домашнее, Что и не вспомнишь вот теперь: Прогулку по саду вчерашнюю, Открытую на солнце дверь. Ведь мысли сделались летучими, И правишь ими уж не ты,- Угнаться ль волею за тучами, Что смотрят с синей высоты? Но смерть-стрелок напрасно целится, Я странной обречен судьбе. Что неделимо, то не делится: Я все живу... живу в тебе! Июнь 1916 Господь, я вижу, я недостоин, Я сердцем верю, и вера крепка: Когда-нибудь буду я Божий воин, Но так слаба покуда рука. Твоя заря очам моим брезжит, Твое дыханье свежит мне рот, Но свет Твой легкий так сладостно нежит, Что сердце медлит лететь вперед. Я умиляюсь и полем взрытым, Ручьем дороги в тени берез, 164 И путником дальним, шлагбаумом открытым, И запахом ржи, что ветер принес. Еще я плачу, бессильно бедный, Когда ребенка бьют по щекам, Когда на просьбу о корке хлебной Слышат в ответ сухое: Не дам! Меня тревожит вздох мятежный (От этих вздохов, Господь, спаси!), Когда призыв я слышу нежный То Моцарта, то Дебюсси. Еще хочу забыть я о горе, И загорается надеждою взор, Когда я чувствую ветер с моря И грежу о тебе, Босфор! Еще я ревную, мучусь, немею (Господь, мое счастье обереги!), Еще я легким там быть не смею, Где должны быть крылаты шаги. Еще я верю весенним разливам, Люблю левкои и красную медь, Еще мне скучно быть справедливым,- Всликодушьем хочу гореть. 1916 Какая-то лень недели кроет, Замедляют заботы легкий миг,- Но сердце молится, сердце строит: Оно у нас плотник, не гробовщик. Веселый плотник сколотит терем. Светлый тес - не холодный гранит. Пускай нам кажется, что мы не верим: Оно за нас верит и нас хранит. Оно все торопится, бьется под спудом, А мы - будто мертвые: без мыслей, без снов. Но вдруг проснемся пред собственным чудом: Ведь мы всё спали, а терем готов. Но что это, Ноже? Не бьется ль тише? Со страхом к сердцу прижалась рука... Плотник, ведь ты не достроил крыши, Не посадил на нее конька! 1916 1Н5 Не знаешь, как выразить нежность! Что делать: жалеть, желать? Покоя полна мятежность, Исполнена трепета гладь. Оттого обнимаем, целуем, Не отводим влюбленных глаз, Не стремимся мы к поцелуям, Они лишь невнятный рассказ О том, что безбрежна нежность, Что в нежности безнадежность, Древнейшая в ней мятежность И новая каждый раз! 1915 Находит странное молчание По временам на нас, Но в нем таится увенчание, Спокойный счастья час. Задумавшийся над ступенями, Наш ангел смотрит вниз, Где меж деревьями осенними Златистый дым повис. Затем опять наш конь пришпоренный Приветливо заржет И по дороге непроторенной Нас понесет вперед. Но не смущайся остановками, Мой нежный, нежный друг, И объясненьями неловкими Не нарушай наш круг. Случится все, что предназначено, Вожатый нас ведет. За те часы, что здесь утрачены, Небесный вкусим мед. 1913 Какая белизна и кроткий сон! Но силы спящих тихо прибывают, И золоченый, бледный небосклон Зари вуали розой закрывают. В мечтах такие вечера бывают, Когда не знаешь: спишь или не спишь, И каплют медленно алмазы с крыш. 166 Смотря на солнца киноварный знак, Душою умиляешься убогой. О, в этой белой из белейших рак Уснуть, не волноваться бы тревогой! Почили... Путник, речью нас не трогай! Никто не скажет, жив ли я, не жив,- Так убедителен тот сон и лжив. Целительный пушится легкий снег И, кровью нежною горя, алеет, Но для побед, для новых, лучших нег Проснуться сердце медлит и не смеет: Так терпеливо летом яблок спеет, Пока багрянцем август не махнет,- И зрелым плод на землю упадет. 1917 8 Красное солнце в окно ударило, Солнце новолетнее... На двенадцать месяцев все состарилось... Теперь незаметнее... Как-то не жалко и все равно, Только смотришь, как солнце ударяет в окно. На полу квадраты янтарно-дынные Ложатся так весело. Как прошли, не помню, дни пустынные, Что-то их занавесило. Как неделю, прожил полсотню недель, А сестры-пряхи все прядут кудель. Скоро, пожалуй, пойду я дорогою... Не избегнут ее ни глупцы, ни гении... На иконы смотрю не с тревогою, А сердце в весеннем волнении. Ну что ж? Заплачу, как тебя обниму, Что есть в суме, с тем и пойду. 1916 9 Я вижу, в дворовом окошке Склонилась к ребенку мать, А он раскинул ножки, Хочет их ртом поймать. Как день ему будет долог, Ночам - конца словно нет... 167 А год? это - дивный сколок Будущих долгих лет. Вот улыбнулся сонно С прелестью милых котят... Ведь всякая мать - Мадонна, И всякий ребенок свят! Потом настанут сурово Труды, волненье и страсть, И где найти тогда слово, Что не дало бы упасть? Мудры старики да дети, Взрослым мудрости нет: Одни еще будто в свете, Другие уж видят свет. Но в сумрачном бездорожьи Утешься' сквозь страстный плен Увидишь, - мы дети Божьи У теплых родных колен. 1915 II Вина иголки Вина весеннего иголки Я вновь принять душой готов,- Ведь в каждой лужице - осколки Стеклянно-алых облаков. На Императорской конюшне Заворковал зобатый рой... Как небо сделалось воздушней, Как слаще ветерок сырой! О днях оплаканных не плачьте, Ласкайтесь новою мечтой, Что скоро на высокой мачте Забьется вымпел золотой. Ах, плаванья, моря, просторы, Вечерний порт и острова! Забудем пасмурные взоры И надоевшие слова! Мы снова путники! согласны? Мы пробудились ото сна! 168 Как чудеса твои прекрасны, Кудесница любви, весна! 1916 Еще нежней, еще прелестней Пропел Апрель: проснись, воскресни От сонной, косной суеты! Сегодня снова вспомнишь ты Забытые зимою песни. Горе сердца! - гудят, как пчелы, Колокола, и звон веселый Звучит для всех: Христос воскрес' - Воистину! - весенний лес Вздохнет, а с ним ноля и села. Родник забил в душе смущенной,- И радостный, и обновленный, Тебе, Господь, Твое отдам! И, внове созданный Адам, Смотрю я в солнце, умиленный. 1916 Такие дни - счастливейшие даты. Последний холод, первое тепло. Смотрю Pie через пыльное стекло: Собаки лают, учатся солдаты. Как хлопья закоптелой, бурой ваты, Буграми снег, а с крыга давно стекло... Но почему так празднично светло? Или весны не видел никогда ты? Весну я знаю и любил немало, Немало прошумело вешних вод, Но сердце сонное не понимало. Теперь во мне проснулось все,- и вот Впервые кровь бежит по сети вен, Впервые день весны благословен! 1916 Просохшая земля! Прижаться к ней, Бессолнечную смену мертвых дней Ясней позабывать и холодней! 169 О, твердая земля, родная мать! Научишь мудро, просто понимать. Отвыкнет бедная душа хромать. Как сладок дух проснувшейся травы, Как старые ручьи опять новы, Какой покой с высокой синевы! Раскиньтесь, руки, по земле крестом! Подумать: в этом мире, в мире том Спасемся мы Воскреснувшим Христом! Кто грудь земли слезами оросил, Кто мать свою о помощи просил, Исполнится неистощимых сил. 1916 5. СОЛНЦЕ-БЫК Как матадоры красным глаз щекочут, Уж рощи кумачами замахали, А солнце-бык на них глядеть не хочет: Ei о глаза осенние устали. Он медленно ползет на небо выше, Рохами в пруд уставился он синий И безразлично, как конек на крыше, Глядит на белый и нежданный иней. Теленком скоро, сосунком он будет, На зимней, чуть зелененькой лужайке, Пока к яреныо снова не разбудит Апрельская рука весны-хозяйки. 1916 L'ho perduta meschmella . Mozart Le nozze di Figaro * В такую ночь, как паутина, Всю синь небесного павлина Заткали звездные пути. На башне полночь без пяти, И спит росистая долина. * Несчастная, я ее потеряла Моцарт Женитьба Фигаро (ит ).- Ред 170 Курится круглая куртина. Как сладко цепь любви нести, Как сладко сеть любви плести В такую ночь! Чуть-чуть приподнята гардина, Звенит в беседке мандолина... О, песни вздох, лети, лети! Тебе булавки не найти, О, маленькая Барберина, В такую ночь! 1916 7. ЛЕТНИЙ САД Я А Юдину Пропало славы обветшалой Воспоминанье навсегда. Скользнут в веках звездою шалой И наши годы, господа. Где бабушкиных роб шуршанье, Где мелкий дребезг нежных шпор И на глазах у всех свиданье, Другим невнятный разговор? Простой и медленной прогулкой В саду уж не проходит царь, Не гонит крепость пушкой гулкой Всех франтов к устрицам, как встарь. Лишь у Крылова дремлют бонны, Ребячий вьется к небу крик, Да липы так же благовонны, И дуб по-прежнему велик. Демократической толпою Нарушен статуй странный сон, Но небо светится весною, А теплый ветер, тот же он! Ты Сам устроил так, о Боже, Что сердце (так слабо оно) Под пиджаками бьется то же, Что под камзолами давно. И весь проспект большой аллеи Вымеривая в сотый раз, Вдруг остановишься, краснея, При выстреле прохожих глаз. Но кто же знает точный час Для вас, Амура-чародея, Всегда нежданные затеи? 1916 171 8. К ДЕБЮССИ Какая новая любовь и нежность Принесена с серебряных высот! Лазурная, святая безмятежность, Небесных пчел медвяный, легкий сот! Фонтан Верлэна, лунная поляна И алость жертвенных открытых роз, А в нежных, прерывающихся piano Звенит полет классических стрекоз. Пусть говорит нам о сиамских девах, Далеких стран пленяет красота,- В раздробленных, чуть зыблемых напевах Слышна твоя, о Моцарт, простота. И легкая, восторженная Муза, Готовя нежно лепестки венца, Старинного приветствует француза И небывалой нежности творца! 1915 9. ЗИМА Близка студеная пора, Вчера с утра Напудрил крыши первый иней. Жирней вода озябших рек. Повалит снег Из тучи медленной и синей. Так мокрая луна видна Нам из окна, Как будто небо стало ниже. Охотник в календарь глядит И срок следит, Когда-то обновит он лыжи. Любви домашней торжество, Нам Рождество Приносит прелесть детской елки. По озеру визжат коньки, А огоньки На ветках - словно Божьи пчелки. Весь долгий комнатный досуг, Мой милый друг, Развеселю я легкой лютней. 172 Настанет тихая зима: Поля, дома - Милей все будет и уютней. 1916 III * * * 1 Среди ночных и долгих бдений И в ежедневной суете Невидимый и легкий гений Сопутствует моей мечте. Нежданную шепнет строку, Пошлет улыбкой утешенье И набожному простаку Простейшее сулит решенье. И вот небедственны уж беды, Печаль забыта навсегда, И снятся новые победы Простого, Божьего труда. Я долго спутника искал И вдруг нашел на повороте: В поверхности любых зеркал Его легко, мой друг, найдете. Печален взор его лукавый, Улыбок непонятна вязь, Как будто недоволен славой, Лишь к славе горестной стремясь. Вы так близки мне, так родны, Что кажетесь уж нелюбимы. Наверно, так же холодны В раю друг к другу серафимы. Но спутник мой - одна правдивость, И вот - пусты, как дым и тлен, И бесполезная ревнивость, И беглый чад былых измен. И вольно я вздыхаю вновь, По-детски вижу совершенство: Быть может, это не любовь, Но так похоже на блаженство! 1915 173 Озерный ветер пронзителен, Дорога в гору идет... Так прост и так умилителен Накренившийся серый бот. Если ты в путь готовишься, Я знаю наверное: все ж На повороте ты остановишься И шляпой махнешь... А все почему-то кажется, Что оба поедем вдвоем, И в час последний окажется, Что один никто не отважится Вернуться в покинутый дом. 1914 Что со мною? Я немею. Что сначала мне воспеть? Царскосельскую аллею, Где на западе, алея, Темных веток встала сеть? Или пестрого подвала Полуночные часы, Где средь шумного развала Тихо душу колдовала Близость познанной красы? Или сумрак той гостиной, Что на Мойке, близ Морской, Где с улыбкою невинной Сквозь кайму ресницы длинной Взглядывали вы порой? Иль пробора пепел темный На подушке у меня? Взгляд усталый, нежно томный, На щеках огонь нескромный Розой тлеет, взор маня... Или сладость пробужденья Близко милого лица, Умиленное волненье, Холодок прикосновенья Так знакомого кольца? 174 Все минуты, все мгновенья - Лишь один блаженный час. Ни тревоги, ни сомненья... Вечное благодаренье Небу милому за вас! 1913 Вдали поет валторна Заигранный мотив, Так странно и тлетворно Мечтанья пробудив. И как-то лень разрушить Бесхитростную сеть: Гулять бы, пить, да слушать, В глаза твои глядеть. И знаешь ведь отлично, Что это все - пустяк, Да вальсик неприличный Не отогнать никак И тошен, и отраден Назойливый рожок... Что пригоршнею градин, Он сердце мне обжег. Невзрачное похмелье. Да разве он про то? Какое-то веселье Поет он тро-то-то. Поет, поет, вздыхает, Фальшивит, чуть дыша. Про что поет, не знает... Не знай и ты, душа! 1915 Душа, я горем не терзаем, Но плачу, ветреная странница. Всё продаем мы, всем должаем, Скоро у нас ничего не останется. Конечно, есть и Бог, и небо, И воображение, которое не ленится, 175 Но когда сидишь почти без хлеба, Становишься, как смешная пленница. Муза вскочит, про любовь расскажет (Она ведь глупенькая, дурочка), Но взглянешь, как веревкой вяжет Последний тюк наш милый Юрочка,- И остановишься. Отрада Минутная, страданье мелкое, Но, Боже мой, кому это надо, Чтобы вертелся, как белка я? Июнь 1917 6 Все дни у Бога хороши, Все дни - одно бла! ословенье, Но в бедной памяти души - Немногие, как воскресенье. И знаете: они не те, Когда я ждал, и волновался, И торопливо в темноте Губами ваших губ касался. Они не те, когда так зло, Упрямо веря, я не верил. Все это былью поросло, И, может быть, я лицемерил. Мне помнятся другие дни (Они так сладостны и жалки)... В гостинице глаза одни, Как вылинявшие фиалки... И вдруг узнали, удивясь, Что вот теперь уж в самом деле... Что выросла такая связь, Какой, быть может, не хотели. Потом клонило вас ко сну, В тревоге детской вы дремали И вдруг: Отправят на войну Меня! - тал горестно сказали Кому там нужны на войне Такие розовые губы? Не для того ли, чтоб вдвойне Бои нам показались грубы? А тот, для вас счастливый, день, Такой недавний день, в который Чужой любви смешалась тень С тяжелым мраком желтой шторы. Опять, опять, как в первый раз, Признанья ваши и томленье,- И вот смущенный ваш рассказ 17Ь Отвел последние сомненья. Затворник я, вы - легкий конь, Что ржет и прядает в весельи, Но краток ветреный огонь, И станет конь у той же кельи. А ваша школьничья тетрадь? Заплакать можно, так все ново,- И понял я, что вот - страдать И значит полюбить другого 1915 IV Русский рай Все тот же сон, живой и давний, Стоит и не отходит прочь: Окно закрыто плотной ставней, За ставней - стынущая ночь. Трещат углы, тепла лежанка, Вдали пролает сонный пес... Я встал сегодня спозаранку И мирно мирный день пронес. Беззлобный день так свято долог! Все - кроткий блеск, и снег, и ширь! Читать тут можно только Пролог Или Давыдову Псалтирь. И зной печной в каморке белой, И звон ночной издалека, И при лампадке нагорелой Такая белая рука1 Размаривает и покоит, Любовь цветет проста, пышна, А вьюга в поле люто воет, Вьюны сажая у окна. Занесена пургой пушистой, Живи, любовь, не умирай: Настал для нас огнисто-льдистый, Морозно-жаркий, русский рай! Ах, только б снег, да взор любимый, 177 Да краски нежные икон! Желанный, неискоренимый, Души моей давнишний сон! Август 1915 А С Рославлеву Я знаю вас не понаслышке, О, верхней Волги города! Кремлей чешуйчатые вышки, Мне не забыть вас никогда! И знаю я, как ночи долги, Как яр и краток зимний день,- Я сам родился ведь на Волге, Где с удалью сдружилась лень, Где исстари благочестивы И сметливы, где говор крут, Где весело сбегают нивы К реке, где молятся и врут, Где Ярославль горит, что в митре У патриарха ал рубин, Где рос царевич наш Димитрий, Зарозовевший кровью крин, Где все привольно, все степенно, Где все сияет, все цветет, Где Волга медленно и пенно К морям далеким путь ведет. Я знаю бег саней ковровых И розы щек на холоду, Морозов царственно-суровых В другом краю я не найду. Я знаю звон великопостный, В бору далеком малый скит,- И в жизни сладостной и косной Какой-то тайный есть магнит. Я помню запах гряд малинных И горниц праздничных уют, Напевы служб умильно-длинных До сей поры в душе ноют. Не знаю, прав ли я, не прав ли, Не по указке я люблю. За то, что вырос в Ярославле, Свою судьбу благословлю! Январь 1916 178 3. ЦАРЕВИЧ ДИМИТРИЙ Давно уж жаворонки прилетели, Вернулись в гнезда громкие грачи, Поскрипывают весело качели, Еще не знойны майские лучи. О май-волшебник, как глаза ты застишь Слезою радостной, как летом тень! Как хорошо: светло, все окна настежь, Под ними темная еще сирень! Ах, пробежаться бы за квасом в ледник, Черемуху у кухни оборвать! Но ты - царевич, царский ты наследник: Тебе негоже козликом скакать. Ты медленно по садику гуляешь И, кажется, самой травы не мнешь. Глядишь на облако, не замечаешь, Что на тебя направлен чей-то нож. Далекий звон сомненья сладко лечит: Здесь не Москва, здесь тихо и легко... Орешки сжал, гадаешь: чет иль нечет, А жаворонки вьются высоко. Твое лицо болезненно опухло, Темно горит еще бесстрастный взгляд, Как будто в нем не навсегда потухло Мерцанье заалтарное лампад. Что милому царевичу враждебно? На беззащитного кто строит ков? Зачем же руки складывать молебно, Как будто ты удар принять готов? Закинул горло детское невинно И, ожерельем хвастаясь, не ждет, Что скоро шею грозно и рубинно Другое ожерелье обовьет. Завыли мамки, вопль и плач царицы... Звучит немолчно в зареве набат, А на траве - в кровавой багрянице Царя Феодора убитый брат. В заре горит грядущих гроз багрянец, Мятеж и мрак, невнятные слова, И чудится далекий самозванец И пленная, растленная Москва! Но ты, наш мученик, ты свят навеки, Всю злобу и все козни одолев. Тебя слепцы прославят и калеки, Сложив тебе бесхитростный напев. Так тих твой лик, тиха святая рака, И тише стал Архангельский Собор, А из кровавой старины и мрака Нам светится твой детский, светлый взор. Пусть говорит заносчивый историк, Что не царевич в Угличе убит, Все так же жребий твой, высок и горек, 179 Димитрий-отрок, в небесах горит. О, вешний цвет, на всех путях ты нужен, И в мирный, и в тревожный, смутный мт! Ведь каждая из маленьких жемчужин Твоих дороже толстых, мертвых книг. О убиенный, Ангел легкокрылый! Ты справишься с ра.чрухой и бедой И в нашей жизни, тусклой и унылой, Засветишь тихой утренней звездой. Февраль 1916 4. ПСКОВСКОЙ АВГУСТ Ю. П Анненкову Веселушки и плакушки Мост копытят козами, А заречные макушки Леденцеют розами. По пестро-рябым озерцам Гребенцы наверчены. Белым, черным, серым перцем Лодочки наперчены. Мельниц мелево у кручи Сухоруко машется. На березы каплет с тучи Янтарева кашица. Надорвись, вечерня, шмелем, Взвякивает узенько. Белки снедки мелко мелем, - Тпруси, тпруси, тпрусенька. Завинти, ветрило, шпонтик, Что-нибудь получится! Всколесила жсмгмй зонтик На балкон норучица! Август 1917 5. ХЛЫСТОВСКАЯ О кликай, сердце, кликай! Воздвигни к небу клич! Вельможный день, великий Тем кличем возвеличь! Струи на струны руки, Ударь, ударь, ударь! Вернется из разлуки Наш Горний Господарь! 180 И юрница готова, Предубранный Сион, Незнаемое слово Вернет на землю Он. Дождусь ли, о, дождусь ли Тебя из дальних стран? Звончей звените, гусли! Урчи цншчей, тимпан! Ой, дух! Ой, царь! Ой, душе! Сойди в корабль скорей! Прожги до дна нам души И рей, родимый, рей! Крылами пышно машет И дышит надо мной. В поту нам пашню пашет Хозяин Неземной. Вздымай воскрылья крылец, Маши, паши^ дыши! Геенский огнь, Кормилец, Oi нем нам утиши! /9/6 V Виденья Виденье мной овладело: С) золотом птицелове, О пернатой стреле из трости, О томной загробной роще. Каждый кусочек тела, Каждая капля крови, Каждая крошка кости - Милей, чем святые мощи! Пусть я всегда проклинаем, Кляни ге, люди, кляните, Тушите костер кострами,- 181 I Льду не сковать водопада. Ведь мы ничего не знаем, Как тянутся эти нити Из сердца к сердцу сами... Не знаем, и знать не надо! 1916 Серая реет птица, Странной мечты дочь... Сон все один мне снится Третью почти ночь .. Вижу: идем лугами, Темный внизу лог, Синяя мгла над нами, Где-то ноет рог... Так незнакомы дали, Красный растет мак, Оба в пути устали, Густо застыл мрак... Глухо рожок играет... Кто-то упал вдруг! Кто из нас умирает: Я или ты, друг? Нас, о Боже, Боже, Дланью Своей тронь! Вдруг, на корабль похожий, Белый взлетел конь... Верю: дано спасенье! Сердце, восторг шпорь! Сладостное смятенье, Сердцу успокоенье, Праздником вознесенья Трелит свирель зорь! 1916 3. КОЛДОВСТВО В игольчатом сверканьи Заноженных зеркал - Нездешнее исканье И демонский оскал. Горят, горят иголки,- Удар стеклянных шпаг,- В клубах нечистой смолки Прямится облик наг. Еще, еще усилье,- Плотнится пыльный прах, 182 А в жилах, в сухожильях Течет сладелый страх. Спине - мороз и мокро, В мозгу пустой кувырк. Бесстыдный черный отрок Плясавит странный цирк. Отплата за обиды, Желанье - всё в одно. Душок асса-фетиды Летучит за окно. Размеренная рама Решетит синеву... Луна кругло и прямо Упала на траву. Май 1917 4. ПЕЙЗАЖ ГОГЭНА К А Большакову Красен кровавый рот... Темен тенистый брод... Ядом червлены ягоды... У позабытой пагоды Руки к небу, урод!.. Ярок дальний припек... Гладок карий конек... Звонко стучит копытами, Ступая тропами изрытыми, Где водопой протек Ивою связан плот, Низко златится плод... Между лесами и селами Веслами гресть веселыми В область больных болот! Видишь: трещит костер? Видишь: топор остер? Встреть же тугими косами, Спелыми абрикосами, О, сестра из сестер! 1916 5. РИМСКИЙ ОТРЫВОК Осторожный по болоту дозор, на мху черные копыт следы... 183 за далекой плотиной конь ржет тонко и ретиво... сладкой волной с противоположных гор мешается с тиной дух резеды. Запах конской мочи... (недавняя стоянка врагов), разлапая медведицы семерка тускло мерцает долу. Сонно копошенье полуголодных солдат. Мечи блещут странно и зорко у торфяных костров. Завтра, наверно, бой... Смутно ползет во сне: стрелы отточены остро, остра у конников пика. Увижу ли, Никомидия, тебя, город родной? выйдут ли мать и сестры навстречу ко мне? В дрему валюсь, словно песком засыпан в пустыне Небо не так сине, как глаза твои, Октавия, сини! Июнь 1917 6. ВРАЖДЕБНОЕ МОРЕ Ода Н. В. Маяковскому Чей мертвящий, помертвелый лик в косматых горбах, из плоской вздыбившихся седины, вижу? Горгона, Горгона, смерти дева, ты движенья на дне бесцельного вод жива! Посинелый язык из пустой глубины лижет, лижет (всплески - трепет, топот плеч утопленников!) лижет слова на столбах опрокинутого, потонувшего, почти уже безымянного трона. Бесформенной призрак свободы, болотно лживый, как белоглазые люди, ты разделяешь народы, 184 бормоча о небывшем чуде. И вот, как ристалищный конь, ринешься взрывом вод, взъяришься, хранишь, мечешь мокрый огонь на белое небо, рушась и руша, сверливой воронкой буравя свои же недра! Оттуда несется глухо, ветра глуше: - Корабелыцики-братья, взроем хмурое брюхо, где урчит прибой и отбой! Разобьем замкнутый замок! Проклятье героям, изобретшим для мяса и самок первый под солнцем бой! Плачет все хмурей: Менелаи, о Менелаи! не знать бы тебе Елены, рыжей жены! (Слышишь неистовых фурий неумолимо охрипший лай?) Нее равно Парит белоногий грядущие все тревоги вонзит тебе в сердце: плены, деревни, что сожжены, трупы, что в поле забыты, юношей, что убиты, - несчастный царь, неси на порфирных своих плечах! На красных мечах раскинулась опочивальня!.. В Елене - все женщины: в ней Леда, Даная и Пенелопа, словно любви наковальня в одну сковала тем пламенней и нежней. Ждег. Раззолотили подушку косы... (Братья, впервые) - Париса руку чует уже у точеной выи., (впервые Азия и Европа встретились в этом объятьи!!) Подымается мерно живот, круглый, как небо! Губы, сосцы и ногти чуть розовеют... 185 Прилети сейчас осы,- в смятеньи завьются: где бы лучше найти амброзииную пищу, которая меда достойного дать не смеет? Входит Парис-ратоборец, белые ноги блестят, взгляд - азиатские сумерки круглых, что груди, холмов. Елена подъемлет темные веки... (Навеки миг этот будет, как вечность, долог!) Задернут затканный полог... (Первая встреча! Первый бой! Азия и Европа! Европа и Азия!! И тяжелая от мяса фантазия медленно, как пищеварение, грезит о вечной народов битве, рыжая жена Менелая, тобой, царевич троянский, тобой уязвленная! Какие легкие утром молитвы сдернут призрачный сон, и все увидят, что встреча вселенной не ковром пестра, не как меч остра, а лежат, красотой утомленные, брат и сестра, детски обняв друг друга?) Испуга ненужного вечная мать, ты научила проливать кровь брата на северном, плоском камне. Ты - далека и близка мне, ненавистная, как древняя совесть, дикая повесть о неистово-девственной деве!.. Дуй, ветер! Вей, рей до пустынь безлюдных Гипербореев. Служанка буйного гения, жрица Дианина гнева, вещая дева, ты, Ифигения, наточила кремневый нож, красною тряпкой отерла, среди криков и барабанного воя скифов братское горло закинула (Братское, братское, помни! Диана, ты видишь, легко мне!) 186 и вдруг, как странный недуг, мужественных душ услада под ножом родилась (Гибни, отцовский дом, плачьте, вдовые девы, руки ломая! Бесплодная роза нездешнего Мая, безуханный, пылай, Содом!) сквозь кровь, чрез века не забытая, любовь Ореста и его Пилада! Море, марево, мать, сама себя жрущая, что от заемного блеска месяца маткой больною бесится, полно тебе терзать бедных детей, бесполезность рваных сетей и сплетенье бездонной рвани называя геройством! Воинственной девы безличье, зовущее к призрачной брани... но кровь настоящая льется в пустое геройство! Геройство! А стоны-то? А вопли-то? Проклято, проклято! Точило холодное жмет живой виноград, жница бесцельная жнет за рядом ряд. И побледневший от жатвы ущербный серп валится в бездну, которую безумный Ксеркс велел бичами высечь (цепи - плохая подпруга) и увидя которую десять тысяч оборванных греков, обнимая друг друга, крича, заплакали: ФаА,(шсга! * Апрель 1917 I * Море1 (др -греч ) - Ред О, нездешние Вечера! Злато вешняя Зорь нора! В бездорожьи Звезды Божьи, Ах, утешнее, Чем вчера Все кончается, Позабудь! Уж качается Сонно муть. Ропот спора... Скоро, скоро Увенчается Розой грудь Сладко просится В сердце боль - В небо броситься Нам дозволь! Легким шагом По оврагам Благоносица Божьих воль Божья клироса Дрогнет зверь. Все открылося, Друг, поверь. Вдруг узнали (Ты ли, я ли): Не закрылася Счастья дверь. 1919 191 I Лодка в небе Я встречу с легким удивленьем Нежданной старости зарю. Ужель чужим огнем горю? Волнуюсь я чужим волненьем? Стою на тихом берегу, Далек от радостного бою, Следя лишь за одним тобою, Твой мир и славу берегу. Теперь и пенного Россини По-новому впиваю вновь И вижу только чрез любовь, Что небеса так детски сини. Бывало, плача и шутя, Я знал любовь слепой резвушкой, Теперь же в чепчике, старушкой, Она лишь пестует дитя. 1915 Весны я никак не встретил, А ждал, что она придет. Я даже не заметил, Как вскрылся лед. Комендантский катер с флагом Разрежет свежую гладь, Пойдут разнеженным шагом В сады желать. Стало сразу светло и пусто, Как в поминальный день. Наползает сонно и густо Тревожная лень. Мне с каждым утром противней Заученный, мертвый стих... Дождусь ли весенних ливней Из глаз твоих!? 1915 Как месяц молодой повис Над освещенными домами! 192 Как явственно стекает вниз Прозрачность теплыми волнами! Какой пример, какой урок (Весной залога сердце просит) Твой золотисто-нежный рог С небес зеленых нам приносит? Я трепетному языку Учусь апрельскою порою. Разноречивую тоску, Клянусь, о месяц, в сердце скрою! Прозрачным быть, гореть, манить И обещать, не обещая, Вести расчисленную нить, На бледных пажитях мерцая! J915 М Бамдасу Ведь это из Гейне что-то - А Гейне я не люблю. Твой шепот, полудремота Весенняя, я ловлю. Во Франкфурте, что на Майне, Серенький, теплый денек,- Обречен я сладкой тайне И свято ее сберег. Зовут Вас фрейлейн Ревекка, А может быть, фрау Рахиль. Про Вас говорили от века Песни, картина ль, стихи ль. Увижу ль хоть край одежды? Откроется ль новый мир? Поэту так мало надежды: Отец Ваш - важный банкир. На крыши надменных зданий, Дождик, слезы пролей! Из всех прощенных страданий Страданья любви - светлей. М Кузчин Разбукетилось небо к вечеру, Замерзло окно... Не надо весеннего ветра, Мне и так хорошо. 193 Может быть, все разрушилось, Не будет никогда ничего... Треск фитиля слушай, Еще не темно... Не навеки душа замуравлена - Разве зима - смерть? Алым ударит в ставни Страстной четверг! 1917 Листья, цвет и ветка,- Все заключено в одной почке. Круги за кругами сеткой Суживаются до маленькой точки. Крутящийся книзу голубь Знает, где ему опуститься. Когда сердце делается совершенно голым, Видно, из-за чего ему стоит биться. Любовь большими кругами До последнего дна доходит И близорукими, как у вышивальщиц, глазами В сердце сердца лишь Вас находит. Через Вас, для Вас, о Вас Дышу я, живу и вижу, И каждую неделю, день и час, Делаюсь все ближе и ближе. Время, как корабельная чайка, Безразлично всякую подачку глотает, Но мне больней всего, что когда Вы меня называете Майкель,- Эта секунда через терцию пропадает. Разве звуки могут исчезнуть Или, как теплая капля, испариться? В какой же небесной бездне Голос Ваш должен отразиться? Может быть, и радуга стоит на небе Оттого, что Вы меня во сне видали! Может быть, в простом ежедневном хлебе Я узнаю, что Вы меня целовали. Когда душа становится полноводной, Она вся трепещет, чуть ее тронь. И жизнь мне кажется светлой и свободной, Когда я чувствую в своей ладони Вашу ладонь. 1916 194 У всех одинаково бьется, Но разно у всех живет, Сердце, сердце, придется Вести тебе с небом счет. Что значит: сердечные муки? Что значит: любви восторг? Звуки, звуки, звуки Из воздуха воздух исторг. Какой же гений налепит На слово точный ярлык? Только слух наш в слове трепет Какой-то трепет ловить привык. Любовь сама вырастает, Как дитя, как милый цветок, И часто забывает Про маленький, мутный исток. Не следил ее перемены - И вдруг... о, Боже мой, Совсем другие стены, Когда я пришел домой! Где бег коня без уздечки? Капризных бровей залом? Как от милой, детской печки, Веет родным теплом. Широки и спокойны струи, Как судоходный Дунай! Про те, про те поцелуи Лучше не вспоминай. Я солнце предпочитаю Зайчику мерклых зеркал, Как Саул, я нашел и знаю Царство, что не искал! Спокойно ль? Ну да, спокойно. Тепло ли? Ну да, тепло. Мудрое сердце достойно, Верное сердце светло. Зачем же я весь холодею, Когда Вас увижу вдруг, И то, что выразить смею,- Лишь рожденный воздухом звук? 1917 НОВОЛУНЬЕ Мы плакали, когда луна рождалась, Слезами серебристый лик омыли,- И сердце горестно и смутно сжалось. 195 И в самом деле, милый друг, не мы ли Читали в старом соннике приметы И с детства суеверий не забыли? Мы наблюдаем вещие предметы, А серебро пророчит всем печали, Всем говорит, что песни счастья спеты. Не лучше ли, поплакавши вначале, Принять как добрый знак, что милой ссорой Мы месяц молодой с тобой встречали? То с неба послан светлый дождь, который Наперекор пророческой шептунье Твердит, что месяц будет легкий, спорый, Когда луна омылась в новолунье. 1916 Успокоительной прохладой Уж веют быстрые года. Теперь, душа, чего нам надо? Зачем же бьешься, как всегда? Куда летят твои желанья? Что знаешь, что забыла ты? Зовут тебя воспоминанья, Иль новые влекут мечты? На зелень пажитей небесных Смотрю сквозь льдистое стекло. Нечаянностей нет прелестных, К которым некогда влекло. О солнце, ты ведь не устало... Подольше свет на землю лей. Как пламя прежде клокотало! Теперь ровнее и теплей. Тепло, волнами подымаясь, Так радостно крылит мне грудь,- Что, благодарно удивляясь, Боюсь на грудь свою взглянуть. Все кажется, что вот наружу Воочию зардеет ток, Как рдеет в утреннюю стужу Зимою русскою восток. 196 Еще волна, еще румянец... Раскройся, грудь! Сияй, сияй! О, теплых роз святой багрянец, Спокойный и тревожный рай! 1916 По-прежнему воздух душист и прост, По-нрежнему в небе повешен мост, Когда же кончится постылый пост? Когда же по-прежнему пойдем домой? Когда успокоимся, милый мой? Как жались мы тесно жалкой зимой! Как стыла и ныла покорная кровь! Как удивленно хмурилась бровь! И теплилась только наша любовь. Только и есть теперь одни мечты, Только и есть теперь Бог, да ты, Да маленький месяц с желтой высоты. Месяц квадратит книги да пол, Ты улыбнешься, опершись на стол... Какую сладкую пустыню я нашел! 1920 Это все про настоящее, дружок, Про теперешнее время говорю. С неба свесился охотничий рожок, У окна я, что на угольях горю,- Посмотреть бы на китайскую зарю, Выйти вместе на росистый на лужок, Чтобы ветер свежий щеки нам обжег! Медью блещет океанский пароход. Край далекий, новых путников встречай! Муравейником черно кишит народ, В фонарях пестрит диковинный Шанхай. Янтареет в завитках душистых чай... Розу неба чертит ласточек полет, Хрусталем дрожит дорожный table d'hote *. * Обеденный стол (фр.).- Ред. 197 |! Тучкой перистою плавятся мечты, Неподвижные, воздушны и легки, В тонком золоте дрожащей высоты, Словно заводи болотистой реки.- Теплота святой, невидимой руки Из приснившейся ведет нас пустоты К странным пристаням, где живы я, да ты. 1920 СМЕРТЬ В крещенски голубую прорубь Мелькнул души молочный голубь. Взволнённый, долгий сердца вздох, Его поймать успел ли Бог? Испуганною трясогузкой Прорыв перелетаю узкий. Своей шарахнусь черноты... Верчу глазами: где же ты? Зовет бывалое влеченье, Труда тяжеле облегченье. В летучем, без теней, огне Пустынно и привольно мне! 1917 Унылый дух отыди! Ты, праздность, улетай! И в здешней Фиваиде Найдем утешный край. Вы - дети не изгнанья! Прокликал Параклит И радостное зданье Построить нам велит. Пологие ступени К прозрачным воротам. Внизу что значат тени, Узнаешь зорко там. И зори, и зарницы,- Предвосхищенья слав,- 198 Зачем же сумрак снится, Сиянье отослав? Легчи мне душу, Отче, И окрыли персты: Ведь я же - Божий зодчий, Как приказал мне ты. 1916 II Фузий в блюдечке ФУЗИЙ В БЛЮДЕЧКЕ Сквозь чайный пар я вижу гору Фузий, На желтом небе золотой вулкан. Как блюдечко природу странно узит! Но новый трепет мелкой рябью дан. Как облаков продольных паутинки Пронзает солнце с муравьиный глаз, А птицы-рыбы, черные чаинки, Чертят лазури зыблемый топаз! Весенний мир вместится в малом мире: Запахнут миндали, затрубит рог, И весь залив, хоть будь он вдвое шире, Фарфоровый обнимет ободок. Но ветка неожиданной мимозы, Рассекши небеса, легла на них,- Так на страницах философской прозы Порою заблестит влюбленный стих. 1917 Далеки от родного шума Песчинки на башмаках. Фиалки в петлице у грума Пахнут о дальних лугах. 199 И в стриженой пыльной аллее, Вспоминая о вольном дне, Все предсмертное, все нежнее Лиловеют на синем сукне. 1914 Тени косыми углами Побежали на острова, Пахнет плохими духами Скошенная трава. Жар был с утра неистов, День, отдуваясь, лег. Компания лицеистов, Две дамы и котелок. Мелкая оспа пота - В тою нельзя целовать. Кому же кого охота В жаркую звать кровать? Тенор, толст и печален, Вздыхает: Я ждать устал! Над крышей дырявых купален Простенький месяц встал. 1914 Расцвели на зонтиках розы, А пахнут они fol arome... В такой день стихов от прозы Мы, право, не разберем. Синий, как хвост павлина, Шелковый медлит жакет, И с мостика вся долина - Королевски-сельский паркет. Удивленно обижены пчелы, Щегленок и чиж пристыжен, И вторят рулады фонолы Флиртовому поветрию жен. На теннисе лишь рубашки Мелко белеют вскачь, Будто лилии и ромашки Невидный бросают мяч. 1914 200 Всю тину вод приподнял сад, Как логовище бегемота, И летаргический каскад Чуть каплет в глохлые болота. Расставя лапы в небо, ель Картонно ветра ждет, но даром! Закатно-розовый кисель Ползет по торфяным угарам. Лягушке лень профлейтить квак, Лишь грузно шлепается в лужу, И не представить мне никак Вот тут рождественскую стужу. Не наше небо... нет. Иду Сквозь сетку липких паутинок... Всю эту мертвую страду И солнце, как жерло в аду, Индус в буддическом бреду Придумал, а не русский инок! 1914 ПЕЙЗАЖ ГОГЭНА Второй Тягостен вечер в Июле, Млеет морская медь... Красное дно кастрюли, Полно тебе блестеть! Спряталась паучиха. Облако складки мнет. Песок золотится тихо, Словно застывший мед. Винно-лиловые грозди Спустит небес лоза. В выси мохнатые гвозди Нам просверлят глаза. Густо алеют губы, Целуют, что овода. Хриплы пастушьи трубы, Блеют вразброд стада. Скатилась звезда лилово... В траве стрекозиный 1ром. Все для любви готово, Грузно качнулся паром. 1916 201 АНТИЧНАЯ ПЕЧАЛЬ Смолистый запах загородью тесен, В заливе сгинул зеленистый рог, И так задумчиво тяжеловесен В морские норы нереид нырок! Назойливо сладелая фиалка Свой запах тычет, как слепец костыль, И волны полые лениво-валко Переливают в пустоту бутыль. Чернильных рощ в лакричном небе ровно Ряды унылые во сне задумались. Сова в дупле протяжно воет, словно Взгрустнулось грекам о чухонском Юмале. 1917 МОРЕХОД НА СУШЕ Курятся, крутят рощ отроги, Синеются в сияньи дня, И стрелы летнего огня Так упоительно нестроги! Прозрачно розовеют пятки Проворных нимф на небесах. В курчавых скрытые лесах, Кукушки заиграли в прятки. И только снится иногда Шатанье накрененных палуб: Ведь путевых не надо жалоб, Коль суша под ногой тверда. 1917 БЕЛАЯ НОЧЬ Загоризонтное светило И звуков звучное отсутствие Зеркальной зеленью пронзило Остекленелое предчувствие. И дремлет медленная воля,- Секунды навсегда отстукала - Небесно-палевое поле - Подземного приемник купола, Глядит, невидящее око, В стоячем и прозрачном мреяньи. И только за небом, высоко, Дрожит эфирной жизни веянье. 1917 202 ПЕРСИДСКИЙ ВЕЧЕР Смотрю на зимние горы я: Как простые столы они просты. Разостлались ало-золотоперые По небу заревые хвосты. Взлетыш стада фазаньего, Хорасанских, шахских охот! Бог дает,- примем же дань Его, Как принимаем и день забот. Не плачь о тленном величии, Ширь глаза на шелковый блеск. Все трещотки и трубы птичьи Перецокает соловьиный треск! 19 П ХОДОВЕЦКИЙ Наверно, нежный Ходовецкий Гравировал мои мечты: И этот сад полунемецкий, И сельский дом, немного детский, И барбарисные кусты. Пролился дождь, воздушны мысли. Из окон рокот ровных гамм. Душа стремится (вдаль ли? ввысь ли?), А капли на листах повисли, И по карнизу птичий гам. Гроза стихает за холмами, Ей отвечает в роще рог, И дядя с круглыми очками Уж наклоняет над цветами В цветах невиданных шлафрок. И радуга, и мост, и всадник,- Все видится мне без конца: Как блещет мокрый палисадник, Как ловит на лугу лошадник Отбившегося жеребца. Кто приезжает? кто отбудет? Но мальчик вышел на крыльцо. Об ужине он позабудет, А теплый ветер долго будет Ласкать открытое лицо. 1916 203 Ill Дни и лица ПУШКИН Он жив! у всех душа нетленна, Но он особенно живет! Благоговейно и блаженно Вкушаем вечной жизни мед. Пленительны и полнозвучны, Текут родимые слова... Как наши выдумки докучны И новизна как не нова! Но в совершенства хладный камень Его черты нельзя замкнуть: Бежит, горя, летучий пламень, Взволнованно вздымая грудь. Он - жрец и он веселый малый, Пророк и страстный человек, Но в смене чувства небывалой К одной черте направлен бег. Москва и лик Петра победный, Деревня, Моцарт и Жуан, И мрачный Герман, Всадник Медный И наше солнце, наш туман! Романтик, классик, старый, новый? Он - Пушкин, и бессмертен он! К чему же школьные оковы Тому, кто сам себе закон? Из стран, откуда нет возврата, Через года он бросил мост, И если в нем признаем брата, Он не обидится: он - прост И он живой. Живая шутка Живит арапские уста, И смех, и звон, и прибаутка Влекут в бывалые места. Так полон голос милой жизни, Такою прелестью живим, Что слышим мы в печальной тризне Дыханье светлых именин. 1922 ГЕТЕ Я не брошу метафоре: Ты - выдумка дикаря Патагонца, Когда на памяти, в придворном шлафоре По Веймару разгуливало солнце. 204 Лучи свои спрятало в лысину И скромно назвалось Geheimrath'OM, Но ведь из сердца не выкинуть, Что он был лучезарным и великим братом. Кому же и быть тайным советником, Как не старому Вольфгангу Гете? Спрятавшись за орешником, На него почтительно указывают дети. Конечно, слабость: старческий розариум, Под семидесятилетним плащом Лизетта, Но все настоящее в немецкой жизни - лишь комментариум. Может быть, к одной только строке поэта. 1916 ЛЕРМОНТОВУ С одной мечтой в упрямом взоре, На Божьем свете не жилец, Ты сам - и Демон, и Печорин, И беглый, горестный чернец. Ты с малых лет стоял у двери, Твердя: Нет, нет, я ухожу. Стремясь и к первобытной вере И к романтичному ножу. К земле и людям равнодушен, Привязан к выбранной судьбе, Одной тоске своей послушен, Ты миру чужд, и мир - тебе. Ты страсть мечтал необычайной, Но ах, как прост о ней рассказ! Пленился ты Кавказа тайной,- Могилой стал тебе Кавказ. И Божьи радости мелькнули, Как сон, как снежная мятель... Ты выбираешь - что? две пули, Да пошловатую дуэль. Поклонник демонского жара, Ты детский вызов слал Творцу. Россия, милая Тамара, Не верь печальному певцу. В лазури бледной он узнает, Что был лишь начат долгий путь. Ведь часто и дитя кусает Кормящую его же грудь. 1916 205 САПУНОВУ Храня так весело, так вольно Закон святого ремесла, Ты плыл бездумно, плыл безбольно, Куда судьба тебя несла. Не знал, другая цель нужна ли, Как ярче сделать завиток, Но за тебя другие знали, Как скромный жребий твой высок. Всегда веселое горенье И строгость праздного мазка, То в пестроте уединенья, То в грусти шумной кабака. Всегда готов, под мышки ящик, Дворец раскрасить, иль подвал, Пока иной, без слов, заказчик От нас тебя не отозвал. Наверно знал ты, не гадая, Какой отмечен ты судьбой, Что нестерпимо голубая Кулиса красилась тобой. Сказал: Я не умею плавать И вот отплыл плохой пловец Туда, где уж сплетала слава Тебе лазоревый венец. 1914 Т. П. КАРСАВИНОЙ Полнеба в улице далекой Болото зорь заволокло, Лишь конькобежец одинокий Чертит озерное стекло. Капризны беглые зигзаги: Еще полет, один, другой... Как острием алмазной шпаги Прорезан вензель дорогой. В холодном зареве, не так ли, И Вы ведете свой узор, Когда в блистательном спектакле У Ваших ног - малейший взор? Вы - Коломбина, Саломея, Вы каждый раз уже не та, Но все яснее пламенея, Златится слово красота. 1914 206 ШВЕДСКИЕ ПЕРЧАТКИ Юр Юркуну Картины, лица - бегло-кратки, Влюбленный вздох, не страстный крик, Лишь запах замшевой перчатки, Да на футбольной на площадке Полудитя, полустарик. Как запах городских акаций Напомнит странно дальний луг, Так между пыльных декораций Мелькнет нам дядя Бонифаций, Как неизменный, детский друг. Пусть веег пудрой по уборным (О, дядя мудрый, не покинь!), Но с послушаньем непокорным Ты улыбнешься самым вздорным Из кукольнейших героинь. И надо всем, как ветер Вильны, Лукавства вешнего полет. Протрелит смех не слишком сильно, И на реснице вдруг умильно Слеза веселая блеснет. 1914 IV Св. Георгий Канта а А. М Кожебаткину Пеной Персеев конь у плоских приморий белеет, взмылясь... Георгий! Слепя, взлетает облаком снежным, окрылив Гермесов петаз 207 и медяные ноги... Георгий! Гаргарийских гор эхо Адонийски вторит серебра ударам, чешуи победитель, Георгий! Мыться ли вышла царева дочь? мыть ли белье, портомоя странная? В небе янтарном вздыбилась ночь. Загородь с моря плывет туманная. Как же окованной мыть порты? Цени гягчат твое тело нежное... В гулком безлюдьи морской черноты Плачет царевна, что чайка снежная. - Прощай, отец родимый, прощай, родная мать! По зелени любимой мне не дано гулять! И облака на небе не буду я следить: мне выпал горький жребий - за город смерть вкусить. Девичьего укора не слышать никогда. Вкушу, вторая Кора, гранатова плода. Рожденью Прозерпины весною дан возврат, а я, не знав кончины, схожу в печальный ад! Боги, во сие ли? Мерзкий выползок бездны на плоской мели, мирней свернувшейся рыбы блестит в полумраке чешуйчатой глыбой змей... Сонная слюна медленным ядом синеет меж редких зубов. Мягким, сетчатым задом подымая бескостный хребет, ползет, словно оставаясь на месте, 208 к обреченной невесте. Руки прикрыть не могут стыд, стоит, не в силах охать... По гаду похоть, не спеша, как обруч, проталкивается от головы к хвосту. Золотой разметался волос, испуганный голос по-девьи звенит в темноту: - Ты думаешь: я - Пасифая, любовница чудищ? Я - простая девушка, не знавшая мужьего ложа, почти без имени, даже не Андромеда! Ну что же! Жри меня,- жалкая в том победа! - Смерть разжалобить трудно, царевна, даже Орфею, а слова непонятны и чудны змею, как саранче паруса. Напрасно твоя коса золотом мреет, розою щеки млеют и забыла гвоздика свои лепестки на выгибе девьих уст,- гибель, костный хруст, пакостной мякоти чавканье, (ненавистный, думаешь, брак?) сопенье, хрип и храп, пенной вонь слюны, зубов щелк, и гибель, гибель, гибель волочет тебе враг! Вислое брюхо сосцато поднялось... - Ослепите, ослепите, боги, меня! Обратно возьмите ужасный разум! Где вы? где вы? где ты, Персей? Спите? Не слышите бедной девы?! Нагая, одна, скована... Разите разом, топором, 209 как овна. Скорей, Зевс, гром!!! Пепели, пепели! Как Семела, пускай пылаю, но не так подло, беззащитно, одиноко, как скот, дохну!!! - Мягко на грудь вскочила жаба - лягушечьи-нежная гада лапа... Пасти вихрь свистный близкой спицей колет ухо... Молчит, нос отвернув дальше от брюха. - В вечернем небе широкая птица реет,- верно, орел.- Между ног бесстыдно и склизко пополз к спине хвост... - О-о-о!!! Богов нет! Богинь нет! (Камнем эхо - нет!) Кто-нибудь, кто-нибудь! Небо, море, хлыньте, прикройте! Горе! Не дайте зверю! Гад, гад, гад! Проснитесь! Слушай, орел,- свидетель единственный, - я верю (гибель - залогом), верю: спустится витязь таинственный, он же меня спасет. Молюсь тебе, неведомый, зову тебя, незнаемый, спаси меня, трисолнечный, моря белого белый конник!!! Алилуйя, алилуйя, помилуй мя.- Глаза завела, замерла предсмертно и горько. 210 Жилы - что струны. Вдруг остановился ползучий холод. - Откраснела за мысом зорька - Смерть? Снова алеет твердь... (Сердце, как молот, кузнечным мехом: - тук!) разгорается свет сверху, не с горизонта, сильней, скоро брызнет смехом. Свету навстречу встает другая пена понта. Жизни... отлетавшей жизни вестник? - Герой моленый? Змей, деву оставив, пыхает на небо... Смотрят оба, как из мокрого гроба. Серебряной тучей трубчатый хвост закрывает янтарное небо (золотые павлины!) наверху раскинулись задние ноги, внизу копья длинная искра... быстро, кометой, пущенной с небесной горы, алмазной лавиной... шесть ног, грива, хвост, шлем, отрочий лик, одежды складки с шумом голубино-сладким прядают, прядают!.. Четыре копыта прямо врылись в песок. Всадник встал в стременах, юн и высок. На месте пустом, на небесное глядя тело (веря, не верит, не веря, верит), пророчески руки раскинув крестом, онемела. Ржанье - бою труба! золотой облак закрывает глаза, иногда разверзаясь молнией,- уши наполнены свистом, хрипом, 211 сопеньем диким, ржаньем, бряцаньем, лязгом. Тромбово, тромбово тарабанит копытом конь - Тра-ра - комкает, комкает узорной узды узел... Тра-ра! Стрел лёт - глаз взгляд. Радугой реет радостный рай, Трубит ангел в рожок тра-рай! И вот, словно вдребезги разбили все цепочки, подвески, звезды стеклянные, золотые, медные на рясном кадиле,- последний треск,- треснула бездна, лопнуло небо, и ящер отвалился, шатаясь, и набок лег спокойно, как мирно почивший пращур. - Не светлый ли облак тебя принес? - - Меня прислал Господь Христос. Послал Христос, тебя любя.- - Неужели Христос прекрасней тебя? - - Всего на свете прекрасней Христос, И Божий цвет - душистее роз.- - Там я - твой Гайя, где ты - мой Гай, В твой сокровенный пойду я рай! - - Там ты - моя Гайя, где я - твой Гай, В мой сокровенный вниди рай! - - Глаза твои, милый,- солнца мечи, Святой науке меня учи! Верной вере откройся ухо, Во имя Отца и Сына и Святого Духа! - - Верной вере открыто ухо Во имя Отца и Сына и Святого Духа! - 212 - Чистые души - Господу дань. Царевна сладчайшая, невестой встань! - - Бедная дева верой слаба, Вечно буду тебе раба! - Светлое, трисолнечного света зерцало, Ты, в котором благодать промерцала, Белый Георгий! Чудищ морских вечный победитель, Пленников бедных освободитель, Белый Георгий! Сладчайший Георгий, Победительнейший Георгий, Краснейший Георгий, Слава тебе! Троице Святой слава, Богородице Непорочной слава, Святому Георгию слава И царевне присновоспоминаемой слава. 1917 София Гностические стихотворения (1917-1918) СОФИЯ В золоченой утлой лодке По зеленому пространству, По лазури изумрудной Я ждала желанных странствий. И шафранно-алый парус Я поставила по ветру, У кормы я прикрепила Вешний пух пушистой вербы. На расплавленном просторе - Благостно и светозарно, 213 Но одна я в легкой лодке: Сестры, братья - все попарно. На престоле семистолбном Я, как яхонт, пламенела И хотеньем бесхотенным О Тебе, Христос, хотела! Говорила: Беззаконно Заковать законом душу, Самовольно ли, невольно ль, А запрет любви нарушу! Расковались, оборвались Златокованны цепочки... Неужель, Отец, не вспомнишь О своей любимой дочке? Солнце вверх летит, что мячик... Сердцем быстрым холодею... Ниже, ниже... видны горы... Тяжелею, тяжелею... Прорасту теперь травою, Запою водой нагорной, И немеркнущее тело Омрачу землею черной. Вот, дышу, жених, и помню Про селения благие, Я, распятая невеста, А зовут меня - София! БАЗИЛИД Даже лошади стали мне слонов огромней! Чепраки ассирийские давят Вспененных боков ущелья, Ужасен зубов оскал!.. И ливийских солдат веселье, Что трубой и горлами вождя славят, Тяжело мне. Как груз сплющенных скал. Я знаю, что был Гомер, Елена и павшая Троя. Герои Жрали и дрались, И по радуге боги спускались... Муза, музища Плоской ступней шагала, Говоря во все горло... Милая Музенька Пальчиком стерла Допотопные начала. Солнце, ты не гори: Это ужасно грубо, - Только зари, зари,- 214 Шепчут пересохшие губы,- Осенней зари полоской узенькой! Сегодня странный день. Конечно, я чужд суеверий, Но эта лиловая тень, Эти запертые двери! Куда деваться от зноя? Я бы себя утопил... (Смерть Антиноя!) Но ужасно далеко Нил. Здесь в саду Вырыть прудок! Будет не очень глубок, Но я к нему приду. Загородиться ото всего стеною! Жизнь, как легкий из ноздрей дымок, Голубок, Вдали мелькнувший. Неужели так и скажут: Умер? Я никогда не думал, Что улыбку променяю на смех и плач. Мне противны даже дети, Что слишком шумно бросают мяч. Я не боролся, Был слаб, Мои руки - плети, Как неграмотный раб Слушал набор напыщенных междометий. И вдруг Мимо воли, мимо желаний, Разверзся невиданных зданий Светозарный ряд, Из бледности пламя исторг. Глашатаем стал бородатый бродяга, И знание выше знаний, Чище любви любовь, Сила силы сильнейшая, Восторг,- Как шар, Кругло, круто. Кричаще, кипяще, Кудесно меня наполнили. Зон, Зон, Плэрома, Плэрома - Полнота, До домного до дома, До тронного до трона, До звона, громозвона Ширяй, души душа! Сила! Сила! Сила! Напряженные мышцы плети! Громче кричите, дети, 215 Красный бросая мяч! Узнал я и смех и плач! Что Гомер? Сильней лошадей, солдат, солнца, смерти и Нила, Семинебесных сфер Кристальная гармония меня оглушила. Тимпан, воркуй! Труба, играй! Вой, бей! Вихрь голубей! Орлов клекот! Стон лебедей! Дух, рей, вей, вей, Дверей Райских рай! Рай, рай! В руке у меня был полированный камень, Из него струился кровавый пламень, И грубо было нацарапано слово: ''А|3да|а?. ФАУСТИНА Серебристым рыба махнула хвостом, Звезда зажелтела в небе пустом - О, Фаустина! Все ближе маяк, темен и горд, Все тише вода плещет об борт - Тянется тина... Отбившийся сел на руль мотылек... Как день свиданья от нас далек! Тень Палатина! Ветром запах резеды принесло. В розовых брызгах мое весло. О, Фаустина! УЧИТЕЛЬ Разве по ристалищам бродят учители? Разве не живут они в безмятежной обители? (Голубой, голубой хитон!) Хотите ли воскресить меня, хотите ли Убить, уста, что покой похитили? (И никто не знает, откуда он.) Мало ли прошло дней, много ли С того, как его пальцы мои трогали? (Голубой, голубой хитон!) 216 С каких пор мудрецы причесываются, как щеголи? В желтом сияньи передо мной не дорога ли? (И никто не знает, откуда он.) Полированные прировняю ногти к ониксу - Ах, с жемчужною этот ворот пронизью... (Голубой, голубой хитон!) Казалось, весь цирк сверху донизу Навстречу новому вздрогнул Адонису. (И никто не знает, откуда он.) Из Вифинии донеслось дыхание, Ангельские прошелестели лобзания. Разве теперь весеннее солнцестояние? ШАГИ Твои шаги в затворенном саду И голос горлицы загорной: Я приду! Прямые гряды гиацинтов сладки! Но новый рой уж ищет новой матки, И режет свежую пастух дуду. В пророческом кружится дух бреду, Кадилами священной лихорадки, И шелестят в воздушном вихре схватки Твои шаги. Так верится в томительном аду, Что на пороге прах пустынь найду! Полы порфирные зеркально гладки... Несут все радуги и все разгадки Созревшему, прозрачному плоду Твои шаги. МУЧЕНИК Сумеречный, подозрительный час. Двусмысленны все слова, Круги плывут по воде! - Не святой ли это рассказ? Отчего же так горит голова, Чуя быть беде! Варварское и нежное имя,- Я не слыхал такого... Оно пахнет медом и хлебом... В великом Риме Не видали такого святого Под апостольским небом! 217 РЫБА Умильно сидеть возле Учительной руки! Рыбачат на плоском озере Еврейские рыбаки. Ползут облака снёгово - - Хлеба-то взяли? Эй! - Над заштопанным неводом Наклонился Андрей. Читаем в затворенной комнате, Сердце ждет чудес. Вспомни, сынок, вспомни Мелкий, песчаный лес. Золотые полотнища спущены (В сердце, в воде, в камыше?) Чем рассудку темней и гуще, Тем легче легкой душе. Отчего в доме ветрено? Отчего в ароматах соль? Отчего, будто в час смертный, Такая сладелая боль? Ползут облака снёгово... По полотнищу вверх глянь,- Играет серебряным неводом Голый Отрок, глаза - лань. Наклоняется, подымается, бегает, Круглится отрочески бедро. Рядом - солнце, от жара белое, Златодонное звонкое ведро. Поймай, поймай! Благовестия Самой немой из рыб. Брошусь сам в твои сети я, Воду веретеном взрыв! Белое, снеговое сияние Обвевает важно и шутя. Ты мне брат, возлюбленный и няня, Божественное Дитя. Спадает с глаз короста, Метелкой ее отмести. Неужели так детски просто Душу свою спасти? Все то же отцовское зало, - Во сне ли, или грежу я? - Мне на волосы с неба упала Золотая, рыбья чешуя. ГЕРМЕС Водителем душ, Гермесом, Ты перестал мне казаться, Распростились с болотистым адом 218 И стал ты юношей милым. Сядем Над желтым, вечерним Нилом. Ныряет двурогий месяц В сетке акаций. Твои щеки нежно пушисты, Не нагладиться вдосталь! - Чистым - все чисто,- Помнишь, сказал Апостол? В лугах заливных все темней, Твой рот вишня, я - воробей. В твоих губах не эхо ли На каждый поцелуй? Все лодочки уехали, Мой милый, не тоскуй. Все лодочки уехали Туда, далеко, вдаль! Одежда нам помеха ли? Ужаль, ужаль, ужаль! Но отчего этот синий свет? Отчего этот знак на лбу? Маленькие у ног трещоткой раскрылись крылья. Где ты? здесь ли? нет? Ужаса Связал меня узел, Напало бессилье... Снова дремлю в гробу.. Снова бледная лужица (Выведи, выведи, водитель мой!) Чахлый и томный лес... (Ветер все лодки гонит домой) Гермес, Гермес, Гермес! VI Стихи об Италии (1919-1920) Т М Персиц ПЯТЬ Веслом по-прежнему причаль! Не в Остии ли фонари? Какая чахлая печаль В разливах розовой зари! А память сердцу все: Гори! 219 Что ты, кормщик, смотришь с вышки? Берег близок уж совсем. Мы без карт и без систем Все плывем без передышки. Лишь предательские мышки С обреченных прочь трирем. Горит душа; горя, дрожит .. И ждет, что стукнет кто-то в дверь И луч зеленый побежит, Как и теперь, как и теперь... А память шепчет: Друг, поверь. Лунный столб в воде дробится, Пусто шарит по кустам. , Кто запекшимся устам Из криницы даст напиться? Пролетает грузно птица... Мы увидимся лишь там! . Я верю: день благословен! Налей мне масла из лампад! Какой молочный, сладкий плен! О, мед несбывшихся услад! А память мне: Господень сад! Как болотисты равнины! Вьется пенье вдалеке... В вечной памяти реке То поминки, иль крестины? Слышу руку Фаустины В помертвелой я руке... Господень сад, великий Рим, К тебе вернусь опять! К тебе мы, странники, горим, Горим себя распять!.. А эхо шепчет: Пять! ОЗЕРО НЕМИ Занереидил ирис Неми, Смарагдным градом прянет рай, Но о надежде, не измене, Зелено-серый серп, играй. И словно лунный луч лукавы, (Твой петел, Петр, еще не стих!) Плывут гадательные славы В пленительных полях твоих. 220 Сребристый стелет лен Селена По влажным, топистым лугам.. Светло-болотистого плена Тяжелый кружит фимиам. Под кипарисами бездомно Белеют мрамором гроба. Италия! - темно и томно Поет далекая труба. СНЫ - Спишь ли? - Сплю; а ты? - Молчи! - Что там видно с каланчи? - Византийская парча Ниспадает со плеча. - Слышишь? - Сквозь густую лень Звонко белый ржет олень. И зелена, и вольна, Мнет волокна льна волна! - Видишь? - вижу: вымпела Нам мадонна привела. Корабли, корабли Из далекой из земли! На высокое крыльцо Покажи свое лицо. Чтоб сподобиться венца, Удостоиться конца, Золотое брось кольцо. СВ. МАРКО Морское марево, Золотое зарево, Крась жарко Узор глыб! Святой Марко, Святой Марко, Пошли рыб! ТРАЗИМЕНСКИЕ ТРОСТНИКИ Затрепещут тразименские тростники, затрепещут, Как изменники, Что болтливую болтовню разболтали У реки О гибели прекрасной богини, Не о смешной Мидасовых ушей тайне. В стоячей тине Они не знали, 221 Что румяная спит Фетида, Не мертва, но покоится дремотно, Ожидая золотого востока. Мужественная дева воспрянет, Протрет лавандовые очи, Удивленно и зорко глянет Сивиллой великого Буонаротта, (Не напрасны были поруки!) И озеро багряных поражений Римскую медь воротит, И трепетуны-тростники болтушки Умолкнут При возврате родимого солнца. ВЕНЕЦИЯ Обезьяна распростерла Побрякушку над Ридотто, Кристалличной сонатиной Стонет дьявол из Казотта. Синьорина, что случилось? Отчего вы так надуты? Рассмешитесь: словно гуси, Выступают две бауты. Надушенные сонеты, Мадригалы, триолеты, Как из рога изобилья Упадут к ногам Нинеты... А Нинета в треуголке С вырезным, лимонным лифом - Обещая и лукавя, Смотрит выдуманным мифом. Словно Тьеполо расплавил Теплым облаком атласы... На террасе Клеопатры Золотеют ананасы. Кофей стынет, тонкий месяц В небе лодочкой ныряет, Под стрекозьи серенады Сердце легкое зевает. Треск цехинов, смех проезжих, Трепет свечки нагоревшей. Не бренча стряхает полночь Блестки с шали надоевшей. Молоточки бьют часочки... Нина - розочка, не роза... И секретно, и любовно Тараторит Чимароза. 222 ЭНЕЙ Нагая юность с Зеркалом в руке Зеленые заливы отражает, Недвижной пикой змея поражает Золотокудрый рыцарь вдалеке. И медью пышат римские законы В дымах прощальных пламенной Дидоны. Какие пристани, Эней, Эней, Найдешь ты взором пристально-прилежным? С каким товарищем, бродягой нежным, Взмутишь голубизну седых морей? Забудешь ты пылающую Трою И скажешь: Город на крови построю. Всегда ограда - кровь, свобода - зверь. Ты - властелин, так запасись уздою, Железною ведешься ты звездою, Но до конца звезде своей поверь. Смотри, как просты и квадратны лица,- Вскормила их в горах твоя волчица. И обречен неколебимой доле, Мечта бездомников - домашний гусь, (Когда, о родичи, я к вам вернусь?) Хранит новорожденный Капитолий. Пожатье загрубелых в битве рук Сильней пурпурных с подписью порук. Спинной хребет согнулся и ослаб Над грудой чужеземного богатства,- Воспоминание мужского братства В глазах тиранов, юношей и пап. И в распыленном золоте тумана Звучит трубой лучистой: Pax romana. АМУР И НЕВИННОСТЬ Аллегория со свадебного сундука Невинность: Амур: Не учи в ручей подругу Ловить радуги дугу! По зеленому по лугу Я бегу, бегу, бегу! Охотник, метко целю в дичь, Стрелок крылатый я. Откуда ты, куда бежишь,- Ты все равно - моя. 223 Невинность: Ты ль меня предашь испугу? Не поддамся хвастуну. Ты - стрелок, а я кольчугу - Свои косы протяну. Амур: Бесцельно убегаешь стрел. Плетешь по-детски речь. Никто не мог, никто не смел От стрел себя сберечь. Невинность: Свой букварь забросил школьник, Мух пугает по лесам. Ах, как страшно, ах, как больно! Не бежать ли вздумал сам? Амур: Пряма стрела, натянут лук, Кручена тетива. Не убежишь желанных рук, Помнется мурава. Невинность: Мой младенец просит соски? Подбородок не колюч. Сундучка красивы доски, Но прибрать - задача - ключ. Амур: Замкнешь - я отомкну замок, Бежишь - я нагоню,- Ведь снег противиться не мог Весеннему огню. Невинность: Оступилась, ах, упала! Закружился луг пестро. Сладко радугу поймала В золоченое ведро. АССИЗИ Месяц молочный спустился так низко, Словно рукой его можно достать. Цветики милые брата Франциска, Где же вам иначе расцветать? Умбрия, матерь задумчивых далей, Ангелы лучшей страны не видали. В говоре птичьем - высокие вести, В небе разводы павлинья пера. Верится вновь вечеровой невесте Тень Благовещенья в те вечера. Лепет легчайший - Господне веленье Льется в разнеженном благоволеньи. 224 На ночь ларьки запирают торговцы, Сонно трубит с холма пастух, Блея, бредут запыленные овцы, Розовый час, золотея, потух. Тонко и редко поет колокольня: В небе привольнее, в небе безбольней. Сестры сребристые, быстрые реки, В лодке зеленой сестрица луна, Кто вас узнал, не забудет вовеки,- Вечным томленьем душа полна. Сердцу приснилось преддверие рая,- Родина всем умиленным вторая! РАВЕННА Меж сосен сонная Равенна, О, черный, золоченый сон! Ты и блаженна, и нетленна, Как византийский небосклон. С вечерних гор далекий звон Благовестит: Благословенна. М Кузмин Зарница отшумевшей мощи, Еле колеблемая медь, Ты бережешь святые мощи, Чтоб дольше, дольше не мертветь, И ветер медлит прошуметь В раздолиях прибрежной рощи. Изгнанница, открыла двери, Дала изгнанникам приют, И строфы Данте Алигьери О славном времени поют, Когда вились поверх кают Аллегорические звери. Восторженного патриота Загробная вернет ли тень? Забыта пестрая забота, Лениво проплывает день, На побледневшую ступень Легла прозрачная дремота. Не умерли, но жить устали, И ждет умолкнувший амвон, Что пробудившихся Италии Завеет вещий аквилон, И строго ступят из икон Аполлинарий и Виталий. 225 Мою любовь, мои томленья В тебе мне легче вспоминать, Пусть глубже, глуше что ни день я В пучине должен утопать,- К тебе, о золотая мать, Прильну в минуту воскресенья! ИТАЛИЯ Ворожея зыбей зеленых, О, первозданная краса, В какую сеть твоя коса Паломников влечет спасенных, Вновь умиленных, Вновь влюбленных В твои былые чудеса? Твой рокот заревой, сирена, В янтарной роще Гесперид Вновь мореходам говорит: Забудьте, други, косность тлена. Вдали от плена Лепечет пена И золото богов горит. Ладья безвольная пристала К костру неопалимых слав. И пениться струя устав, У ног богини замолчала. Легко и зло Вонзилось жало Твоих пленительных отрав. Ежеминутно умирая, Увижу ль, беглый Арион, Твой важный и воздушный сон, Италия, о мать вторая? Внемлю я, тая, Любовь святая, Далеким зовам влажных лон. Сонамбулически застыли Полуоткрытые глаза... - Гудит подземная гроза, И крылья сердца глухо взвыли,- И вдруг: не ты ли? В лазурной пыли - Отяжеленная лоза. VII Сны АДАМ Я Н Блоху В осеннем кабинете Так пусто и бедно, И радужно на свете Дробясь, горит окно. Под колпаком стеклянным Игрушка там видна: За огражденьем странным Мужчина и жена. У них есть ручки, ножки, Сосочки на груди, Вокруг летают мошки, Дубочек посреди. Выводит свет, уводит Пигмейская заря, И голый франтик ходит С осанкою царя. Жена льняные косы, Что куколка, плетет, А бабочки и осы Танцуют хоровод. Из-за опушки козы Подходят, не страшась, И маленькие розы Румяно вяжут вязь. Тут, опершись на кочку, Устало муж прилег, А на стволе дубочка Пред дамой - червячок. Их разговор не слышен, Но жар у ней в глазах,- Вдруг золотист и пышен Круглится плод в руках. Готова на уступки... Как любопытен вкус! Блеснули мелко зубки... О, кожицы надкус! Колебля звонко колбу, Как пузырек рекой, Адам ударил по лбу Малюсенькой рукой! - Ах, Ева, Ева, Ева! О, искуситель змей! Страшись Иеговы гнева, Из фиги фартук шей! - Шипящим тут зигзагом 227 Вдруг фосфор взлиловел... И расчертился магом Очерченный предел. Сине плывут осколки, Корежится листва... От дыма книги, полки Ты различишь едва... Стеклом хрусталят стоны, Как стон, хрустит стекло... Все - небо, эмбрионы Канавкой утекло. По-прежнему червонцем Играет край багет, Пылится острым солнцем Осенний кабинет. Духами нежно веет Невысохший флакон... Вдали хрустально реет Протяжный, тонкий стон. О, маленькие душки! А мы, а мы, а мы?! Летучие игрушки Непробужденной тьмы. ОЗЕРО Е И Блох В душе журавлино просто, Чаша налита молоком сверх меры... Вдоль плоских полотнищ реки Ломко стоят тростники Выше лошадиного роста, Шурша как из бус портьеры. Месяц (всегда этот месяц!) повис Рожками вниз, Как таинственный мага брелок... Все кажется, где-то караулит - лежит (В траве, за стволами ракит?) Стрелок. Подхожу к самой воде... Это - длинное озеро, не река. Розовые, голубые лужицы. Ястреб медленно кружится, И лоб трет рука: Где, где? Лодка, привязанная слабо, Тихонько скрипит уключинами. Птицы улетели в гнезда. Одиноко свирелит жаба. Милыми глазами замученными Лиловеют звезды. 228 Кажется, никогда не пропоет почтовый рожок, Никогда не поднимется пыль, Мимо никакой не лежит дороги. И болотный лужок Ничьи не топтали ноги. Прозрачный, фиалковый сон, Жидкого фосфора мреянье, Веянье Невечернего света Топит зарей небосклон. Тростник все реже, Все ниже. Где же, где же, Я все это видел? Журавлино в сердце просто, Мысли так покорно кротки, Предо мной стоит подросток В голубой косоворотке. Высоко застегнут ворот, И худые ноги босы... Сон мой сладостно распорот Взглядом глаз его раскосых. За покатыми плечами Золоченый самострел, Неуместными речами Дух смущаться не посмел. Молча на него смотрел, А закат едва горел За озерными холмами. Наконец Будто не он, А воздух Звонким альтом Колеблясь побежал: Червонный чернец Ответа ждал О том, Где венец, Где отдых? Я - встречный отрок, Меня не минуешь, Но не здесь, а там Все узнаешь О чуде, О том, где обетный край. Я молчал, Все молчало, При лиловой звезде, Но сердце дрожало: 229 - Где? Косил, косил Неподвижно зеленым глазом... - Там живут блаженные люди! И указал (Вдруг такою желанною, Что только бы ее целовать, Целовать и плакать) Рукою На еле освещенный зарею На далеком холме Красный, кирпичный сарай. 7920 ПЕЩНОЙ ОТРОК Дай вспомнить, Боже! научи Узреть нетленными очами, Как отрок в огненной печи Цветет аврорными лучами. Эфир дрожащий, что роса, Повис воронкою воздушной, И ангельские голоса В душе свиваются послушной. Пади, Ваал! пади, Ваал! Расплавленною- медью тресни! Лугов прохладных я искал - Но жгучий луг - еще прелестней. Огонь мой пламенную печь В озерную остудит влагу. На уголья велишь мне лечь - На розы росные возлягу. Чем гуще дымы - легче дух, Оковы - призрачны и лживы. И рухнет идол, слеп и глух, А отроки пещные живы. 1921 РОЖДЕНИЕ ЭРОСА О. Н. Арбениной Пурпуровые паруса Курчаво стали в сизых тучах, И бирюзово полоса Тускнеет на зеленых кручах, В тяжелых островах плавучих Зеркально млеют небеса. Предлунная в траве роса Туманит струи вод текучих. 230 Поет таинственно звезда Над влажным следом каравана, Ложится важно борода На сумеречный блеск кафтана, Дыханье дальнего Ливана Несет угасшая вода, Полумерцая иногда Восточным сотом Гюлистана. Кофейноокий эфиоп В дуге дикарской самострела, Склонив к кормилу плоский лоб, К безвестному ведет пределу. Крестом искривленное тело, Стройней гигантских антилоп, Заране видя тщетным гроб, Пророчески окаменело. Загадочно в витом браслете Смуглеет тусклый амулет. (Кто этот юноша, кто третий?) Шестнадцать ли жасминных лет Оставили весенний след В полете медленных столетий? Предмет влюбленных междометий, Смущенный выслушай привет. Какая спутница, какая, Тяжелый ладан рассекая, Лазурно-острыми лучами, Как бы нездешними мечами, Из запредельных сонных стран Ведет плавучий караван? Линцей, Линцей! Глаза - цепи! Не в ту сторону цель взор. Пусто... Синие степи... Корабельщики всей шири, четыре стороны горизонта соединяет понта простор! Остри зренье, Жмурь, жмурь веки! - (зрачок-лгун) ни бурь, 231 ни лагун, ни зарева (виденье, виденье, зачем тебе реки?) не надо видеть,- Все - марево! Чу,- пенье! Медвяный сирен глас! Круги пошли в сердце... Смотри, слухом прозревший! Настал час... Тише, тише Чудо рожденье! Медвяный сирен глас: Чудо рожденье! заря розовеет, В хаосе близко дыханье Творца, Жидкий янтарь, золотея, густеет, Смирной прохладною благостно веет Роза венца! Эрос! Слезы стекают священного воска, Чадно курится святой фитиль, Затрепетала от ветра березка, Падает храмина плавно и плоско, Вспенилась пыль. Эрос! Лоно зеленое пламенно взрыто, Вихрем спускается на море рай, Радужной влагой рожденье повито, О, белоногая, о, Афродита, Сладостно тай! Эрос! Скок высокий, Эрос, Эрос! Пляс стеклянный, райский скок! Отрок вечный, Эрос, Эрос, Лет божественный высок! В розе, в радуге рожденье, В пене брызг плескучий рай, В вещий час уединенья, Гость весенний, заиграй. По сердцам, едва касаясь, Ты летишь, летишь, летишь! И свиваясь, развиваясь, Голубую взрежешь тишь. Все наяды, ореады И дриады вслед тебе, Не обманчивы отрады, Розы брошены судьбе. 232 Танец водит караваны, Хороводит ход планет. Как цветут святые раны! Смерть от бога - слаще нет! Эрос, всех богов юнейший И старейший всех богов, Эрос, ты - коваль нежнейший, Раскователь всех оков. Отрок, прежде века рожденный, ныне рождается! Отрок, прежде хаоса зачатый, зачинается! Все, что конченным снилось до века, ввек не кончается! 1920 I Стихи об искусстве Косые соответствия В пространство бросить Зеркальных сфер,- Безумные параболы, Звеня, взвивают Побег стеблей. Зодиакальным племенем Поля пылают, Кипит эфир, Но все пересечения Чертеж выводят Недвижных букв Имени твоего! Как девушки о женихах мечтают, Мы об искусстве говорим с тобой. О, журавлей таинственная стая! Живых полетов стройный перебой! Обручена Христу Екатерина, И бьется в двух сердцах душа одна. От щек румянец ветреный отхлынет, И загораются глаза до дна. Крылато сбивчивое лепетанье, Почти невысказанное люблю. Какое же влюбленное свиданье С такими вечерами я сравню! 1921 237 Невнятен смысл твоих велений: Молиться ль, проклинать, бороться ли Велишь мне, непонятный гений? Родник скудеет, скуп и мал, И скороход Беноццо Гоццоли В дремучих дебрях задремал. Холмы темны медяной тучей. Смотри: я стройных струн не трогаю. Твой взор, пророчески летучий, Закрыт, крылатых струй не льет, Не манит майскою дорогою Опережать Гермесов лет. Не ржут стреноженные кони, Раскинулись, дряхлея, воины... Держи отверстыми ладони! Красна воскресная весна, Но рощи тьмы не удостоены Взыграть, воспрянув ото сна. Жених не назначает часа, Не соблазняйся промедлением, Лови чрез лед призывы гласа, Елеем напоен твой лен, И распростясь с ленивым млением, Воскреснешь, волен и влюблен. 1921 Легче пламени, молока нежней, Румянцем зари рдяно играя, Отрок ринется с золотых сеней. Раскаты в кудрях раева грая. Мудрый мужеством, слепотой стрелец, Когда ты без крыл в горницу внидешь, Бельма падают, замерцал венец, Земли неземной зелени видишь. В шуме вихревом, в осияньи лат,- Все тот же гонец воли вельможной! Память пазухи! Откровений клад! Плывите, дымы прихоти ложной! Царь венчается, вспоминает гость, Пришлец опочил, строятся кущи! Всесожжение! возликует кость, А кровь все поет глуше и гуще. Декабрь 1921 238 ИСКУССТВО Туман и майскую росу Сберу я в плотные полотна. Закупорив в сосудец плотно, До света в дом свой отнесу. Созвездья благостно горят, Указанные в Зодиаке, Планеты заключают браки, Оберегая мой обряд. Вот жизни горькой и живой Истлевшее беру растенье. Клокочет вещее кипенье... Пылай, союзник огневой! Все, что от смерти, ляг на дно. (В колодце ль видны звезды, в небе ль?) Былой лозы прозрачный стебель Мне снова вывести дано. Кора и розоватый цвет,- Все восстановлено из праха. Кто тленного не знает страха, Тому уничтоженья нет. Промчится ль ветра буйный конь,- Верхушки легкой не качает. Весна нездешняя венчает Главу, коль жив святой огонь. Май 1921 МУЗА В глухие воды бросив невод, Под вещий лепет темных лип, Глядит задумчивая дева На чешую волшебных рыб. То в упоении зверином Свивают алые хвосты, То выплывут аквамарином, Легки, прозрачны и просты. Восторженно не разумея Плодов запечатленных вод, Все ждет, что голова Орфея Златистой розою всплывет. Февраль 1922 В раскосый блеск зеркал забросив сети, Склонился я к заре зеленоватой, Слежу узор едва заметной зыби,- Лунатик золотеющих озер! 239 Как кровь сочится под целебной ватой, Яснеет отрок на гранитной глыбе, И мглой истомною в медвяном лете Пророчески подернут сизый взор. Живи, Недвижный! затрепещут веки, К ладоням нежным жадно припадаю, Томление любви неутолимой Небесный спутник мой да утолит. Не вспоминаю я и не гадаю,- Полет мгновений, легкий и любимый, Вдруг останавливаешь ты навеки Роскошеством юнеющих ланит. Апрель 1922 МУЗЫКА Тебя я обнимаю,- И радуга к реке, И облака пылают На Божеской руке. Смеешься,- дождь на солнце, Росится резеда, Ресницею лукавит Лиловая звезда. Расколотой кометой Фиглярит Фигаро. Таинственно и внятно Моцартово Таро. Летейское блаженство В тромбонах сладко спит, Скрипичным перелеском Звенит смолистый скит. Какие бросит тени В пространство милый взгляд? Не знаешь? и не надо Смотреть, мой друг, назад. Чье сердце засияло На синем, синем Si? Задумчиво внимает Небывший Дебюсси. Май 1922 * * * О. А. Глебовой-Судейкиной А это - хулиганская,- сказала Приятельница милая, стараясь Ослабленному голосу придать 240 Весь дикий романтизм полночных рек, Все удальство, любовь и безнадежность, Весь горький хмель трагических свиданий. И дальний клекот слушали, потупясь, Тут романист, поэт и композитор, А тюлевая ночь в окне дремала, И было тихо, как в монастыре. Мы на лодочке катались... Вспомни, что было! Не гребли, а целовались... Наверно забыла. Три дня ходил я вне себя, Тоскуя, плача и любя, И наконец четвертый день Знакомую принес мне лень, Предчувствие иных дремот, j Дыхание иных высот. И думал я: Взволненный стих, Пронзив меня, пронзит других,- Пронзив других, спасет меня, Тоску покоем заменя. И я решил, Мне было подсказано: Взять старую географию России И перечислить (Всякий перечень гипнотизирует И уносит воображение в необъятное) Все губернии, города, Села и веси, Какими сохранила их Русская память. Костромская, Ярославская, Нижегородская, Казанская, Владимирская, Московская, Смоленская, Псковская. Вдруг остановка, Провинциально роковая поза И набекрень нашлепнутый картуз. Вспомни, что было! Все вспомнят, даже те, которым помнить То нечего, начнут вздыхать невольно, Что не живет для них воспоминанье. Второй волною Перечислить Хотелось мне угодников И местные святыни, Каких изображают На старых образах, Двумя, тремя и четырьмя рядами. 241 Молебные руки, Очи горе,- Китежа звуки В зимней заре. Печора, Кремль, леса и Соловки И Коневец Корельский, синий Сэров, Дрозды, лисицы, отроки, князья, И только русская юродивых семья, И деревенский круг богомолений. Когда же ослабнет Этот прилив, Плывет неистощимо Другой, запретный, Без крестных ходов, Б?з колоколов, Без патриархов... Дымятся срубы, тундры без дорог, До Выга не добраться полицейским. Подпольники, хлысты и бегуны И в дальних плавнях заживо могилы, Отверженная, пресвятая рать Свободного и Божеского Духа! И этот рой поблек, И этот пропал, Но еще далек Девятый вал. Как будет страшен, О, как велик, Средь голых пашен Новый родник! Опять остановка, И заманчиво Со всею прелестью Прежнего счастья, Казалось бы, невозвратного, Но и лично, и обще, И духовно, и житейски, В надежде неискоренимой Возвратимого - Наверно забыла? Господи, разве возможно? Сердце, ум, Руки, ноги, Губы, глаза, Все существо Закричит: Ану, забуду Тебя? 242 И тогда (Неожиданно и смело) Преподнести Страницы из Всего Петербурга Хотя бы за 1913 год - Торговые дома, Оптовые, особенно: Кожевенные, шорные, Рыбные, колбасные, Мануфактуры, писчебумажные, Кондитерские, хлебопекарни,- Какое-то библейское изобилие,- Где это? Мучная биржа, Сало, лес, веревки, ворвань... Еще, еще поддать... Ярмарки... там В Нижнем, контракты, другие... Пароходства... Волга! Подумайте, Волга! Где не только (поверьте) И есть, Что Стенькин утес. И этим Самым житейским, Но и самым близким До конца растерзав, Кончить вдруг лирически Обрывками русского быта И русской природы: Яблочные сады, шубка, луга, Пчельник, серые широкие глаза, Оттепель, санки, отцовский дом, Березовые рощи, да покосы кругом. Так будет хорошо. Как бусы нанизать на нить И слушателей тем пронзить. Но вышло все совсем не такИ сам попался я впросак, И яд мне оказался нов Моих же выдумок и слов. Стал вспоминать я, например, Что были вёсны, был Альбер, Что жизнь была на жизнь похожа, Что были Вы и я моложе, Теперь же все мечты бесцельны, А песенка живет отдельно, И, верно, плоховат поэт, Коль со стихами сладу нет. I 1922 \ 243 А. Радловой Серым тянутся тени роем, В дверь стучат нежеланно гости, Шепчут: Плотью какой покроем Мы прозрачные наши кости? В вихре бледном - темно и глухо, Вздрогнут трупы при трубном зове... Кто вдохнет в нас дыханье духа? Кто нагонит горячей крови? Вот кровь - она моя и настоящая! И семя, и любовь - они не призрачны. Безглазое я вам дарую зрение И жизнь живую и неистощимую. Слепое племя, вам дано приблизиться, Давно истлевшие и нерожденные, Идите, даже не существовавшие, Без родины, без века, без названия. Все страны, все года, Мужчины, женщины, Старцы, и дети, Прославленные и неизвестные, Македонский герой, Гимназист, даже не застрелившийся, Люди с метриками, С прочным местом на кладбище, И легкие эмбрионы, Причудливая мозговых частиц Поросль... И русский мальчик, Что в Угличе зарезан, Ты, Митенька, Живи, расти и бегай! Выпейте священной крови! Новый Живоносный Источник - сердце. Живое, не метафорическое, сердце, По всем законам Боговой анатомии созданное, Каждым ударом свой конец приближающее, Дающее, Берущее, Пьющее, Напояющее, Жертва и жертвоприноситель, Умирающий воскреситель, Чуда чудотворец чающий, Таинственное, божественное, Слабое, родное, простейшее Сердце! Июнь 1922 244 КОЛОДЕЦ В степи ковыленной Забыты истоки, Томится малиной Напрасно закат. В бесплодных покосах Забродит ребенок, Ореховый посох Прострет, златоокий,- Ручьится, уж тонок, Живительный клад. Клокочет глубоко И пенье, и плески,- В живом перелеске Апрельский раскат. И чудеснее Божьих молний Сухую грудь мнимых неродиц Подземным молоком полнит Любви артезианский колодец. Май 1922 Шелестом желтого шелка, Венерина аниса (медь - ей металл) волною, искрой розоватой, радужным колесом, двойника поступью, арф бурными струнами, ласковым, словно телефонной вуалью пониженным, голосом, синей в спине льдиной, (пить! пить! пилит) твоими глазами, янтарным на солнце пропеллером и розой (не забуду!) розой! реет, мечется, шепчет, пророчит неуловимая, слепая... Сплю, ем, Хожу, целую... Ни времени, ни дня, ни часа 245 (разве ты - зубной врач?) неизвестно. Муза, муза! Золотое перо (не фазанье, видишь, не фазанье) обронено. Раздробленное - один лишь Бог цел! Безумное - отъемлет ум Дух! Непонятное - летучий Сфинкс - взор! Целительное - зеркальных сфер звук! Муза! Муза! - Я - не муза, я - орешина, Посошок я вещий, отрочий. Я и днем, и легкой полночью К золотой ладье привешена. Медоносной вьюсь я мушкою, Пеленой стелюсь я снежною. И не кличь летунью нежную Ни женой ты, ни подружкою. Обернись,- и я соседкою. Любишь? сердце сладко плавится, И плывет, ликует, славится, Распростясь с постылой клеткою. Май 1922 Поля, полольщица, поли! Дева, полотнища полощи! Изида, Озириса ищи! Пламень, плевелы пепели! Ты, мельница, стучи, стучи,- Перемели в муку мечи! Жница ли, подземная ль царица В лунном Ниле собирает рожь? У плотин пора остановиться,- Руку затонувшую найдешь, А плечо в другом поймаешь месте, Уши в третьем... Спину и бедро... Но всего трудней найти невесте Залежей живительных ядро. Изида, Озириса ищи! Дева, полотнища полощи! Куски разрубленные вместе слагает. Адонис, Адонис загробных высот! 246 Душа-ворожея божественно знает, Что медом наполнен оплаканный сот. И бродит, и водит серебряным бреднем... Все яви во сне мои, сны наяву! Но сердце, Психея, найдешь ты последним, И в грудь мою вложишь, и я оживу. Пламень, плевелы пепели! Поля, полольщица, поли! В раздробленьи умирает, Целым тело оживает... Как Изида, ночью бродим, По частям его находим, Опаляем, омываем, Сердце новое влагаем. Ты, мельница, стучи, стучи,- Перемели в муку мечи! В теле умрет - живет! Что не живет - живет! Радугой сфер живет! Зеркалом солнц живет! Богом святым живет! Плотью иной живет Целостной жизни плод! 1922 II Песни о душе По черной радуге мушиного крыла Бессмертье щедрое душа моя открыла. Напрасно кружится немолчная пчела,- От праздничных молитв меня не отучила. Медлительно плыву от плавней влажных снов. Родные пастбища впервые вижу снова, И прежний ветерок пленителен и нов. Сквозь сумрачный узор синё яснит основа. 247 I I В слезах расплавился злаченый небосклон, Выздоровления не вычерпано лоно. Средь небывалых рощ сияет Геликон, И нежной розой зорь аврорится икона! 1921 Вот барышня под белою березой, Не барышня, а панна золотая,- Бирюзовато тянет шелковинку. Но задремала, крестики считая, С колен скользнула на траву ширинка, Заголубела недошитой розой. Заносчиво, как молодой гусарик, Что кунтушем в мазурке размахался, Нагой Амур широкими крылами В ленивом меде неба распластался, Остановясь, душа моя, над нами,- И по ресницам спящую ударил. Как встрепенулась, как захлопотала! Шелка, шитье, ширинку,- все хватает, А в золотом зрачке зарделась слава, И пятки розоватые мелькают. И вдруг на полотне - пожар и травы, Корабль и конница, залив и залы. Я думал: Вышьешь о своем коханном! Она в ответ: Во всем - его дыханье! От ласки милого я пробудилась И принялась за Божье вышиванье, Но и во сне о нем же сердце билось,- О мальчике минутном и желанном. 1921 Врезанные в песок заливы - кривы и плоски; С неба ускакала закатная конница, ивы, березки - тощи. Бежит, бежит, бежит девочка вдоль рощи: 248 то наклонится, то выгнется, словно мяч бросая; треплется голубая ленточка, дрожит, а сама босая. Глаза - птичьи, на висках кисточкой румянец... Померанец желтеет в осеннем величьи... Скоро ночь схимница махнет манатьей на море, совсем не античной. Дело не в мраморе, не в трубе зычной, во вдовьей пазухе, материнской утробе, теплой могиле. Просили обе: внучка и бабушка (она - добрая, старая все знает) зорьке ясной подождать, до лесочка добежать, но курочка рябушка улетела, в лугах потемнело... Домой! - кричат за рекой. Девочка все бежит, бежит, глупая. Пробежала полсотни лет, а конца нет. Сердце еле бьется. Наверху в темноте поется сладко пленительно, утешительно: - Тирли, тирлинда! я - Психея. Тирли-то-то, тирли-то-то. Я пестрых крыльев не имею, Но не поймал меня никто! Тирли-то-то! Полно бегать, мышонок мой! Из-за реки уж кричат: Домой! 1921 249 ЛЮБОВЬ Любовь, о подружка тела, Ты жаворонком взлетела, И благостна, и смела, Что Божеская стрела. Теперь только песня льется, Все вьется вокруг колодца. Кто раз увидал отца, Тот радостен до конца. Сонливые тени глуше... Восторгом острятся уши, И к телу летит душа, Жасмином небес дыша. 1922 АРИАДНА У платана тень прохладна, Тесны терема князей,- Ариадна, Ариадна, Уплывает твой Тезей! Лепесток летит миндальный, Цепко крепнет деревцо. Опускай покров венчальный На зардевшее лицо! Не жалей весны желанной, Не гонись за пухом верб: Все ясней в заре туманной Золотеет вещий серп. Чередою плод за цветом, Синий пурпур кружит вниз,- И, увенчан вечным светом, Ждет невесты Дионис. 1921 Стеклянно сердце и стеклянна грудь Звенят от каждого прикосновенья, Но, строгий сторож, осторожен будь, Подземная да не проступит муть За это блещущее огражденье. 250 Сплетенье жил, теченье тайных вен, Движение частиц, любовь и сила, Прилив, отлив, таинственный обмен,- Весь жалостный состав - благословен: В нем наша суть искала и любила. О звездах, облаке, траве, о вас Гадаю из поющего колодца, Но в сладостно-непоправимый час К стеклу прихлынет сердце,- и алмаз Пронзительным сияньем разольется. 1922 III Морские идиллии ЭЛЕГИЯ ТРИСТАНА Седого моря соленый дух, За мысом зеленый закат потух, Тризной Тристану поет пастух - О, сердце! Оле-олайе! Ивы плакучей пух! Родимая яблоня далека. Розово спит чужая река... Ни птицы, ни облака, ни ветерка... О, сердце! Оле-олайе! Где же твоя рука? Угрюмый Курвенал умолк, поник, Уныло булькает глохлый родник, Когда же, когда же настанет миг, О, сердце! Оле-олайе! Что увидим мы transatlantiques? 1921 1 г СУМЕРКИ Наполнен молоком опал, Залиловел и пал бесславно, И плачет вдаль с унылых скал Кельтическая Ярославна. Все лодки дремлют над водой, Второй грядою спят на небе. И молится моряк седой О ловле и насущном хлебе. Колдунья гонит на луну Волну смертельных вожделений. Grand Saint Michel, protege nous! * Сокрой от сонных наваждений! Май 1922 БЕЗВЕТРИЕ Эаоэу иоэй! Красильщик неба, голубей Горшочек глиняный пролей Ленивой ленте кораблей. Эаоэу иоэй! О, Солнце-столпник, пожалей: Не лей клокочущий елей Расплавленных тобой полей! Эаоэу иоэй! Мне реи - вместо тополей, От гребли губы все белей И мреет шелест голубей... Эаоэу иоэй! Май 1922 КУПАНЬЕ Конским потом, Мужеским девством Пахнет тело Конников юных. * Пресвятой Михаил, сохрани нас! (фр.) - Ред. 252 Масло дремлет В локонах вольных. Дрогнул дротик, Звякнула сбруя. Лаем лисьим Лес огласился. Спарта, Спарта! Стены Латоны! Песок змеится плоско, А море далеко. Купальная повозка Маячит высоко. На сереньком трико Лиловая полоска. Лаем лисьим Лес огласился. Английских спин аллея... Как свист: How do you do! Зарозовела шея На легком холоду. Пастух сопит в дуду, Невольно хорошея. Спарта, Спарта! Стены Латоны! Румяно руки всплыли,- Султанский виноград - Розовоцветной пыли Разбился водопад. О, мужественный сад Возобновленной были! Спарта, Спарта! 30 мая 1921 ЗВЕЗДА АФРОДИТЫ О, Птоломея Филадельфа фарос, Фантазии факелоносный знак, Что тучный злак Из златолаковых смарагдов моря Возносится аврорной пыли парус И мечет луч, с мечами неба споря. И в радугу иных великолепий, Сосцами ряби огражденный круг, Волшебный плуг 253 Вплетал и наше тайное скитанье. Пурпурокудрый, смуглый виночерпий Сулил магическое созиданье. Задумчиво плыли По сонному лону К пологому склону Зеленых небес. Назло Аквилону О буре забыли У розовой пыли Зардевших чудес. Растоплено время, На западе светел - Далек еще петел - Пророческий час... Никто не ответил, Но вещее семя, Летучее бремя Спустилось на нас. К волне наклонился... Упали ветрила, Качались светила В стоячей воде. В приморий Нила Священно омылся, Нездешне томился К вечерней звезде. И лицо твое я помню, И легко теперь узнаю Пепел стынущий пробора И фиалки вешних глаз. В медном блеске парохода, В винтовом движеньи лестниц, В реве утренней сирены Слышу ту же тишину. Ангел служит при буфете, Но в оранжевой полоске Виден быстрый нежный тброк У послушливых ушей. Наклонился мальчик за борт,- И зеленое сиянье На лицо ему плеснуло, Словно вспомнил старый Нил. Эта смелая усмешка, Эти розовые губы, Окрыленная походка, И знакомые глаза! Где же море? где же фарос? Океанский пароходик? Ты сидишь со мною рядом 254 И не едем никуда, Но похоже, так похоже! И поет воспоминанье, Что по-прежнему колдует Афродитина звезда. 1921 IV Путешествие по Италии Юр Юркуну ПРИГЛАШЕНИЕ Понежилось солнце на розовом кресле, Перебралось на кровать. Хоть вы и похожи порою на Бердсли, Все же пора вставать. В Бедэкере ясно советы прочтете: Всякий собравшийся в путь, С тяжелой поклажей оставь все заботы, Леность и грусть забудь. Весеннего утра веселый глашатай Трубит в почтовый рожок: Поспеете ночью поспать на кровати, Розу мой луч зажег. Май 1921 УТРО ВО ФЛОРЕНЦИИ Or san Michele, Мимоз гора! К беспечной цели Ведет игра. Веточку, только веточку В петлицу вдень,- Проходишь весело С ней целый день. В большой столовой 255 Звенит хрусталь, Улыбки новой Сладка печаль! Какой-то особенный, Легкий миг: Блестят соломенно Обложки книг. В каком Апреле Проснулись мы? На самом деле Нет тюрьмы? Свежо и приторно... Одеколон? Тележка подана, Открой балкон! Апрель 1921 РОДИНА ВИРГИЛИЯ Медлительного Минчо к Мантуе, Зеленые завидя заводи, Влюбленное замедлим странствие, Магически вздохнув: Веди! Молочный пар ползет болотисто, Волы лежат на влажных пастбищах, В густые травы сладко броситься, Иного счастья не ища! Голубок рокоты унылые, Жужжанье запоздалых пчельников, И проплывает тень Виргилия, Как белый облак вдалеке. Лети, лети! Другим водителем Ведемся, набожные странники: Ведь ад воочию мы видели И нам геенна не страшна. Мы миновали и чистилище - Венера в небе верно светится, И воздух розами очистился К веселой утренней весне. Апрель 1921 256 ПОЕЗДКА В АССИЗИ Воздух свеж и волен после Разморительных простынь... Довезет веселый ослик До высоких до святынь. Осторожным вьемся ходом, Город мелок и глубок. Плечи пахнут теплым медом, Выплывая на припек. По траве роса живая И пичуг нагорных писк,- Славил вас, благословляя, Брат младенческий Франциск. За лозовыми стеблями Облупившийся забор. Остановка, сыр, салями, Деревенский разговор. Небо, ласточки, листочки! Мелкий треск звенит кругом. И топазовые точки В сером галстухе твоем. Дома сладко и счастливо Ляжем и потушим свет, Выполнив благочестивый И любовный наш обет. Апрель 1921 I П КОЛИЗЕЙ Лунный свет на Колизее Видеть (стоит una lira) Хорошо для forestieri * И скитающихся мисс. Озверелые затеи Театральнейшего мира Помогли гонимой вере Рай свести на землю вниз. * Туристы (ит.).- Ред. М Кузмин Мы живем не как туристы, Как лентяи и поэты, Не скупясь и не считая, Ночь за ночью, день за днем. 257 Под окном левкой душистый, Камни за день разогреты, Умирает, истекая, Позабытый водоем. 1921 ВЕНЕЦИАНСКАЯ ЛУНА Вожделенья полнолуний, Дездемонина светлица... И протяжно, и влюбленно Дух лимонный вдоль лагун.. Заигралась зеркалами Полусонная царевна, Лунных зайчиков пускает На зардевшее стекло. Словно Дандоло я славен Под навесом погребальным. О, лазоревые плечи! О, лаванда в волосах! Не смеемся, только дышим, Обнимаем, да целуем... Каждый лодочник у лодки В эту ночь - Эндимион. 1921 КАТАКОМБЫ Пурпурные трауры ирисов приторно ранят, И медленно веянье млеет столетнего тлена, Тоскуют к летейскому озеру белые лани, Покинута, плачет на отмели дальней сирена. О via Appia! О, via Appia! Блаженный мученик, святой Калликст! Какой прозрачною и легкой памятью, Как мед растопленный, душа хранит. О via Appia! О, via Appia! Тебе привет! Младенчески тени заслушались пенья Орфея. Иона под ивой все помнит китовые недра. Но на плечи Пастырь овцу возлагает, жалея, И благостен круглый закат за верхушкою кедра. 258 0 via Appia! 0, via Appia! О, душ пристанище! могильный путь! Твоим оплаканным, прелестным пастбищем Ты нам расплавила скупую грудь, О, via Appia! О, via Appia! Любя, вздохнуть. 1921 Пламень Федры ПЛАМЕНЬ ФЕДРЫ Палючий заразу ветер несет, Стекает лава с раскаленных высот, Смертельные открылись ключи, Витая труба Хрипит Древний рассказ. Глаз Мечи Сквозь страстных туч Лиловым (Каким известным и каким новым!) Блеском слепят (Критской Киприды яд Могуч!) Сердце! Шелковых горлиц борьба Глухо спит. Уймись, Сердце! Вспомни высокий дом! Пафии голубь, Не мути Иордана Сизым крылом! Златопоясная Критянка В синеве тоскующей кедра, Алчная ветра нагорного, Предсмертно томится Злополучная Федра 259 (Не подземная ли царица?), Как ядом полная склянка. Опустились лиловые веки, Рукам грузны запястья. Сжигают рыжие косы, Покрывал пена Тяжка страсти! (Измена! Измена!) Не сойдут медвяные росы На перси вовеки! Сожженной сестра Семелы, Род и кровь Пасифаи, Чудищ зачатье, Конника зря Ипполита, Дианины грозы зная, Неистовым духом повито В пустом объятьи Безумствует тело. Кто прокричал Безумье?! Сахары дыханье, Пахнув, велело Запыхавшейся Эхо Прохрипеть на любовь - смерть. Глухие волны глухому небу Урчали: Безумье! Душа моя, душа моя! Утром рано ты вставала, Умывалась и молилась, И за дело принималась, Не томясь и не грустя. Рай в земле ты узнавала. Как небес высоких милость, Веселила тебя малость, Словно малое дитя. И младенчески ты знала, Что всему свое довлеет И сплетается согласно Дней летучих хоровод, Что весной снега играют, Летом ягода алеет, Что в плоде осенне-красном Спеет Богу зрелый год. Крылатая свирель поет! Небесный узор, Земная ткань. 260 Забудь укор, Человеком встань! Крылатая свирель поет! Кто прокричал Безумье?! Подними лиловые веки, Федра! Взгляни на круглое солнце, Федра! Печени моей не томи, Федра! Безумная царица, знаешь, Что отражаешь Искривленным зеркалом? Что исковеркало Златокосмого бога образ? Солнце - любовь!! Любовью зиждется мир. Любящий, любовь и любимый - Святая Троица! Она созидает, Греет и освещает, Святит и благословляет, Но собери самовольно Лучи в магический фокус Страсти зеркала - И палящую кару, Гибель Икара, Пожар Гоморры Получишь в оплату! Горе! Горе! Зачем же тусклый и тягостный облак Застилает и мои глаза? Гроза Гудит в беспросветных недрах: Федра! Федра! Федра! Узкобедрый отрок, Бодрый хранитель, Может быть, Вилли Хьюз, Гонец крылатый, Флорентийский гость, Где ты летаешь, Забыв наш союз, Что не отгонишь Веянья чумного Древних родин? Ты - бесплодный, Ты - плодоносный, Сеятель мира, 261 i Ч: Отец созданий, По которым томятся сонеты Шекспира. Покой твой убран, Вымыт и выметен, Свеча горит, Стол накрыт, - Любящий, любовь и любимый - Святая Троица, Посети нас, И ветер безумной Федры Да обратится В Пятидесятницы вихрь вещий! Май 1921 VI Вокруг Любовь чужая зацвела Под новогоднею звездою,- И всех ж она почти мила, Так тесно жизнь ее сплела С моей чудесною судьбою. Достатка нет - и ты скупец, Избыток - щедр и простодушен. С юницей любится юнец, Но невещественный дворец Любовью этой не разрушен. Пришелица, войди в наш дом! Не бойся, снежная Психея! Обитель и тебе найдем, И станет полный водоем Еще полней, еще нежнее. 1921 262 А. Д. РАДЛОВОЙ Как птица, закликать и биться Твой дух строцтивый не устал. Все золотая воля снится В неверном отблеске зеркал. Свои глаза дала толпе ты, И сердце - топоту копыт, Но заклинанья уж пропеты И вещий знак твой не отмыт. Бестрепетно открыты жилы, Густая кровь течет, красна. Сама себя заворожила Твоя Вселенская весна. Апрель 1921 ПОРУЧЕНИЕ Если будешь, странник, в Берлине, у дорогих моему сердцу немцев, где были Гофман, Моцарт и Ходовецкий (и Гете, Гете, конечно),- кланяйся домам и прохожим, и старым, чопорным липкам, и окрестным плоским равнинам. Там, наверно, все по-другому,- не узнал бы, если б поехал, но я знаю, что в Шарлоттенбурге, на какой-то, какой-то штрассе, живет белокурая Тамара с мамой, сестрой и братом. Позвони не очень громко, чтоб она к тебе навстречу вышла и состроила милую гримаску. Расскажи ей, что мы живы, здоровы, часто ее вспоминаем, не умерли, а даже закалились, скоро совсем попадем в святые, что не пили, не ели, не обувались, духовными словесами питались, что бедны мы (но это не новость: какое же у воробьев именье?), занялись замечательной торговлей: все продаем и ничего не покупаем, смотрим на весеннее небо и думаем о друзьях далеких. Устало ли наше сердце, ослабели ли наши руки, пусть судят по новым книгам, 263 которые когда-нибудь выйдут. Говори не очень пространно, чтобы, слушая, она не заскучала. Но если ты поедешь дальше и встретишь другую Тамару,- вздрогни, вздрогни, странник, и закрой лицо свое руками, чтобы тебе не умереть на месте, слыша голос незабываемо крылатый, следя за движеньями вещей Жар-Птицы, смотря на темное, летучее солнце. Май 1922 РОЖДЕСТВО Без мук Младенец был рожден, А мы рождаемся в мученьях, Но дрогнет вещий небосклон, Узнав о новых песнопеньях. Не сладкий глас, а ярый крик Прорежет темную утробу: Слепой зародыш не привык, Что путь его подобен гробу. И не восточная звезда Взвилась кровавым метеором, Но впечатлелась навсегда Она преображенным взором. Что дремлешь, ворожейный дух? Мы потаённы, сиры, наги... Надвинув на глаза треух, Бредут невиданные маги. Декабрь 1921 ЗЕЛЕНАЯ ПТИЧКА В ком жив полет влюбленный, Крылато сердце бьется, Тех птичкою зеленой Колдует Карло Гоцци. В поверхности зеркальной Пропал луны топаз, И веется рассказ Завесой театральной. Синьоры, Синьорины, Места скорей займите! 264 Волшебные картины Внимательней смотрите! Высокие примеры И флейт воздушный звук Перенесут вас вдруг В страну чудесной веры, Где статуи смеются Средь королей бубновых, Подкидыши найдутся Для приключений новых... При шелковом шипеньи Танцующей воды Певучие плоды Приводят в удивленье. За розовым плюмажем Рассыпалась ракета. Без масок мы покажем Актера и поэта, И вскроем осторожно Мечтаний механизм, Сиявший романтизм Зажечь опять возможно. И сказки сладко снятся Эрнеста Амедея... Родятся и роятся Затея из затеи... Фантазия обута: Сапог ей кот принес... И вдруг мелькнет твой нос, О, Доктор Дапертутто! 1921 АНГЛИЙСКИЕ КАРТИНКИ Сонатина а) ОСЕНЬ Бери, Броун! бритвой, Броун, бряк! Охриплый флейтист бульк из фляг. Бетси боится бегать в лес. В кожаной куртке курит Уэлс. Стонет Томми на скрипке. Облетели липки... Простите, прогулки! Простите, улыбки! В неметеном дому 265 Шаги - гулки, Спущен флаг... К чему? Джин, Броун! Джигу, Броун! У дров дремать. Постным блином поминать покойную мать. Что нам до Уэлса, что до Бетси? Будет пора дома насидеться. В смятых шляпках торчат ромашки, По площади плоско пляшут бумажки... Бодрись, Броун, Бомбейский князь! Не грянь в грязь. Фонарь... Что такое фонарь? Виски, в висок ударь! Ну! Пташечки в рощице славят согласно Все, что у Пегги приятной прекрасно! Морской черт, Не будь горд! Я самому лорду Готов дать в морду. Лишь только лен, мой лен замнут, Слезы из глаз моих побегут. б) ИМЕНИНЫ Алисы именины, Крыжовенный пирог, В гостиной - полкуртины, Кухарка сбилась с ног. Саженный мореходец Краснеет до рыжа. Ну-ну, какой народец: Зарежет без ножа! Бульдог свирепо скачет И рвется из окна. Хозяйка чуть не плачет, Соседка смущена. - Нелепо в Пикадилли Болтаться целый день.- Зачем не приходили Вчера вы под сирень? - Алисин нынче праздник,- Кладите потроха! - Хоть вы большой проказник, Но я вас... ха, ха, ха! Ах, вишни, вишни, вишни На блюдцах и в саду. - Я, может быть, здесь лишний, 266 Так я тогда уйду.- - О, нет! ликуют ушки. Веселый взгляд какой! И поправляет рюшки Смеющейся рукой. в) ВОЗВРАЩЕНИЕ Часы буркнули: Бом! Попугай в углу: Каково! Бабушка охнула: Джо! И упала со стула. Малый влетел, как шквал, Собаку к куртке прижал, Хлопнул грога бокал,- Дом загудел, как улей. Скрип, беготня, шум, Трубки, побитый грум, Рассказы, пиф-паф, бум-бум! Господи Иисусе! Нелли рябая: Мам, Я каморку свою отдам. Спать в столовой - срам: Мальчик-то не безусый. Гип-гип Вест-Индия!! 1922 У печурки самовары, Спит клубком сибирский кот. Слышь: Меркурий из Самары За орешником ревет. Свекор спит. Везде чистенько. Что-то копоть от лампад! Мимо сада ходит Стенька. Не пройтиться ли мне в сад? Круглы сутки все одна я. Расстегну тугой свой лиф... Яблонь, яблонька родная! Мой малиновый налив! 267 Летом день - красной, да долгий. Пуховик тепло томит. Что забыла там, за Волгой? Только теткин тошный скит! 1921 На площадке пляшут дети. Полон тени Палатин. В синевато-сером свете Тонет марево равнин. Долетает едкий тмин, Словно весть о бледном лете. Скользкий скат засохшей хвои, Зноя северный припек. В сельской бричке едут двое, Путь и сладок и далек. Бьется белый мотылек В утомительном покое. Умилен и опечален, Уплываю смутно вдаль. Темной памятью ужален, Вещую кормлю печаль. Можжевельника ли жаль В тусклом золоте развалин? 1921 Барабаны воркуют дробно За плотиной ввечеру... Наклоняться хоть неудобно, Васильков я наберу. Все полнеет, ах, все полнеет, Как опара мой живот: Слышу смутно: дитя потеет, Шевелится теплый крот. Не сосешь, только сонно дышишь, В узком сумраке тесноты. Барабаны, может быть, слышишь, Но зари не видишь ты. Воля, воля! влажна утроба. Выход все же я найду 268 И взгляну из родимого гроба На вечернюю звезду. Все валы я исходила, Поднялся в полях туман. Только б маменька не забыла Желтый мой полить тюльпан. 1921 Сквозь розовый утром лепесток посмотреть на солнце, К алой занавеске медную поднести кадильницу,- Полюбоваться на твои щеки. Лунный луч чрез желтую пропустить виноградину, На плоскогорьи уединенное встретить озеро,- Смотреться в твои глаза. Золотое, ровное шитье - вспомнить твои волосы, Бег облаков в Марте - вспомнить твою походку, Радуги к небу концами встали над вертящейся мельницей Май 1921 обнять тебя. VII Пути Тамино ЛЕТАЮЩИЙ МАЛЬЧИК Zauberflote Звезда дрожит на нитке, Подуло из кулис... Забрав свои пожитки, Спускаюсь тихо вниз. Как много паутины Под сводами ворот! От томной каватины Кривит Тамино рот. 269 Я, видите ли, Гений: Вот - крылья, вот - колчан. Гонец я сновидений, Жилец волшебных стран. Летаю и качаюсь, Качаюсь день и ночь... Теперь сюда спускаюсь, Чтоб юноше помочь. Малеванный тут замок И ряженая знать, Но не легко из дамок Обратно пешкой стать. Я крылья не покину, Крылатое дитя, Тамино и Намину Соединю, шутя. Пройдем огонь и воду, Глухой и темный путь, Но милую свободу Найдем мы как-нибудь. Не страшны страхи эти: Огонь, вода и медь, А страшно, что в квинтете Меня заставят петь. Не думай: Не во сне ли?, Мой театральный друг. Я сам на самом деле Ведь только прачкин внук. 1921 FIDES APOSTOLICA Юр. Юркуну Et fides Apostolica Manebit per aeterna...* Я вижу в лаке столика Пробор, как у экстерна. ! Рассыпал Вебер утренний На флейте брызги рондо. И блеск щеки напудренней Любого демимонда. * И апостольская вера останется навеки... (лат.) - Ред. 270 Засвиристит без совести Малиновка соседка, И строки вашей повести Летят легко и едко. Левкой ли пахнет палевый (Тень ладана из Рима?) Не на заре ль узнали вы, Что небом вы хранимы? В кисейной светлой комнате Пел ангел - англичанин... Вы помните, вы помните О веточке в стакане, Сонате кристаллической И бледно-желтом кресле? Воздушно-патетический, И резвый росчерк Бердсли! Напрасно ночь арабочка Сурдинит томно скрипки,- Моя душа, как бабочка, Летит на запах липки. И видит в лаке столика Пробор, как у экстерна, Et fides Apostolica Manebit per aeterna. 1921 Брызни дождем веселым, Брат золотой Апреля! Заново пой свирель! Ждать уж недолго пчелам: Ломкого льда неделя, Голубоватый хмель... При свете зари неверной Загробно дремлет фиалка, Бледнеет твоя рука... Колдует флейтой пещерной О том, что земли не жалко, Голос издалека. 1922 271 Вот после ржавых львов и рева Настали области болот, И над закрытой пастью зева Взвился невидимый пилот. Стоячих вод прозрачно-дики Белесоватые поля... Пугливый трепет Эвридики Ты узнаешь, душа моя? Пристанище! поют тромбоны Подземным зовом темноты. Пологих гор пустые склоны - Неумолимы и просты. Восточный гость угас в закате, Оплаканно плывет звезда. Не надо думать о возврате Тому, кто раз ступил сюда. Смелее, милая подруга! Устала? на пригорке сядь! Ведет причудливо и туго К блаженным рощам благодать. 1921 Я не мажусь снадобьем колдуний, Я не жду урочных полнолуний, Я сижу на берегу, - Тихий домик стерегу Посреди настурций да петуний. В этот день спустился ранним рано К заводям зеленым океана,- Вдруг соленая гроза Ослепила мне глаза - Выплеснула зев Левиафана. Громы, брызги, облака несутся... Тише! тише! Господи Исусе! Коням - бег, героям - медь. Я - садовник: мне бы петь! Отпусти! Зовущие спасутся. Хвост. Удар. Еще! Не переспорим! О, чудовище! нажрися горем! 272 Выше! Выше! Умер? Нет?.. Что за теплый, тихий свет? Прямо к солнцу выблеван я морем. Май 1922 ПЕРВЫЙ АДАМ Йони-голубки, Ионины недра, О, Иоанн Иорданских струй! Мирты Киприды, Кибелины кедры, Млечная мать, Маргарита морей! Вышел вратами, немотствуя Воле, Влажную вывел волной колыбель. Берег и ветер мне! Что еще боле? Сердцу срединному солнечный хмель. Произрастание - верхнему севу! Воспоминание - нижним водам! Дымы колдуют Дельфийскую деву, Ствол богоносный - первый Адам! Май 1922 Весенней сыростью страстной седмицы Пропитан Петербургский бурый пар. Псковское озеро спросонок снится, Где тупо тлеет торфяной пожар. Колоколов переплывали слитки В предпраздничной и гулкой пустоте. Петух у покривившейся калитки Перекликался, как при Калите. Пестро и ветрено трепался полог, Пока я спал. Мироний мирно плыл. Напоминание! твой путь недолог, Рожденный вновь, на мир глаза открыл. Подводных труб протягновенно пенье. Безлюдная, дремучая страна! Как сладостно знакомое веленье, Но все дрожит душа, удивлена. 1922 273 КОНЕЦ ВТОРОГО ТОМА Я шел дорожкой Павловского парка, Читая про какую-то Элизу Восьмнадцатого века ерунду. И было это будто до войны, В начале Июня, жарко и безлюдно. Элизиум, Элиза, Елисей,- Подумал я, и вдруг мне показалось, Что я иду уж очень что-то долго: Неделю, месяц, может быть года. Да и природа странно изменилась: Болотистые кочки все, озерца, Тростник и низкорослые деревья,- Такой всегда Австралия мне снилась, Или вселенная до разделенья Воды от суши. Стаи жирных птиц Взлетали невысоко и садились Опять на землю. Подошел я близко К кресту высокому. На нем был распят Чернобородый ассирийский царь. Висел вниз головой он и ругался По матери, а сам весь посинел. Я продолжал читать, как идиот, Про ту же все Элизу, как она, Забыв, что ночь проведена в казармах, На утро удивилась звуку труб. Халдей, с креста сорвавшись, побежал И стал точь-в-точь похож на Пугачева. Тут сразу мостовая проломилась, С домов посыпалася штукатурка, И варварские буквы на стенах Накрасились, а в небе разливалась Труба из глупой книжки. Целый взвод Небесных всадников в персидском платьи Низринулся,- и яблонь зацвела. На персях же персидского Персея Змея свой хвост кусала кольцевидно, От Пугачева на болоте пятка Одна осталась грязная. Солдаты Крылатые так ласково смотрели, Что показалось мне,- в саду публичном Я выбираю крашеных мальчишек. Ашанта бутра первенец Первантра! Провозгласили,- и смутился я, Что этих важных слов не понимаю. На облаке ж увидел я концовку, Гласящую: Конец второго тома. 1922 274 VIII Лесенка ЛЕСЕНКА Юр, Юркуну Опусти глаза, горло закинь! Белесоватая без пятен синь... Пена о прошлом напрасно шипит. Ангелом юнга в небе висит. Золото Рейна... Зеленый путь... Странничий перстень, друг, не забудь. Кто хоть однажды не смел Бродяжно и вольно вздохнуть, Завидя рейнвейна звезду На сиреневом (увы!) небосклоне? Если мы не кастраты и сони, Путь - наш удел. Мертв без спутника путь, И каждого сердце стучит: Найду! Слишком черных и рыжих волос берегись: Русые - вот цвет. Должен уметь Наклоняться, Подыматься, Бегать, ходить, стоять, Важно сидеть и по-детски лежать, Серые глаза, как у друга, Прозрачны и мужественны мысли, А на дне якорем сердце видно, Чтоб тебе было стыдно Лгать И по-женски бежать В пустые обходы. Походы (Труба разбудит) ждут! Всегда опоясан, Сухие ноги, Узки бедра, Крепка грудь, Прям короткий нос, Взгляд ясен. Дороги В ненастье и ведра, Битвы, жажду, Кораблекрушенье, - Все бы с ним перенес! Все, кроме него, забудь! Лишний багаж - за борт! 275 Женщина плачет. t Засох колодец, иссяк... Если небо не шлет дождей, Где влаги взять? Сухо дно моря, С руки улетел сокол Не за добычей обычной. Откуда родятся дети? Кто наполнит мир, За райскую пустыню ответит? Тяжелей, тяжелей (А нам бы все взлегчиться, подняться) Унылым грузилом В темноту падаем. Критски ликовствуя, Отрочий клик С камня возник, Свят, плоского! Гелиос, Эрос, Дионис, Пан! Близнецы! близнецы! Где двое связаны - третье рождается. Но не всегда бывает тленно. Одно, знай,- неизменно: Где двое связаны, третье рождается. Спины похитились Впадиной роз, Радуйтесь: рос Рок мой, родители! Гелиос, Эрос, Дионис, Пан! Близнецы! близнецы! Рождаемое тело небу угодно, Угоден небу и рождаемый дух... Если к мудрости ты не глух, Откроешь, что более из них угодно. Близнецы, близнецы! Частицы, семя, Легкий пух! Плодовое племя, Молочный дух! Летишь не зря, Сеешь, горя! В воздухе, пламени, земле, воде,- Воскреснет вольный Феникс везде, 276 Наши глаза полны землею, Виевы веки с трудом подымаются, Смутен и слеп, глух разум, Если не придет сестра слепая. Мы видим детей, башни, лес, Мы видим радугу в конце небес, Львов морских у льдистых глыб, Когда море прозрачно, мы видим рыб, Самые зрячие вскроют живот, И слышно: каша по кишкам ползет Но мы не видим, Как рождаются мысли,- взвесишь ли? Как рождаются чувства,- ухватишь ли? Как рождается Илиада,- откуси кусок! Как летают ангелы,- напрасно нюхать! Как живут покойники,- разговорись! Иногда мы видим и не видим вместе, Когда стучится подземная сестра, И мы говорим' Что за сон! А смерть,- кто ее видел? Кроты, кроты, о чем вы плачете'' Юнга поет на стройной мачте: - Много каморок у нас в кладовой, Клады сияют, в каждой свой. Рожь ты посеешь,- и выйдет рожь, Рожь из овса - смешная ложь. Что ребенка рождает? Летучее семя. Что кипарис на горе вздымает? Оно Что возводит звенящие пагоды? Летучее семя. Что движением кормит Divma Comedm*' Оно! Что хороводы вверх водит Платоновских мыслей И Фокинских танцев, Серафимских кругов? Летучее семя. Что ничего не рождает, А тяжкой смертью В самом себе лежит, Могильным, мокрым грузом? Бескрылое семя. Мы путники: движение - обет наш, Мы - дети Божьи: творчество - обет наш, Движение и творчество - жизнь, Она же Любовь зовется. Движение только вверх: Мы - мужчины, альпинисты и танцоры. Воздвиженье! 277 В тени Бразильской Бросельяны Сидели девушки кружком, Лиловые плетя лианы, Над опустелым алтарем. Алас! Алас! Нашло бесплодье! Заглох вещательный Мерлин. Точил источник половодье Со дна беременных долин. Пары сырые ветр разгонит, * Костер из вереска трещит. Алас, Алас! Удод застонет, И медно меркнет полый щит. Любовь - движенье, Недвижный не любит, Без движенья - не крылато семя, Девы Бросельянския. Отвечали плачеи Мерлиновы: - Бесплодье! Бесплодье! Алас! Алас! Двигался стержень, Лоно недвижно. Семя летело, Летело и улетело, А плода нет.- Удоды, какаду, пересмешники, Фламинго, цапли, лебеди Захлопали крыльями, Завертели глазами. Алас, Алас! А плода нет! Над лесом льдина плывет; На льдине мальчик стоит, Держит циркуль, весы и лесенку. Лесенка в три ступеньки. Лесенка золотая, Мальчик янтарный, Льдина голубая, Святой Дух розовый. - Девы Бросельянские, Умеете считать до трех? Не спросит Бог четырех. Глаза протри: Лесенка,- раз, два, три Только: раз, два, три, 278 А не три, два, раз,- Иначе ничего не выйдет у нас. Я говорю о любви, О том же думаете и вы. Где раз и два, Там и три. Три - одно не живет. Раз и три, Два и три, * Опять не живет. Скакать и выкидывать нельзя. Такая загадка. Разгадаете - все вернется. Раз для двух, Два для раза, Три для всех. Если раз для всех Два плачет, Если два для всех Раз плачет, А три не приходит. Только три для всех, Но без раза для двух И без двух для раза. Трех Для всех Нет,- Вот и весь секрет! - Мыс запылал меж корабельных петель, Вином волна влачится за кормой. Все мужество, весь дух и добродетель Я передам тебе, когда ты - мой. Кто любит, возвышается и верен, В пустынях райских тот не одинок, А путь задолго наш судьбой измерен. Ты - спутник мой: ты - рус и светлоок. 1922 & *% :V _ ^' |_ В "•*-: *•"- и Г? 1. Форель разбивает лед А. Д. Радловой ПЕРВОЕ ВСТУПЛЕНИЕ Ручей стал лаком до льда: Зимнее небо учит. Леденцовые цепи Ломко брянчат, как лютня. Ударь, форель, проворней! Тебе надоело ведь Солнце аквамарином И птиц скороходом - тень. Чем круче сжимаешься - Звук резче, возврат дружбы. На льду стоит крестьянин. Форель разбивает лед. ВТОРОЕ ВСТУПЛЕНИЕ Непрошеные гости Сошлись ко мне на чай, Тут, хочешь иль не хочешь, С улыбкою встречай. Глаза у них померкли, И пальцы словно воск, И нищенски играет По швам убогий лоск. Забытые названья, Небывшие слова... От темных разговоров Тупеет голова... Художник утонувший Топочет каблучком, За ним гусарский мальчик С простреленным виском... А вы и не рождались О, мистер Дориан,- 283 Зачем же так свободно Садитесь на диван? Ну, память - экономка, Воображенье - boy *, Не пропущу вам даром Проделки я такой! ПЕРВЫЙ УДАР Стояли холода, и шел Тристан. В оркестре пело раненое море, Зеленый край за паром голубым, Остановившееся дико сердце. Никто не видел, как в театр вошла И оказалась уж сидящей в ложе Красавица, как полотно Брюллова. Такие женщины живут в романах, Встречаются они и на экране... За них свершают кражи, преступленья, Подкарауливают их кареты И отравляются на чердаках. Теперь она внимательно и скромно Следила за смертельною любовью, Не поправляя алого платочка, Что сполз у ней с жемчужного плеча, Не замечая, что за ней упорно Следят в театре многие бинокли... Я не был с ней знаком, но все смотрел На полумрак пустой, казалось, ложи... Я был на спиритическом сеансе, Хоть не люблю спиритов, и казался Мне жалким медиум - забитый чех. В широкое окно лился свободно Голубоватый леденящий свет. Луна как будто с севера светила: Исландия, Гренландия и Тулэ, Зеленый край за паром голубым... И вот я помню: тело мне сковала Какая-то дремота перед взрывом, И ожидание, и отвращенье, Последний стыд и полное блаженство... А легкий стук внутри не прерывался, Как будто рыба бьет хвостом о лед... Я встал, шатаясь, как слепой лунатик Дошел до двери... Вдруг она открылась. Из аванложи вышел человек Лет двадцати, с зелеными глазами; Меня он принял будто за другого, Пожал мне руку и сказал: Покурим! * Здесь, мальчик-посыльный (англ ) - Ред 284 Как сильно рыба двинула хвостом! Безволие - преддверье высшей воли! Последний стыд и полное блаженство! Зеленый край за паром голубым! ВТОРОЙ УДАР Кони бьются, храпят в испуге, Синей лентой обвиты дуги, Волки, снег, бубенцы, пальба! Что до страшной, как ночь, расплаты? Разве дрогнут твои Карпаты? В старом роге застынет мед? Полость треплется, диво-птица; Визг полозьев - гайда, Марица! Стоп... бежит с фонарем гайдук... Вот какое твое домовье: Свет мадонны у изголовья И подкова хранит порог, Галереи, сугроб на крыше, За шпалерой скребутся мыши, Чепраки, кружева, ковры! Тяжело от парадных спален! А в камин целый лес навален, Словно ладан шипит смола... Отчего ж твои губы желты? Сам не знаешь, на что пошел ты? Тут о шутках, дружок, забудь! Не богемских лесов вампиром - Смертным братом пред целым миром Ты назвался, так будь же брат! А законы у нас в остроге, Ах, привольны они и строги: Кровь за кровь, за любовь любовь. Мы берем и даем по чести, Нам не надо кровавой мести: От зарока развяжет Бог, Сам себя осуждает Каин... Побледнел молодой хозяин, Резанул по ладони вкось... Тихо капает кровь в стаканы: Знак обмена и знак охраны... На конюшню ведут коней... 285 ТРЕТИЙ УДАР Как недобитое крыло, Висит модель: голландский ботик. Оранжерейное светло В стекле подобных библиотек. Вчерашняя езда и нож, И клятвы в диком исступленьи Пророчили мне где-то ложь, Пародию на преступленье... Узнать хотелось... Очень жаль... Но мужественный вид комфорта Доказывал мне, что локаль Не для бесед такого сорта. Вы только что ушли, Шекспир Открыт, дымится папироса... Сонеты!! Как несложен мир Под мартовский напев вопроса! Как тает снежное шитье, Весенними гонясь лучами, Так юношеское житье Идет капризными путями! ЧЕТВЕРТЫЙ УДАР О, этот завтрак так похож На оркестрованные дни, Когда на каждый звук и мысль Встает, любя, противовес: Рожок с кларнетом говорит, В объятьях арфы флейта спит, Вещает траурный тромбон - Покойникам приятен он. О, этот завтрак так похож На ярмарочных близнецов: Один живот, а сердца два, Две головы, одна спина... Родились так, что просто срам, И тайна непонятна нам. Буквально вырази обмен,- Базарный выйдет феномен. Ты просыпался - я не сплю, Мы два крыла - одна душа, Мы две души - один творец, Мы два творца - один венец... Зачем же заперт чемодан 286 И взят на станции билет? О, этот завтрак так похож На подозрительную ложь! ПЯТЫЙ УДАР Мы этот май проводим как в деревне: Спустили шторы, сняли пиджаки, В переднюю бильярд перетащили И половину дня стучим киями От завтрака до чая. Ранний ужин, Вставанье на заре, купанье, лень... Раз вы уехали, казалось нужным Мне жить, как подобает жить в разлуке: Немного скучно и гигиенично. Я даже не особенно ждал писем И вздрогнул, увидавши штемпель: Гринок. - Мы этот май проводим как в бреду, Безумствует шиповник, море сине, И Эллинор прекрасней, чем всегда! Прости, мой друг, но если бы ты видел, Как поутру она в цветник выходит В голубовато-серой амазонке,- Ты понял бы, что страсть - сильнее воли.- Так вот она - зеленая страна! - Кто выдумал, что мирные пейзажи Не могут быть ареной катастроф? ШЕСТОЙ УДАР Баллада Ушел моряк, румян и рус, За дальние моря. Идут года, седеет ус, Не ждет его семья. Уж бабушка за упокой Молилась каждый год, А у невесты молодой На сердце тяжкий лед, Давно убрали со стола, Собака гложет кость - Завыла, морду подняла... А на пороге гость. Стоит моряк, лет сорока. - Кто тут хозяин? Эй! Привез я весть издалека Для мистрисс Анны Рэй. - Какие вести скажешь нам? Жених погиб давно! - Он засучил рукав, а там Родимое пятно. 287 - Я Эрвин Грин. Прошу встречать! Без чувств невеста - хлоп... Отец заплакал, плачет мать, Целует сына в лоб. Везде звонят колокола Динг-донг среди равнин, Венчаться Анна Рэй пошла, А с нею Эрвин Грин. С волынками проводят их, Оставили вдвоем. Она: - Хочу тебя, жених, Спросить я вот о чем: Объездил много ты сторон, Пока жила одной,- Не позабыл ли ты закон Своей страны родной? Я видела: не чтишь святынь, Колен не преклонял, Не отвечаешь ты аминь, Когда поют хорал, В святой воде не мочишь рук, Садишься без креста,- Уж не отвергся ли ты, друг, Спасителя Христа?.. - Ложись спокойно, Анна Рэй, И вздора не мели! Знать, не видала ты людей Из северной земли. Там светит всем зеленый свет На небе, на земле, Из-под воды выходит цвет, Как сердце на стебле, И все ясней для смелых душ Замерзшая звезда... А твой ли я жених и муж, Смотри, смотри сюда! - Она глядит и так и сяк,- В себя ей не прийти... Сорокалетний где моряк, С которым жизнь вести. И благороден, и высок, Морщин не отыскать, Ресницы, брови и висок,- Ну, глаз не оторвать! Румянец нежный заиграл, Зарделася щека,- Таким никто ведь не видал И в детстве моряка. И волос тонок, словно лен, И губы горячей, Чудесной силой наделен Зеленый блеск очей... И вспомнилось, как много лет... 288 Тут... в замке... на горе... Скончался юный баронет На утренней заре. Цветочком в гробе он лежал, И убивалась мать, А голос Аннушке шептал: С таким бы вот поспать! И легкий треск, и синий звон, И огоньки кругом, Зеленый и холодный сон Окутал спящий дом. Она горит и слезы льет, Молиться ей не в мочь. А он стоит, ответа ждет... Звенит тихонько ночь... - Быть может, душу я гублю, Ты, может,- сатана: Но я таким тебя люблю, Твоя на смерть жена! СЕДЬМОЙ УДАР Неведомый купальщик Купается тайком. Он водит простодушно Обиженным глазком. Напрасно прикрываешь Стыдливость наготы,- Прохожим деревенским Неинтересен ты. Перекрестился мелко, Нырнул с обрыва вниз... А был бы ты умнее, Так стал бы сам Нарцисс. И мошки, и стрекозы, И сельский солнцепек... Ты в небо прямо смотришь И от земли далек... Намек? Воспоминанье? Все тело под водой Блестит и отливает Зеленою слюдой. Держи скорей налево И наплывешь на мель!.. Серебряная бьется Форель, форель, форель!.. 10 М Кузмин ВОСЬМОЙ УДАР На составные части разлагает Кристалл лучи - и радуга видна, И зайчики веселые живут. 289 Чтоб вновь родиться, надо умереть. Я вышел на крыльцо; темнели розы И пахли розовою плащаницей. Закатное малиновое небо Чертили ласточки, и пруд блестел. Вдали пылило стадо. Вдруг я вижу: Автомобиль несется, как стрела (Для здешних мест редчайшее явленье), И развевается зеленый плащ. Я не поспел еще сообразить, Как уж смотрел в зеленые глаза, И руку жали мне другие руки, И пыльное усталое лицо По-прежнему до боли было мило. - Вот я пришел... Не в силах... Погибаю. Наш ангел превращений отлетел. Еще немного - я совсем ослепну, И станет роза розой, небо небом, И больше ничего! Тогда я, прах, И возвращаюсь в прах! Во мне иссякли Кровь, желчь, мозги и лимфа. Боже! И подкрепленья нет и нет обмена! Несокрушимо окружен стеклом я И бьюсь как рыба! А зеленый плащ? - Зеленый плащ? Какой? Ты в нем приехал. - То призрак - нет зеленого плаща,- Американское пальто от пыли, Перчатки лайковые, серый галстук И кепка, цветом нежной rose champagne *. Останься здесь! Ты видишь: не могу! Я погружаюсь с каждым днем все глубже! - Его лицо покрылось мелкой дрожью, Как будто рядом с ним был вивисектор. Поцеловал меня и быстро вышел, Внизу машина уж давно пыхтела. Дней через пять я получил письмо, Стоял все тот же странный штемпель: Гринок. - Я все хотел тебе писать, но знаешь, Забывчивость простительна при счастье, А счастье для меня то - Эллинор, Как роза - роза и окно - окно. Ведь, надобно признаться, было б глупо Упрямо утверждать, что за словами Скрывается какой-то высший смысл. Итак, я - счастлив, прямо, просто - счастлив.- Приходят письма к нам на пятый день. * Шампанской розы (фр.) - Ред. 290 ДЕВЯТЫЙ УДАР Не друзей - приятелей зову я: С ними лучше время проводить. Что прошло, о том я не горюю, А о будущем что ворожить? Не разгул - опрятное веселье, Гладкие, приятные слова, Не томит от белых вин похмелье, И ясна пустая голова. Каждый час наполнен так прилежно, Что для суток сорок их готовь, И щекочет эпидерму нежно То, что называется любовь. Да менять как можно чаще лица, Не привязываться к одному. Неужели мне могли присниться Бредни про зеленую страну? - Утонули? - В переносном смысле. - Гринок? - Есть. Шотландский городок. Все метафоры, как дым, повисли, Но уйдут кольцом под потолок, Трезвый день разгонит все химеры,- Можно многие привесть примеры. А голос пел слегка, слегка: - Шумит зеленая река, И не спасти нам челнока. В перчатке лайковой рука Все будет звать издалека, Не примешь в сердце ты пока Эрвина Грина, моряка. ДЕСЯТЫЙ УДАР Чередованье милых развлечений Бывает иногда скучнее службы. Прийти на помощь может только случай, Но случая не приманишь, как Жучку. Храм случая - игорные дома. Описывать азарт спаленных глаз, Губ пересохших, помертвелых лбов Не стану я. Под выкрики крупье Просиживал я ночи напролет. Казалось мне, сижу я под водою. Зеленое сукно напоминало Зеленый край за паром голубым... Но я искал ведь не воспоминаний, Которых тщательно я избегал, А дожидался случая. Однажды Ко мне подходит некий человек В больших очках и говорит: - Как видно, Вы вовсе не игрок, скорей любитель, 291 Или, верней, искатель ощущений. Но в сущности здесь - страшная тоска: Однообразно и неинтересно. Теперь еще не поздно. Может быть, Вы не откажетесь пройтись со мною И осмотреть собранье небольшое Диковинок? Изъездил всю Европу Я с юных лет; в Египте даже был. Образовался маленький музей,- Меж хламом есть занятные вещицы, И я, как всякий коллекционер, Ценю внимание; без разделенья, Как все другие, эта страсть - мертва.- Я быстро согласился, хоть, по правде Сказать, не нравился мне этот человечек: Казался он назойливым и глупым. Но было только без четверти час, И я решительно не знал, что делать. Конечно, если разбирать как случай - Убого было это приключенье! Мы шли квартала три; подъезд обычный, Обычная мещанская квартирка, Обычные подделки скарабеев, Мушкеты, сломанные телескопы, Подъеденные молью парики Да заводные куклы без ключей. Мне на мозги садилась паутина, Подташнивало, голова кружилась, И я уж собирался уходить... Хозяин чуть замялся и сказал: - Вам, кажется, не нравится? Конечно, Для знатока далеко не товар. Есть у меня еще одна забава, Но не вполне закончена она. Я все ищу вторую половину. На днях, надеюсь, дело будет в шляпе. Быть может взглянете? - Близнец! Близнец?! - Близнец. И одиночка? - Одиночка. Вошли в каморку мы: посередине Стоял аквариум, покрытый сверху Стеклом голубоватым, словно лед. В воде форель вилась меланхолично И мелодично била о стекло. - Она пробьет его, не сомневайтесь. Ну, где же ваш близнец? - Сейчас, терпенье.- Он отворил в стене, с ужимкой, шкап И отскочил за дверцу. Там, на стуле, На коленкоровом зеленом фоне Оборванное спало существо (Как молния мелькнуло- Калигари!): Сквозь кожу зелень явственно сквозила, Кривились губы горько и преступно, Ко лбу прилипли русые колечки, 292 И билась вена на сухом виске. Я с ожиданием и отвращеньем Смотрел, смотрел, не отрывая глаз... А рыба бьет тихонько о стекло... И легкий треск и синий звон слилися... Американское пальто и галстук... И кепка цветом нежной rose champagne. Схватился за сердце и дико вскрикнул... - Ах, Боже мой, да вы уже знакомы? И даже... может быть... не верю счастью!.. Открой, открой зеленые глаза! Мне все равно, каким тебя послала Ко мне назад зеленая страна! Я - смертный брат твой. Помнишь, там, в Карпатах? Шекспир еще тобою не дочитан И радугой расходятся слова. Последний стыд и полное блаженство!.. А рыба бьет, и бьет, и бьет, и бьет. ОДИННАДЦАТЫЙ УДАР - Ты дышишь? Ты живешь? Не призрак ты? - Я - первенец зеленой пустоты. - Я слышу сердца стук, теплеет кровь... - Не умерли, кого зовет любовь... - Румяней щеки, исчезает тлен... - Таинственный свершается обмен... - Что первым обновленный взгляд найдет? - - Форель, я вижу, разбивает лед.- - На руку обопрись... Попробуй... встань... - Плотнеет выветрившаяся ткань... - Зеленую ты позабудешь лень? - Всхожу на следующую ступень! - - И снова можешь духом пламенеть? - Огонь на золото расплавит медь. - И ангел превращений снова здесь? - Да, ангел превращений снова здесь. ДВЕНАДЦАТЫЙ УДАР На мосту белеют кони, Оснеженные зимой. И, прижав ладонь к ладони, Быстро едем мы домой. 293 Нету слов, одни улыбки, Нет луны, горит звезда - Измененья и ошибки Протекают, как вода. Вдоль Невы, вокруг канала,- И по лестнице с ковром Ты взбегаешь, как бывало, Как всегда в знакомый дом. Два веночка из фарфора, Два прибора на столе, И в твоем зеленом взоре По две розы на стебле. Слышно, на часах в передней Не спеша двенадцать бьет... То моя форель последний Разбивает звонко лед. Живы мы? и все живые. Мы мертвы? Завидный гроб! Чтя обряды вековые, Из бутылки пробка - хлоп! Места нет печали хмурой; Ни сомнений, ни забот! Входит в двери белокурый, Сумасшедший Новый год! ЗАКЛЮЧЕНИЕ А знаете? Ведь я хотел сначала Двенадцать месяцев изобразить И каждому придумать назначенье В кругу занятий легких и влюбленных. А вот что получилось! Видно, я И не влюблен, да и отяжелел. Толпой нахлынули воспоминанья, Отрывки из прочитанных романов, Покойники смешалися с живыми, И так все перепуталось, что я И сам не рад, что все это затеял. Двенадцать месяцев я сохранил И приблизительную дал погоду,- И то не плохо. И потом я верю, Что лед разбить возможно для форели, Когда она упорна. Вот и все. 1927 294 2. Панорама с выносками 1. ПРИРОДА ПРИРОДСТВУЮЩАЯ И ПРИРОДА ОПРИРОДЕННАЯ (NATURA NATURANS ET NATURA NATURATA) Кассирша ласково твердила: - Зайдите, миленький, в барак, Там вам покажут крокодила, Там ползает японский рак.- Но вдруг завыла дико пума, Как будто грешники в аду, И, озирался угрюмо, Сказал я тихо Не пойду! Зачем искать зверей опасных, Ревущих из багровой мглы, Когда на вывесках прекрасных Они так кротки и милы? 2. ВЫНОСКА ПЕРВАЯ Скок, скок! Лакированный ремешок Крепче затяни, Гермес! Внизу, в тени - Лес .. Дальше - моря, С небом споря, Голубеет рог чудес. Следом За Ганимедом Спешит вестник, А прыгун - прелестник - Катит обруч палочкой, Не думая об обрученьи, Ни об ученьи. Неужели ловкий бог, Идол беременных жен, Не мог Догнать простого мальчика, А пришел Хохлатый орел С гор? Совка, совка, бровь не хмурь, Не зови несносных бурь! Как завидишь корабли Из Халдейской из земли, Позабудешь злую дурь! 295 3. МЕЧТЫ ПРИСТЫЖАЮТ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ Есть ли что-нибудь нелепей, Когда в комнатке убогой От земных великолепий Разбегаются глаза? По следам науки строгой Не излечит и Асклепий, Если висельник двурогий Заберется вам в глаза. Комфортабельны покои, Есть и выезд, и премьеры, Телефоны и лифтбои, Телеграммы, вечера. Всех мастей и всякой меры, То гурьбою, то их двое, Молодые кавалеры Коротают вечера. Приглашенья и изданья На веленевой бумаге, От поклонников признанья, Путешествия, моря, Легкомысленной отваги Мимолетные свиданья,- И сверканья резвой влаги Разливаются в моря... Летний сад, надутый гений, Бестолковый спутник Лева, Иностранных отделений Доморощенный Вольтер. Грузно скачет Большакова... От балетных сновидений Впечатленья никакого, Будто прав мосье Вольтер. А поэмы, а романы, Переписки, мемуары,- Что же, это все обманы И приснилось лишь во сне? Поэтические пары - Идиотские чурбаны? И пожары и угары - Это тоже все во сне? Право, незачем портрету Вылезать живьем из рамок. Если сделал глупость эту, Получилась чепуха. 296 Живописен дальний замок,- Приближаться толку нету: Ведь для дядек и для мамок Всякий гений - чепуха. 4. УЕДИНЕНИЕ ПИТАЕТ СТРАСТИ Ау, Сергунька! серый скит осиротел. Ау, Сергунька! тихий ангел пролетел. Куда пойду, кому скажу свою печаль? Начальным старцам сердца бедного не жаль. Зайду в покоец - на постели тебя нет, Зайду в борочек - на полянке тебя нет, Спущуся к речке - и у речки тебя нет, На том песочке потерялся милый след. Взойду на клирос и читаю наобум. Ударь в клепало, не отгонишь грешных дум. Настань, страдовая пора. Столбом завейся, мошкара! Конопатка - матушка, Батюшка - огонь, Попали тела наши, Души успокой! Что стыдиться, что жалеть? Раз ведь в жизни умереть. Скидавай кафтан, Сережа. Помогай нам, святый Боже! Братья все дивуются, Сестры все красуются, И стоим мы посреди, Как два отрока в печи, Хороши и горячи. Держись удобней,- никому уж не отдам. За этот грех ответим пополам! 5. ВЫНОСКА ВТОРАЯ Дымок сладелый вьется, На завесе - звезда. Я знаю: друг мой милый Потерян навсегда, Один у нас заступник, Он в длинном сюртуке, Мешает тонкой палочкой В грошовом котелке. Заплачено за помощь (Считал я) пять рублей,- А сердце бьется верою Быстрей и веселей. 297 Мяукает на печке Какой-то пошлый кот. Помощник остановится, Отрет платочком пот... И дальше зачитает. Тоска, тоска, тоска! Прозрачней с каждым словом Сосновая доска. Тошнотное круженье... В руке пустой бокал... За сердце я схватился - И друга увидал. 6. ТЕМНЫЕ УЛИЦЫ РОЖДАЮТ ТЕМНЫЕ ЧУВСТВА Не так, не так рождается любовь! Вошла стареющая персиянка, Держа в руках поддельный документ,- И пронеслось в обычном кабинете Восточным клектом сладостное: Месть! А как неумолим твой легкий шаг, О, кавалер умученных Жизелей! Остановился у портьер... стоишь... Трещит камин, затопленный весною. Дыханье с той и с этой стороны Непримиримо сталкивают искры... Имагинация замкнула круг И бешено спласталась в голове. Уносится тайком чужой портфель, Подносится отравленная роза, И пузырьками булькает со дна Возмездие тяжелым водолазом. Следят за тактом мертвые глаза И сумочку волною не качает... Уйди, уйди, не проливалась кровь, А та безумица давно далеко! Не говор - шепот, эхо - не шаги... Любовь сиротка, кто тебя калечил? Кто выпивает кровь фарфорных лиц? Благословение или заклятье Исходит волнами от тонких рук? Над девичьей постелью в изголовьи Висит таинственный знакомый знак, А колдовские сухожилья Винчи Люциферически возносят тело, И снова падают природой косной. Где ты, весенняя, сквозная роща? Где ты, неломленная дико бровь? Скорей бежать из этих улиц темных: Поверь, не там рождается любовь! 298 7. ДОБРЫЕ ЧУВСТВА ПОБЕЖДАЮТ ВРЕМЯ И ПРОСТРАНСТВО Есть у меня вещица - Подарок от друзей, Кому она приснится, Тот не сойдет с ума. Безоблачным денечком Я получил ее, По гатям и по кочкам С тех пор меня ведет. Устану ли, вздремну ли В неровном я пути,- Уж руки протянули Незримые друзья. Предамся ль малодушным Мечтаньям и тоске,- Утешником послушным, Что Моцарт запоет. Меж тем она - не посох, Не флейта, не кларнет, Но взгляд очей раскосых На ней запечатлен. И дружба, и искусства, И белый низкий зал, Обещанные чувства И верные друзья. Пускай они в Париже, Берлине или где,- Любимее и ближе Быть на земле нельзя. А как та вещь зовется, Я вам не назову,- Вещунья разобьется Сейчас же пополам. 8. ВЫНОСКА ТРЕТЬЯ По веселому морю летит пароход, Облака расступились, что мартовский лед, И зеленая влага поката. Кирпичом поначищены ручки кают, И матросы все в белом сидят и поют, И будить мне не хочется брата. Ничего не осталось от прожитых дней... 299 Вижу: к морю купаться ведут лошадей, Но не знаю заливу названья. У конюших бока золотые, как рай, И, играя, кричат пароходу: Прощай! Да и я не скажу до свиданья. Не у чайки ли спросишь: Летишь ты зачем? Скоро люди двухлетками станут совсем, Заводною заскачет лошадка. Ветер, ветер, летящий, плавучий простор, Раздувает у брата упрямый вихор,- И в душе моей пусто и сладко. 1926 3. Северный веер Юр. Юркуну 1 Слоновой кости страус поет: - Оледенелая Фелица! - И лак, и лес, Виндзорский лед, Китайский лебедь Бердсли снится. Дощечек семь. Сомкни, не вей! Не иней - букв совокупленье! На пчельниках льняных полей Голубоватое рожденье. Персидская сирень! Двенадцатая ночь. Желтеет кожею водораздел желаний. Сидит за прялкою придурковато дочь И не идет она поить псаломских ланей. Без звонка, через кухню, минуя швейцара, Не один, не прямо, прямо и просто И один, Как заказное письмо С точным адресом под расписку, Вы пришли. Я видел глазами (чем же?) Очень белое лицо, Светлые глаза, 300 Светлые волосы, Высокий для лет рост. Все было не так. Я видел не глазами, Не ушами я слышал: От желтых обоев пело Шекспировски плотное тело: За дело, лентяйка, за дело. О, завтрак, чок! о, завтрак, чок! Позолотись зимой, скачок! Румяных крыльев какая рань! Луком улыбки уныло рань. Холодный потик рюмку скрыл, Иголкой в плечи - росточек крыл. Апрель январский, Альбер, Альбер, Танец стрекоз, арена мер! Невидимого шум мотора, За поворотом сердце бьется. Распирает муза капризную грудь. В сферу удивленного взора Алмазный Нью-Йорк берется И океанский, горный, полевой путь. Раскидав могильные обломки, Готова заплакать от весны незнакомка, Царица, не верящая своему царству, Но храбро готовая покорить переулок И поймать золотую пчелу. Ломаны брови, ломаны руки, Глаза ломаны. Пупок то подымается, то опускается... Жива! Жива! Здравствуй! Недоверие, смелость, Желание, робость, Прелесть перворожденной Евы Среди австралийских тростников, Свист уличного мальчишки, И ласточки, ласточки, ласточки. Баржи затопили в Кронштадте, Расстрелян каждый десятый,- Юрочка, Юрочка мой, Дай Бог, чтоб Вы были восьмой. 301 Казармы на затопленном взморье, Прежний, я крикнул бы: Люди! Теперь молюсь в подполье, Думая о белом чуде. 6 На улице моторный фонарь Днем. Свет без лучей Казался нездешним рассветом. Будто и теперь, как встарь, Заблудился Орфей Между зимой и летом. Надеждинская стала лужайкой С загробными анемонами в руке, А Вы, маленький, идете с Файкой, Заплетая ногами, вдалеке, вдалеке. Собака в сумеречном зале Лает, чтобы вас не ждали. Двенадцать - вещее число, А тридцать - Рубикон: Оно носителю несло Подземных звезд закон. Раскройся, веер, плавно вей, Пусти все планки в ход. Животные земли, огней. И воздуха, и вод. Стихий четыре: север, юг, И запад, и восток. Корою твердой кроет друг Живительный росток. Быть может, в щедрые моря Из лейки нежность лью,- Возьми ее - она твоя. Возьми и жизнь мою. 1925 4. Пальцы дней О Черемшановой 1. ПОНЕДЕЛЬНИК (Луна) Прикосновенье лунных пальцев... Вставай, лунатик, в путь-дорогу. Дорога - чище серебра, Белеет Ева из ребра, Произрастают звери, птицы, Цветы сосут земную грудь. Все, что свечой в субботу снится, Ты можешь в небо окунуть. Закладка. Радуга. Молебен. Ковчег строгает старый Ной, И день простой уже не беден - Играет радостью иной. В окошко зорю мирозданья Пронзает школьникам петух. О, первых почек клейкий дух, О, раннее в росе свиданье! 2. ВТОРНИК (Марс) Приземисто краснея, глаз Траншеи тускло озаряет. Какой неслыханный рассказ Глухая пушка повторяет? Висит туман янтарево, Столбом тускнеет зарево, Клокочет в колбе варево, Из-за моря нам марево. Свары, ссоры, Схватки, своры, Шпоры, шоры И барабан, барабан, барабан... А люди тонки и стройны, Неколебимы и высоки, Как будто стеклами войны Стекли бушующие соки. Гляди в продольные глаза: Не в сером вечере гроза. Блестит каюта на востоке. Когда вы сидели на кресле, я думал, я думал, я думал: Зачем этот стон, эти ноги и ребра не могут прижаться, Зачем не могу я погладить затылок, и плечи, и щеки, 303 Зачем не измерить, целуя, длину протянувшего тела, Не вычерпать воду озер, где испуганно да рассмеялось? И в город - начало конца - лазутчики тихо вползали. 3. СРЕДА (Меркурий) Меркурий, Меркурий, Черных курей зарежем. Рудокоп с ногами крылатыми, Рулевой задумчиво-юный, Ходок по морям и по небу, Безбородый Никола, Офеня небесный Без брони, без пики архангел, Шапка есть у тебя невидимка, Посошок волшебный, Учишь купцов торговать, Корабельщиков плавать, Поэтам нагоняешь сон, Развязываешь воображенье, Связываешь несвязуемое, Изобретать ты учишь Выходить из положения, Отталкиваться от земли И снова к ней прикасаться. Покой тебе ненавистен, Умершим ты даешь мудрость. В любви ты учишь уловкам, Ревности, нежности, Ссорам и примиренью, Переходам к последней победе. Ты переменчив, как радуга, Твой день - посереди недели,- Катись в любую сторону. Серо ивы клонятся, Сиро девы клонятся, Прошуршала конница Шумом бесшумным. Ветер узаконится, Крылья узаконятся,- Веди, бледноколонница, К думам бездумным. Пастух и хранитель серебряных полей, На горячую маковку молоко пролей! 4. ЧЕТВЕРГ (Юпитер) Довольно. Я любим. Стоит в зените Юпитер неподвижный. В кабинет Ко мне вошел советник тайный Гете, 304 Пожал мне руку и сказал: Вас ждет Эрцгерцог на бостон. Кольцо и якорь. Закрыв окно, я потушил свечу. 5. ПЯТНИЦА (Венера) Кто скрижали понимает, Кто благую весть узнает, Тот не удивляется. По полям пятнистым идя И цветущий крест увидя, Сердцем умиляется. Разомкнулись вес и мера, У креста стоит Венера, Очи томно кружатся. По морю дымятся флоты, Пташек мартовских полеты Раздробила лужица. Нисхожденье - состраданье, Восхожденье - обладанье Огибают струями. О, святейший день недели, Чтоб не пили и не ели,- Жили поцелуями. 6. СУББОТА Беременная Рая, Субботу приготовь: Все вымети, Все вычисти, Чтоб оживились вновь Мы запахами рая. О, елка, о, ребята, О, щука, о, чеснок. Не выразить, Не высказать, Как жребий наш высок, Как наша жизнь богата. Ну, опустите полог. Считай: рабочих шесть, А день седьмой, А день святой На то у Бога есть. Чтобы покой был долог. Теперь гут нахт, тушите свечи До деловой, житейской встречи. 305 7. ВОСКРЕСЕНЬЕ Только колоколам работа. Равны рабы Божий. Паруса опустились. Штиль, безмолвие. Если я встречу вас,- Не узнаю. На всех крахмальные воротнички И шляпы, как на корове седло. Бездействие давит воочию. Все блаженно растекаются В подобии небытия. Сердце боится остановок И думает, что это сон, Выдуманный Сёрра и Лафоргом. Подходило бы, чтобы у соседей Непрерывно играли гаммы И гуляли приюты, Изнывая от пустоты. Точка, из которой ростками Расходятся будущие лучи. 1925 5. Для Августа С. В. Демьянову 1. ТЫ Так долго шляпой ты махал, Что всем ужасно надоел. Взяла брюнетка на прицел, Подруга вставила: Нахал. И долго крякал капитан, Который здорово был пьян. Махал, махал и, наконец, Когда остался ты один, Какой-то плотный господин Тебя уводит, как отец. В одной из светленьких кают Уж скоро рюмки запоют. 306 Ты треугольник видишь бри И рядом страсбургскии пирог... Тут удержаться уж не мог, Подумал: Ах, черт побери! Я никогда их не едал, У Блока кое-что читал. Отец нежданный стороной Заводит речь о том, о сем: Да сколько лет, да как живем, Да есть ли свой у вас портной... То Генрих Манн, то Томас Манн, А сам рукой тебе в карман... Папаша, папа, эй-эй-эй! Не по-отцовски вы смелы... Но тот, к кому вы так милы, Видавший виды воробей. Спустилась шторка на окне, Корабль несется по волне. 2. ЛУНА А ну, луна, печально! Печатать про луну Считается банально, Не знаю, почему. А ты внушаешь знанье И сердцу, и уму: Понятней расстоянье При взгляде на луну, И время, и разлука, И тетушка искусств,- Оккультная наука, И много разных чувств. Покойницкие лица Ты милым придаешь, А иногда приснится Приятненькая ложь. Без всякого уменья Ты крыши зеленишь, И вызовешь на пенье Несмысленную мышь. Ты путаешь, вещаешь, Кувыркаешь свой серп И точно отмечаешь Лишь прибыль да ущерб. 307 Тебя зовут Геката, Тебя зовут Пастух, Коты тебе оплата Да вороной петух. Не думай, ради Бога, Что ты - хозяйка мне,- Лежит моя дорога В обратной стороне. Но, чистая невеста И ведьма, нету злей, Тебе найдется место И в повести моей. 3. А Я... Стоит в конце проспекта сад, Для многих он - приют услад, А для других, ну - сад как сад. У тех, кто ходят и сидят, Особенный какой-то взгляд, А с виду - ходят и сидят, Куда бы ни пришлось идти,- Все этот сад мне по пути, Никак его не обойти. Уж в августе темнее ночи, А под деревьями еще темнее. Я в сад не заходил нарочно, Попутчика нашел себе случайно... Он был высокий, в серой кепке, В потертом несколько, но модном платье. Я голоса его не слышал - Мы познакомились без разговоров,- А мне казалось, что, должно быть,- хриплый. - На Вознесенском близко дом... Мы скоро до него дойдем... Простите, очень грязный дом.- Улыбка бедная скользит... Какой у Вас знакомый вид!.. Надежды, память - все скользит... Ведь не был я нисколько пьян, Но рот, фигура и туман Твердили: ты смертельно пьян!.. 308 Разделся просто, детски лег... Метафизический намек Двусмысленно на сердце лег. 4. ТОТ Поверим ли словам цыганки,- До самой смерти продрожим. А тот сидит в стеклянной банке, И моложав и невредим. Сидит у столика и пишет,- Тут каждый Бердсли и Шекспир,- Апрельский ветер тюль колышет, Сиреневый трепещет мир, Звенят, звенят невыносимо Иголки, искры и вино, И ласточки просвищут мимо Американкою в окно. Измены здесь для примиренья, А примиренья для измен. Политональнейшее пенье От лаковых несется стен. Все кружится, и все на месте... Все близко так, и все поет, Отчетливо, как при Норд-Эсте, Прозрачно, словно жидкий мед... Куда пропал ты, беспечальный И чистый воздух медных скал? На Вознесенском дом скандальный Да пароходный тот нахал! 5. ТЫ (2-ое) - Остановка здесь от часа до шести. А хотелось бы неделю провести. Словно зайчики зеркал, Городок из моря встал, Все каналы да плотины, Со стадами луговины,- Нет ни пропастей, ни скал.- Кабачок стоит на самом берегу, Пароход я из окна устерегу. Только море, только высь. По земле бы мне пройтись: Что ни город - все чудесно, 309 Неизвестно и прелестно, Только знай себе дивись! - Если любишь, разве можно устоять? Это утро повторится ли опять? И галантна и крепка Стариковская рука. Скрипнул блок. Пахнуло элем, Чепуху сейчас замелем, Не услышать нам свистка. 6. А Я (2-ое) Постучали еле слышно... Спичка чирк... шаги... глаза... Шепот... Вася, осторожней: По домам идет обход. - Шпалер, шпалер... Брось за печку... - Гость?., смывайтесь... разве пьян?.. - Черный ход еще не заперт,- Мина Карловна сидит. - Извиняюсь... не нарочно... Я и сам тому не рад... Я засыпаюсь, наверно, На Конюшенной налет. Ну, пока! - поцеловались... - Стой! и я с тобой.- Куда? - - Все равно! - А попадетесь? Укрывателю тюрьма.- Отчего же хриплый голос Стал прозрачным и любимым, Будто флейта заиграла Из-за толстого стекла. Отчего же эта нежность Щеки серые покрыла, Словно в сердце заключенной Оставаться не могла? Разве ты сидишь и пишешь, Легче бабочки из шелка, И причесан, и напудрен, У апрельского стола? - Что же стали? - кот - басило... Опрокинулось ведро. - Тише, черти! - Сердце бьется, Заливается свисток. - Значит, ты?..- До самой смерти! - Улыбнулся в темноте. - Может, ждать совсем недолго, Но спасибо и на том. Тут калитка возле ямы... Проходной я знаю двор. Деньги есть? Аида, на Остров. 310 Там знакомый пароход. Паспортов у нас не спросят, А посадят прямо в трюм. Дней пяток поголодаем Вместе, милый человек! 7. ТОТ (2-ое) Февральский радио поет, Приволье молодости дальней, Натопленность кисейной спальной И межпланетный перелет. Перечит нежности начальной Воспоминаний праздный счет. Сереет снег, тончает лед, Не уберечь зимы венчальной! Хрусталь на прежнее стекло Воображенье налагает, Изменчивое так светло! Плывут вуали, воздух тает... И сонный вой гавайских труб Напоминает трепет губ. 8. ЛУНА (2-ое) Луна! Где встретились!., сквозь люки Ты беспрепятственно глядишь, Как будто фокусника трюки, Что из цилиндра тянет мышь. Тебе милей была бы урна, Руины, жалостный пейзаж! А мы устроились недурно, Забравшись за чужой багаж! Все спит; попахивает дегтем, Мочалой прелой от рогож... И вдруг, как у Рэнбо, под ногтем Торжественная щелкнет вошь. И нам тепло, и не темно нам, Уютно. Качки нет следа. По фантастическим законам Не вспоминается еда... Сосед храпит. Луна свободно Его ласкает как угодно, И сладострастна и чиста, Во всевозможные места. Я не ревнив к такому горю: Ведь стоит руку протянуть,- И я с луной легко поспорю 311 На деле, а не как-нибудь! Вдруг... Как?., смотрю, смотрю... черты Чужие вовсе... Разве ты Таким и был? И нос, и рот... Он у того совсем не тот. Зачем же голод, трюм и море, Зубов нечищеных оскал? Ужели злых фантасмагорий, Луна, игрушкою я стал? Но так доверчиво дыханье, И грудь худая так тепла, Что в темном, горестном лобзаньи Я забываю все дотла. 9. ТЫ (3-е) - Вы мне не нравитесь при лунном свете: Откуда-то взялись брюшко и плешь, И вообще, пора бы шутки эти Оставить вам.- Голландия скучна! - - Но, детка, вы же сами захотели Остановиться в этом городке. Не думал я, что в столь прелестном теле Такой упрямец маленький сидит.- - Вы лишены духовных интересов. Что надо вам, легко б могли найти В любом из практикующих балбесов! А я... а я...- Брюссельская капуста Приправлена слезами. За окном На горизонте растушеван густо Далекий дождь... В глазах плывет размытая фиалка,- Так самого себя бывает жалко! - Вы сами можете помочь невзгодам, Ведь дело не в Голландии, а в вас! - - Нет, завтра, завтра, первым пароходом! А вас освобождаю хоть сейчас! - Забарабанил дружно дождь по крышам, Все стало простодушней и ясней. Свисток теперь, конечно, мы услышим, А там посмотрим. Утро вечера мудреней. 10. ВСЕ ЧЕТВЕРО (Апофеоз) Тра-та-та-та-та, тра-та-та-та-та, Тра-та-та-та-та, тра-та-та-та! Нептун трезубцем тритонов гонит. Апофеоз. Апофеоз! Тра-та-та-та-та. Дельфин играет! Тра-та-та-та-та. Ярка лазурь! 312 Брады завеса ключом взлетает. Апофеоз. Апофеоз! Парная роскошь - былая мокредь. Повеял ужас, дымит восторг... И ты - не тот ведь, и тот - не тот ведь! Апофеоз. Апофеоз! Потягиваясь сладко, вышли. Голландия! Конец пути. Идти легко, как паре в дышле. И заново глядят глаза: Земля и воздух - все другое. Кругом народ, все видим мы, И все-таки нас только двое, И мы другие, как и все. Какой чудесный день сегодня. Как пьяно вывески твердят, Что велика любовь Господня! Поют опущенные сходни, Танцуют краны, паруса. Ты не сидишь уже окован В стеклянном пресном далеке, Кисейный столик расколдован И бьется в сердце как живой. Вдруг... Боже мой. Навстречу пара, И машет та же шляпа мне. Ах, в ожидании удара, Прижаться в нежной простоте. Другой кричит издалека: - Fichue rencontre! c'est toi! c'est moi! * Толчком проворным старик за бортом. Такая жертва, такой отказ Считаться мог бы первейшим сортом. Апофеоз. Апофеоз! - Ведь я все тот же! минута бреда... Опять с тобою - и нет измен.- - Круги бросайте! Тащите деда! - Апофеоз. Апофеоз! Тра-та-та-та. Но я не тот же! Тра-та-та-та-та. Я не один! - Какая черствость! и с кем? о, Боже! Тра-та-татата-та, тра-та-та-та. Триумф Нептуна туземцев тешит. И остаются все при своем. В восторге дядя затылок чешет. Апофеоз! Апофеоз! 1927 * Черт возьми эту встречу (фр.).- Ред. 313 6. Лазарь 1. ЛАЗАРЬ К. П. Покровскому Припадочно заколотился джаз, И Мицци дико завизжала: Лазарь! К стене прилипли декольте и фраки, И на гитары негры засмотрелись, Как будто видели их в первый раз... - Но Мицци, Мицци, что смутило вас? Ведь это брат ваш Вилли. Не узнали? Он даже не переменил костюма, Походка та же, тот же рост, прическа, Оттенок тот же сероватых глаз.- - Как мог мой Вилли выйти из тюрьмы? Он там сидит, ты знаешь, пятый месяц. Четыре уж прошло... Четыре чувства, Четыре дня, четырехдневный Лазарь! Сошли с ума и он, и Бог, и мы! - - Ах, Мицци дорогая...- О, позволь Мне опуститься вновь в небытие, Где золотая кровь и золотые Колосья колются, и запах тленья Животворит спасительную боль! - Охриплой горлицею крик затих. Где наш любимый загородный домик, Сестрица Марта с Моцартом и Гете? Но успокоилось уже смятенье, И застонала музыка: Fur dich!.. * 2. ДОМИК С тех пор прошло уж года два, А помню, как теперь... Высоких лип едва-едва Коснулся месяц май. Веселый дождик. Духов день. Садовник рвет цветы. Едва ступил я на ступень,- Услышал тихий смех. * Для тебя!. (нем.) - Ред. 314 А за стеклом две пары глаз Смеются, словно май,- И Вилли в комнату сейчас Со скрипкою вбежит. Как мог быть с вами незнаком Я целых тридцать лет? Благословен ваш сельский дом, Благословен Господь! 3. МИЦЦИ И МАРТА Не переводятся гости у нас, уж так повелося: Только проводишь одних, смотришь - других принимай. Едут и старый и малый: банкиры, купцы, лейтенанты, Киноактеры, певцы, летчик, боксер, инженер. Марта сбилася с ног: принять, занять разговором, Всех накормить, напоить, розы поставить на стол. Мицци - та не хозяйка: только бы ей наряжаться, Только бы книги читать, только бы бегать в саду. Мицци имеет успех гораздо больший, чем Марта, Не потому, что всего только семнадцать ей лет. Марте тоже не много, она и добрей и спокойней, Меньше капризов у ней, чаще улыбка видна. Мицци, за что ни возьмется, мигом все одолеет, Мигом забросит одно, мигом другое в уме. То ненасытно танцует, хохочет, правит мотором, То помрачнеет, как ночь, молча запрется одна, Час, полтора просидит, плача, она неподвижно. Губы кривятся, дрожат, сводит суставы болезнь... Выйдет, как после припадка, сядет, глядит виновато... Спрашивать вздумает кто, молвит: ...сидела у ног - Слава не очень хорошая ходит про наших сестричек. Марту тревожит она, Мицци на все наплевать... Ну, а друзья? Да что же друзья? Какое им дело: Музыка, танцы, игра, вечно вино на столе. А Вилли - брат любимый; Румян, высокий рост, И сердце золотое, И нравом очень прост. Вилли несчастный, милый мой друг, Зачем это время я вспомнил вдруг? Быстро в беседку вошла и бросилась к Мицци на шею, Розою вся запылав, старшая, Марта сестра. - Мицци, послушай меня: какая забавная новость! Всех я корю за любовь,- вот полюбила сама. - Марточка, Марточка, ты? Признаться - разодолжила. Можно и имя узнать? - Помнишь, высокий блондин... В Духов день он пришел и на крыльце спотыкнулся... Вилли со скрипкой тогда в комнату быстро вбежал, Гость покраснел и смутился... Ужели не помнишь, родная? 315 Мицци умолкла на миг, тень пробежала по лбу. - Марта, разумная Марта, все для других ты рассудишь, А доведись до себя - выйдешь ребенка глупей. Ты полюбила его. Я верю и этому рада, Но рассудила ли ты, что ты получишь в ответ? - Марта, еще покраснев, смущенная молвит: - Зачем же? Он не выходит от нас, словно забыл о делах. Он человек занятой, а вечно сидит да играет, Слушает песни мои, робко краснеет, молчит.- Мицци прищурила глаз и тихо, раздельно сказала: - Мы тут, поверь, ни при чем: хочет он с Вилли дружить. А Вилли, брат любимый, Глядит себе во двор... Вот бы расхохотался, Услыша разговор. Вилли несчастный, милый мой друг, Зачем это время я вспомнил вдруг? 4. ЭДИТ Весь город поутру твердит: - Вчера убита Джойс Эдит.- А кто она и где жила, И с кем тот вечер провела? Чужая смерть невнятна нам - Поахали - и по делам: Кто на завод, кто в магазин, В контору, в банк,- и ни один Из них не думал, что когдаНибудь исчезнет навсегда. Звенят трамваи, слаб ледок, А девушка глядит в листок: Все те же десять черных строк, А уж заныл от боли бок, Расширенно стоят глаза, И не бежит на них слеза, И рот запекшийся твердит: - Моя Эдит, моя Эдит. Куда девался милых смех, Улыбки и соболий мех, Сережки длинные в ушах, И воробьиная душа? Кто будет в опере бывать, Блэк-беттом с Вилли танцевать? Где ты упала, где лежишь, Не обновивши модных лыж? 316 Тебя в саду я не найду... Вдруг вскрикнула и на ходу С трамвая бросилась в мотор... Все так же дик недвижный взор. Скорей, скорей, скорей, скорей В простор сугробистых полей! Прокрикнут адрес кое-как... Шофер, как видно, не дурак, Пускает запрещенный ход, Застопорил лишь у ворот. - Не надо сдачи! - Вот звонок... Рукою жмет себе висок... - Где Вилли? - Старшая сестра Шепнула: - Он еще вчера Был арестован.- Мицци, ах, Не устояла на ногах. 5. СУД Дамы, дамы, молодые люди, Что вы не гуляете по липкам, Что не забавляетесь в Давосе, Веселя снега своим румянцем? Отчего, как загнанное стадо, Вы толпитесь в этом душном зале, Прокурора слушая с волненьем, Словно он объявит приз за хоккей? Замелькали дамские платочки, Котелки сползают на затылок: Видно, и убитую жалеют, Жалко и убийцы молодого. Он сидит, закрыв лицо руками; Лишь порою вздрагивают уши Да пробор меж лаковых волосьев Проведен не очень что-то ровно. Он взглянуть боится на скамейку, Где сидят его родные сестры, Отвечает он судье, не глядя, И срывается любимый голос. А взглянул бы Вилли на скамейку, Увидал бы Мицци он и Марту, Рядом пожилого господина С черной бородою, в волчьей шапке.. Мицци крепко за руку он держит. Та к нему лисичкою прижалась. - Не волнуйтесь, барышня, о брате: Как бы судьи тут ни рассудили, Бог по-своему всегда рассудит. 317 Вижу ясно всю его дорогу,- Труден путь, но велика награда. Отнимаются четыре чувства: Осязанье, зренье, слух - возьмутся, Обонянье испарится в воздух, Распадутся связки и суставы, Станет человек плачевней трупа. И тогда-то в тишине утробной Пятая сестра к нему подходит, Даст вкусить от золотого хлеба, Золотым вином его напоит: Золотая кровь вольется в жилы, Золотые мысли - словно пчелы, Чувства все вернутся хороводом В обновленное свое жилище. Выйдет человек, как из гробницы Вышел прежде друг господень Лазарь.- Все писцы внезапно встрепенулись, Перья приготовили, бумагу; Из дверей свидетелей выводят, Четверых подводят под присягу. Первым нищий тут слепорожденный Палкою настукивал дорогу, А за ним домашняя хозяйка - Не то бандарша, не то сиделка. Вышел тут же и посадский шкетик, Дико рот накрашен, ручки в брючки, А четвертым - долговязый сыщик И при нем ищейка на цепочке. Встали все и приняли присягу. - Отчего их четверо, учитель? Что учил ты про четыре чувства, Что учил про полноту квадрата, Неужели в этом страшном месте Понимать я начинаю числа? Вилли, слушай! Вилли, брат любимый, Опускайся ниже до предела! Насладись до дна своим позором, Чтоб и я могла с тобою вместе Золотым ручьем протечь из снега! Я люблю тебя, как не полюбит Ни жена, ни мать, ни брат, ни ангел! - Стали белыми глаза у Вилли, И на Мицци он взглянул с улыбкой, А сосед ее тихонько гладит, Успокаивает и ласкает; А в кармане у него конвертик Шелестит с американской маркой: Часовых дел мастеру в Берлине, Вильмерсдорф Эммануилу Прошке. 318 6. ПЕРВЫЙ СВИДЕТЕЛЬ (Слепорожденный) Слепым родился я на свет, И так живу уж сорок лет, Лишь понаслышке, смутно зная, Что есть и зорька золотая, Барашки белые в реке, Румянец свежий на щеке. И как бы ни твердили внятно, А пестрота мне непонятна Природы: для меня она В глубокий мрак погружена. Я рос и вырос сиротою И по домам хожу с сумою. Кто даст - Господь того спаси, А нет - пустой суму неси. Конечно, есть между слепыми - Живут ремеслами какими, Меня же смолоду влекло На ветер, дождик, снег, тепло! Что близких нет, так мне не жалко, Верней родни слепому - палка: Она и брат, она и друг, Пока не выпадет из рук. Вот так-то, палкою водимый, Я брел равниною родимой... Вдруг палкой ткнул - нельзя идти, Лежит преграда на пути. Остановился. Шум далеко, Собака лает одиноко. Провел рукою - предо мной Лежит мужчина молодой... Потрогал, он не шевелится, А сердце бьется, ровно птица. - Послушай, встань! Напился, брат? Пора домой идти назад. Замерзнешь на снегу...- Очнулся, Вскочил и сам ко мне нагнулся. - Кто здесь? Ты видел? Боже мой, Собака гонится за мной! - - Я слеп и ничего не вижу, А и видал бы - не обижу. - Тебе не страшно? - Нет, чего? - Я, может быть... убил кого! - Все может быть. Не нам, убогим, Пристало быть к другому строгим. Я - просто бедный человек.- Умолк. Рука сгребает снег, А снег ледок осевший кроет, Да столб от телеграфа воет, Да поезд по мосту стучит, Да ночь снеговая молчит... - Ощупай мне лицо рукою! 319 Скажи, кто здесь перед тобою? Глубоко врезалась печать? Черты уж начали кричать? - Ты - молодой и добрый малый, В нужде и горе не бывалый. Есть у тебя друзья и дом, Ты с лаской нежною знаком. В труде рука не загрубела, Еще приятно, гладко тело... Ты говоришь, что ты убил,- Но грех до кожи не доплыл: Она по-прежнему чиста, Она по-прежнему свята, По-прежнему ее коснуться - Для жизни и любви проснуться.- Он весь дрожит и руку жмет, На снег умятый слезы льет. - Есть люди, для которых Вилли Его грехи не изменили! Он денег дал, простился, встал... С тех пор его я не встречал. 7. ВТОРОЙ СВИДЕТЕЛЬ (Хозяйка) Покойный муж говаривал мне: Минна, Умру спокойно - ты не пропадешь,- Сумеешь грош нажить на каждый грош И в деле разобраться, как мужчина. А Фриц мой знал отлично в людях толк,- Недаром шуцманом служил лет десять, На глаз определит - того повесят, А тот поступит в гренадерский полк. Ко мне, быть может, был он и пристрастен' Свою жену, ну, как не похвалить? Но вскоре приказал он долго жить. В таких делах уж человек не властен! Живым - живое, а умершим - тленье. И вот, покрывшись траурным чепцом, Открыла гарнированный я дом, Чтоб оправдать супружеское мненье. Вложила весь остаток капитала Я в этот дом, не мало и хлопот... А через год - глядь - маленький доход. Но большего ведь я и не искала. Без нищеты дни протянуть до смерти - Вот вся задача. Но зато труда Потратила не мало, господа, На это дело, верьте иль не верьте! Руководить жильцовскою оравой, Распределять и строгость, и привет - Трудней такой работы в свете нет. 320 Должны бы мы увенчиваться славой, Как полководцы, иль как дипломаты, Иль как какой известный дирижер... Все должен знать хозяйский слух и взор Насчет скандалов, нравственности, платы. Перебывала масса квартирантов; Видала я и фрейлин, и певиц, И адмиралов, и простых девиц, И укротителей, и модных франтов. И Джойс Эдит была между другими; Актрисою писалася она, Нужды не знала, но была скромна, И превосходно танцевала шимми. Конечно, к ней ходили тоже гости, Но человек - всегда ведь человек, И так короток наш девичий век! Степенным быть успеешь на погосте. Я никого - мой Бог! - не осуждаю: За молодость, кто может быть судья? Как вспомнится: К Максиму еду я, Так до сих пор теряюсь и вздыхаю... Меж прочими к нам приходил и Вилли, И наконец - бывал лишь он один. Ну, что ж? Вполне приличный господин, И по-семейному мы время проводили. И барышня к нам часто забегала, Его сестра, да друг его, блондин Высокий, тоже милый господин, И ничего я не подозревала. В день роковой я около полночи Решила спать. А Вилли был у нас Свой человек!.. Я потушила газ В передней и легла, сомкнувши очи. Поутру встала. С виду все в порядке. Эдит вставала рано. Стук-стук-стук. Стучу... Еще... Хоть бы единый звук Из-за дверей в ответ! Как в лихорадке Какао я скорей на подоконник... Стучу, что мочи, в двери кулаком, Ломаю их, не думая о том, Что, может, не ушел еще поклонник... Ах, ах! как замертво я не упала? Как упустил свою добычу черт?! Бутылки между роз, слоеный торт И два недопитых до дна бокала... Лишилась дара речи... рву косынку, Как дура... А Эдит моя лежит - Как спит; кинжал в груди у ней торчит, И кровь течет на новую простынку!.. Ну, кто бы тут, скажите, не рехнулся? Никто же ведь не думал, не гадал! Такое преступленье и скандал! Я на пол - бух, и речи дар вернулся. 11 М Кузмин 321 Поверите, я никому на свете Такого не желаю пережить. Как застрахованной от горя быть, Когда мы все, как маленькие дети?.. 8. ТРЕТИЙ СВИДЕТЕЛЬ (Шкет) Что ж, господа, вы хотите знать? Видел что? - ничего не видел. Знал кого? - никого не знал. Слышал кой-что, да и то случайно. Род занятий? - как вам сказать? Чем придется - всего вернее. Возраст? - Двадцать. Холост. Крещен. Местожительства не имею... Был не очень большой мороз, Как вы помните: сухо, ясно - Прямо, погода как на заказ Для такой вот бездомной братьи. Тут кино, а туда - кафе, Там - фонарь, там - стоянка трама. Место бойкое, свет вовсю: Можно выбрать, кого угодно! Клюнуло... Видно, важный гусь. Я за ним в переулок темный. Вдруг куда-то пропал мой тип, Будто сквозь землю провалился. Закурил... Надо подождать. Слышу в желудке: скоро полночь... С двух... выходит - десять часов! Дело дрянь! А стою у подъезда. Как прошли, не заметил я, Только слышу: как будто спорят. Голос у девушки чист, приятен! Думал - гулящая; нет, не то. Ну, а мужчина совсем как мальчик! Старшие классы... юнкер... спорт. Да и не спорят, а как-то странно Оба волнуются все об одном. С голоду все мне было понятно, Вспомню - опять не понять ни черта. Будто она ему: - Милый, ты видишь? Легкая поступь тяжелей всех, Легкий стук - это гроб забивают, Плод получить - не сливы трясти.- Он ей: - Когда тебя что смущает... Ну, искушенье... сделай и брось! Тут очищенье, крепость, сила. - Сделай и брось! А прилипнет рука? - Есть огонь, всякий клей растопит. - Да, огонь, и железо, и смерть! - Тут умолкла. Вдруг очень нежно: 322 - Кто тебе дороже всего? - Кто дороже всего, ты знаешь. Я говорил, не скрывал ничего. - Преступленье - такая честность! - Что с тобой? Ты сегодня больна? - Ах, в болезни остреет зренье, Мысль яснеет, тончает слух! - - Право, какая-то ночь вопросов! - Что ж? пускай, но скажи мне одно, Больше я приставать не буду: Прав ли тот, кто уходит сам? Ну, уходит... ты понимаешь? - - Я далеко не фаталист, Но считаю, что все уходы Нам предписывает судьба. Тешимся детски свободной волей, А уходим, окончив роль.- - Это ясно, по крайней мере! - Тут вернулся мой господин, Подошел и пыхнул сигарой... Не напрасно так долго ждал! Пусть приходят и пусть уходят,- Что мне за дело до других? Я на сегодня имею ужин... А чего-то мне было жаль... 9. ЧЕТВЕРТЫЙ СВИДЕТЕЛЬ (Сыщик) Когда нас пригласили вместе с Дэзи На место преступленья, я не знал, В чем дело. Может быть, простой грабеж Иль воровство. В лицо мне эта дама Была известна, но особой слежки За ней не полагалось, так что я Не знал - ни кто она, ни с кем водилась, Ни где бывала,- и пришел, как в лес. Но для собаки не играет роли Осведомленность: стоит ей на след Напасть, и вам преступника отыщет. Одно скажу, что не специалист Тут действовал: следов он не засыпал, И прямо побежал, не забегая Туда-сюда, без всяких остановок. За ней помчалось на автомобилях Нас человека три. В поле, за город, За полотно куда-то нас вела. Мы думали, совсем уж убежала... Вдруг слышим лай,- и бросились туда. Лежал без чувств преступник на сугробе; Сидела Дэзи, высунув язык, И уходил вдали слепой прохожий... Ведь на снегу все видно, словно днем. 323 Отдался в руки он беспрекословно. Свое я дело сделал. Дальше - вам! Напомню только, что одна собака В суде бывает лишена пристрастья, Ей все равно - что молод, стар, красив, Один ли сын, иль что-нибудь такое. Все это - человеческие чувства, А ею водит нюх и запах крови. Где запах крови, там ищи убийства. 10. ПОСЛЕ СУДА Зачем идти домой, Когда не встречу брата •* Весь мир мне стал тюрьмой, А жизнь цвела когда-то Привольно и богато Тобой, одним тобой. Зачем он все молчал, В устах улыбка жалась? Он правды не искал, И правда оказалась, Как будто приближалось Начало всех начал. Начало всех начал друзей согнало К Эммануилу за перегородку. Тут ничего о Вилли не напомнит, Тут тиканье часов их успокоит, Глубокий голос уврачует раны, Закат об утренней заре пророчит. Ведь одного лишь нет, А будто все разбито, И омрачился свет, И солнце тучей скрыто. До крика не забыто, Какой несем ответ. Связать нельзя черты, Не восстановишь круга, Своей неправоты Не отогнать испуга, И смотрят друг на друга И повторяют: Ты 11. НОЧЬЮ Шаги за спиною и черный канал, А на сердце льется тягучий асфальт. Зачем он увидел, зачем он догнал? 324 Пускай бы лишь искры, да сажа из труб, Да куст бузины, неопрятен и тощ, Тщедушный изгнанник младенческих рощ! Обгонит, быть может, и мимо пройдет? Вот эта скамейка в тени на мосту... Нет, шаг замедляет, за руку берет... Теперь никуда от него не уйти! О, как ненавистен и светлый пробор И, братом любимый, болотистый взор! - Куда вы, Мицци? Час глухой И место здесь глухое.- - Зачем следите вы за мной? Мне тяжелее вдвое.- - Я должен вас оберегать, Теперь я вместо брата.- - Нет! Вилли будет жить опять, Как с нами жил "когда-то! - Стал гуще липкий полумрак. - Не верите? молчите? - - Наверно все и будет так, Как вы того хотите.- - Известно, вижу, что-то вам, Чего другой не знает. Быть может, сами были там, Где дух Эдит витает? Зачем молчанием томить? Сознайтесь: были? были?? Она могла помехой быть - И вы ее убили. Так ясно все! Конечно, вы... Другой посмел бы кто же? Но он смолчал - и вы правы, И все на бред похоже! - - Нет, я не убивал... А бред Всегда был в этом деле. Сказали бы: Виновных нет,- Когда б понять сумели.- - Кругом такая пустота... Я ничего не вижу... Я не любила вас всегда, Теперь же ненавижу!..- - Все это бред. Я вам - не враг. Я друг, поймите, Вилли.- 325 iff Она ускорила свой шаг, Про тех не говорили. И быстро и молча проходят они Заводы, заставы, заборы, мосты... Слилися вдали городские огни, И ветру просторней, и тише дышать... Виднеется вдруг словно вымерший дом По снам позабытым он сердцу знаком. 12. ПОСЕЩЕНИЕ В окне под потолком желтеет липа, И виден золотой отрезок неба. Так тихо, будто вы давно забыты, Иль выздоравливаете в больнице, Иль умерли, и все давно в порядке. Здесь каждая минута протекает Тяжелых, полных шестьдесят секунд. И сердце словно перестало биться, И стены белы, как в монастыре. Когда раздался хриплый скрип ключа, Сидевший у стола не обернулся, А продолжал неистово смотреть На золотую липу в небе желтом. Вот перед ним какой-то человек. Он в волчьей шапке, с черной бородою, В руках он держит круглый белый хлеб И узкогорлую бутылку с рейнским. - Я навестить пришел вас. Может быть, Не только навестить...- Молчит, ни слова. - Мне все известно. Вы ведь Вильгельм Штуде. У вас есть сестры, Марта и Мария, И друг у вас Эрнест фон Гогендакель... А Джойс Эдит вам не была невестой.- - Вот чудеса! Газетные известья! Кто ж этого не знает? Имена! - - Ну, хорошо. Тогда напомню то, Что не было помещено в газетах: Что вы Эдит совсем не убивали, А взяли на себя вину затем, Чтоб не коснулось подозренье друга.- - Зачем нам заново вести все дело? В суде сказалося не мненье судей, А чья-то правда правду оттолкнула И мне не позволяла говорить. Теперь мне все равно, как будто чувства Мои исчезли, связки и суставы Распалися. Одна осталась жажда, Да голод маленький. Вот, я читал, Что дикари живьем съедают бога. Того, кто дорог, тоже можно съесть. 326 Вы понимаете? я будто умер, И приговор есть только подтвержденье Того, что уж случилось. Право, так.- - Я вам принес хорошего вина. Попробуйте и закусите хлебом.- - О, словно золото! А хлеб какой! Я никогда такой не видел корки! Вливается божественная кровь! Крылатыми становятся все мысли! Да это - не вино, не хлеб, а чудо! И вас я вспоминаю. Вас видал, Еще когда я назывался Вилли. Теперь я, может быть, уж Фридрих, Карл, Вольфганг, или как-нибудь еще чуднее.- - Идемте. Дверь открыта. Все готово. Вас ждут. Вы сами знаете - вас любят. И заново начать возможно жизнь.- - А Джойс Эдит, бедняжка, не воскреснет. - Воскреснет, как и все. Вам неизвестно, Что у меня предсмертное письмо Ее находится? Улики сняты.- - Ах, так!.. Я разучился уж ходить... Я не дойду. Какое солнце! Липы! - 1 13. ДОМ Благословен, благословен И сад, и дом, и жизнь, и тлен. Крыльцо, где милый друг явился, Балкон, где я любви учился, Где поцелуй запечатлен! Вот две сестры, учитель, друг. Какой восторженный испуг! Ведь я опять на свет родился, Опять я к жизни возвратился, Преодолев глухой недуг! Зачем же Мицци так бледна? О чем задумалась она, Как будто брату и не рада,- Стоит там, у калитки сада, В свои мечты погружена? - О, тише, тише,- говорит,- Сейчас придет сюда Эдит. Она уснула - не шумите. К окну тихонько подойдите И посмотрите - тихо спит... Нет, Вилли, нет. Ты был не прав. У ней простой и нежный нрав. 327 Она мышонка не обидит... Теперь она тебя не видит, Но выйдет, досыта поспав. Смешной нам выдался удел. Ты, братец, весь позолотел: Учитель, верно, дал покушать?.. Его по-детски надо слушать: Он сделал все, что он умел. Взгляни с балкона прямо вниз: Растет малютка кипарис, Все выше траурная крошка! Но погоди еще немножко,- И станет сад как парадиз!.. Как золотится небосклон! Какой далекий, тихий звон! Ты, Вилли, заиграл на скрипке? Кругом светло, кругом улыбки... Что это? сон? знакомый сон?..- А брат стоит, преображен, Как будто выше ростом он... Не видит он, как друг хлопочет, Вернуть сознанье Мицци хочет И как желтеет небосклон... 1928 МИХАИЛ КУЗМИН. ЗАНАВЕШАНЫЕ КАРТИНКИ. Улетает вся забота, И легко, как никогда, Завывает где-то что-то И милее чехарда. Чью-то шею, чью-то спину... Что? лизать, царапать, бить?.. В середину, в середину Все ловчишься угодить. Подвернулся вниз Егорка, В грудь уперся крепкий лоб, И, расправя, смотришь зорко В чей-то зад, как в телескоп. Любопытно и ужасно И сладело-озорно, И желанно, и бесстрастно, И грешно, и не грешно. Вот команда: враз мочиться; Все товарищи в кружок! У кого сильней струится И упруже хоботок. Кувыркаться, плавать, Пырять, Тискать, шлепаться, нырять, Снова плавать, кувыркаться, И опять, опять, опять! Кто-то крикнет, кто-то ахнет, Кто-то плещется рукой... Небывало, странно пахнет, Но не потом, не рекой. Вейтесь, птички! Клейтесь, почки! Синева, синей, синей! Розовые ангелочки, Будьте проще голубей! Да, пока mon cher с топ спег'ом И с та спег'ою та chere, Но не служит ли примером *И так далее (лаг) Нам пленительный пример? Вам, папаши и мамаши, Надо быть настороже: Ведь опасней игры наши Всех куплетов Беранже. 1918г. МИМИ-СОБАЧКА Печаль, помедли, не томи, Прошу я о простой подачке: Готов завидовать Мими, Пушистой, маленькой собачке. Пустее нету пустолайки, Что лает, только подойдем, Но не отходит от хозяйки Они ни вечером, ни днем. Порой ее зовут: голубка, Сокровище, ma chere, та biche*. Из-под хозяйской из-под юбки Ее ничем не соблазнишь. И я б, поверьте мне, не вышел, Урчал бы, дулся, словно уж, Когда б, подняв глаза повыше, Я видел розоватый душ, Когда б голубоватым газом Был занавешен свет в глазах, И чувствовал себя я разом Как пленник и как падишах; И я, поверь, привстав на лапках, Расширив ноздри, уши, рот, Небесный обонял бы запах И озирал чудесный грот. А ночью, взяв чепец небрежно, Поправив в папильотках лоб, Меня погладили бы нежно, Произнеся чуть слышно гоп!. *Моя дорогая, моя лань (фр.). Поверьте, я б не промахнулся, Нашел бы место, где лежать, Где лег, уж там бы и проснулся, Не обегал бы всю кровать. Как тыкался бы, как крутился, Ворочался, ворчал, визжал, А вам бы в это время снился В мундире молодой нахал. В испарине устали б оба. Собачке слава прогреми: Она до самого до гроба Была вернейшей из Мими! 1918 г КЛАРНЕТИСТ (Романс) Я возьму почтовый лист, Напишу письмо с ответом, Кларнетист мой, кларнетист, Приходи ко мне с кларнетом. Чернобров ты и румян, С поволокой томной око, И когда не очень пьян, Разговорчив, как сорока. Никого я не впущу, Мой веселый, милый кролик. Занавесочку спущу, Передвину к печке столик. Упоительный момент! Не обмолвлюсь словом грубым. Мил мне очень инструмент С замечательным раструбом! За кларнетом я слежу, Чтобы слиться в каватине, И рукою провожу По открытой окарине. 1918 г АЛИ Не так ложишься, мой Али, Какие женские привычки! Люблю лопаток миндали Чрез бисерные перемычки, Чтоб расширялася спина В два полушария округлых, Где дверь заветная видна Пленительно в долинах смуглых. Коралловый дрожит бугор, Как ноздри скакуна степного, И мой неутоленный взор Не ищет зрелища другого. О, свет зари! О, розы дух! Звезда вечерних вожделений! Как нежен юношеский пух Там, на истоке разделений! Когда б я смел, когда б я мог, О враг, о, шах мой, свиться в схватке И сладко погрузить клинок До самой, самой рукоятки! Вонзить и долго так держать, Сгорая страстью и отвагой, Не вынимая, вновь вонзать И истекать любовной влагой! Разлился соловей вдали, Порхают золотые птички! Ложись спиною вверх, Али, Отбросив женские привычки! 19IS г. РАЗМЫШЛЕНИЯ ЛУКИ Сосед Лука сидел преважно, А член его дыбился до стола, И думалось ему отважно: Чем хуже я Петра Апостола? Ему вручен был ключ от рая (Поглажу, ну-ка, против шерсти я), А разве я не проникаю В любое дамское отверстие? И распахну легко калитку Из самых даже нерасшатанных: Монахиню, израэлитку, В роскошных платьях иль заплатанных. Раз! опрокину на скамейку, Под юбкою рукой пощупаю, И рай открыть легко злодейку Я научусь (пусть даже глупую). Не спорю: член мой крепколобый Покуда - все мое имущество, Но пусть грозит апостол злобой, Пред ним имею преимущество. Ведь мокрый рай, признаться надо, Пленяет только первой целостью, А я, Лука, в теснице ада Готов пуститься с той же смелостью. От двух дверей мой ключ железный (Прилично ль пояснять примерами?), И в путь второй, равно любезный, Отправлюсь даже с кавалерами. 1918 г. НАЧАЛО ПОВЕСТИ Я не знаю, блядь ли, сваха ль Тут насупротив живет. Каждый вечер ходит хахаль: В пять придет, а в семь уйдет. Летом в городе так скучно, И не спится до зари, Смотришь в окна равнодушно, Как ползут золотари, Прогремит вдали пролетка, Просвистит городовой - Снова тихо... рядом тетка Дрыхнет тушей неживой. В головах коптит лампадка, И в окно несется вонь... Молодой вдовой не сладко Жить, уж как ты ни резонь... Тетка прежде посылала Мне и Мить, и Вань, и Вась, Но вдовство я соблюдала, Ни с которым не еблась. Так жестоко и сурово Целых восемь лет жила, До того была здорова, Что из носа кровь пошла, Раздобрела, ела сытно, Но, толкни меня пострел, Страсть как стала любопытна До чужих любовных дел. Где по-вдовьи промолчать бы, Тут и разберет меня: Где метрески, или свадьбы, Или просто так ебня. Что уж там ни говорите, А огонь в крови кипит! Поп твердит: Могий вместити, Тот, мол, девство да вместит! Но такого уложенья Не возьму никак я в толк: При моем телосложеньи Я вмещу хоть целый полк! 1914 г. Печка в бане Михаил Кузмин ПЕЧКА В БАНЕ (Кафельные пейзажи) 1. НЕСЧАСТНАЯ Хижина. Или, лучше сказать, лачуга. Убогое пристанище. По стенам открытки, из-за них клопы выглядывают. Смотрят они на несчастную девушку. Она стриженая, горько плачет, и зовут ее Элеонора. Плачет от сердца, не для показу; все равно никто не видит. Клоп - тот и в суде не свидетель. Вдруг несчастная схватывает левою рукою лежащую перед ней мужскую бритву, а правой пишет на разорванном конверте: Сволочь, мерзавец, я ли тебе не давала, пивом не поила.... Затуманенные глаза не могут следить за прерывистой строчкой. Часы у соседей пробили двенадцать. Элеонора поставила зеркало на пол, приладила огарок, разделась и начала брить лобок. Бреет и плачет, плачет и бреет. Время от времени приговаривает: Я ли тебе не давала, пивом не поила, - словно язык ее отучился от других речений. Кончила. Зеркало отражает что ему полагается. Всплеснула руками и даже рассмеялась: - Что за черт! Пожалуй, никто узнавать не будет! 2. АРФИСТКА Сидит барышня. Платье белое, шарф желтый, волосы черные. Ноги короткие, пояс под титьками. На табурете сидит и играет на арфе. Никто ее не слушает. На стене Бонапарт и колчан с голубем. По всем видимостям, очень скучно, неблагородно, ничего не поделаешь. Тут бы собачку махонькую пустить. 3. Целая история. Колька полез за кошкой в подвал. Обозлился потому что. Полез и застрял в окошке. А Петька спустил ему штаны и навалился. Кругом никого, одни огороды, а дом разваленный. Кольке обидно, что ничего поделать не может, голова и руки в подвале, только ногами брыкается. Идет прохожий с портфелем. Видит, зад из окошка торчит, и пни его ногой. Что тут делается, он не понимает; во-первых, с портфелем, во-вторых, идет по своему делу, да и зовутто его Соломон Наумыч. Пнул, - кирпичи-то и посыпались, все, куда нужно, вошло без остатка, и мальчишки в подвал - кувырк. А дом был вроде хазы. В темноте кривой мужик нос ковырял. Закричал: Наши аль не наши? Петька говорит: Свои. 4. ПУТЕШЕСТВИЕ Едет толстая барыня в Берлин. И все по-французски - думает, в Париж. Едет, а сама все пук да пук. Спрашивает: J'ai, кажется, perdu? А муж отвечает: Не надо было гороха есть. 5. ГРЕЧКИ' Греческие бани. Ну, конечно, мрамор, злато, ладан и смирна. Роскошь первый сорт, а крыши нет. Никто не раздевается, так голые по проспекту и приходят. Маслом мажутся да песком посыпаются. Зачем, спрашивается? Чтобы если хвататься кто начнет, так чтоб и задерживалось, и не задерживалось. Премудрость. А мыться не моются. 6. БУКЕТ Лежит на диване дама, вполне прекрасная дама. Перед ней парнишка, кадет или гимназист. "И" букет держит. Мундирчик у него коротенький, все наружу. И видать, что дама очень ему нравится. Так нравится, что даже сукно поскрипывает и весь он вскочил с непривычки. Поздравляет с днем ангела. У дамы глазки посоловели, и ручку она к букету протягивает, да так медленно, и все ниже норовит от деликатности, словно это не букет, а аллегория. 7. КУПАНЬЕ Диана-богиня в укромном месте отдыхает. Настреляла зайцев и легла. А девки, ее прислужницы, купаться начали. Кто плещется, *Слово читается неотчетливо. Возможно "Греки" (Примеч. публ.) кто полощется, кто друг другу спины моет, одна задницу намылила, другая из горсточки песок между ног сыплет, а другие, расшалившись, как муж с женой барахтаются. Собаки лают, себя не помнят. Сама Диана разморилась, сорвала травинку, кусает ее и глаза прищурила. А из-за куста посторонний мужчина смотрит. Всего как следует еще не рассмотрел, а уж на лоб рога лезут. 8. РЕПЕТИЦИЯ Барышня с гувернанткой гуляет. Кисейное платьице, зонтик, митенки, ботинки прюнелевые. У стенки человек стоит, мочится. Барышня няне-то: - Что же это такое? - Оставь, это нас не касается. Это пожарный репетицию с кишкой делает. Прошли еще несколько шагов, барышня и говорит: - А вот у нас никогда, никогда пожара не бывает. 9. АФРИКА Англичанин в светлой паре сидит на террасе, курит. Перед ним кофейные поля и море с пароходом. Дети в песке роятся. Англичанке негр массаж делает. Граммофон заведен на Типперери. Пушки вдали палят. Розовый попугай в кольце качается, а писем никаких нет. Ни тетя Молли, ни тетя Полли, ни братец Ральф не пишут. 10. НАЛЕТЧИК Прошел налетчик одну комнату, другую, третью, дальше идти некуда. Повернул штепсель и обомлел. Огромные ляжки и бабий зад вздыблен, потом лоснится, а промеж ляжек чужая лысая голова ползет, и в пенсне. Налетчик даже охрип сразу и говорит: - Очки-то сними, кобель! - А ежели я не могу, когда не все вижу в подробности. Налетчик трахнул из шпалера и опрометью вон. Только на улице опомнился. Вернулся, чиркнул спичкой, посмотрел на медную доску. Нет, не ошибся. Иван Петрович Кабан. Даже плюнул с досады. 11. ВСАДНИКИ Едут двое военных верхами. Офицеры, верно, только что выпущены. Лошади лоснятся, и сами одеты чисто. Сапоги так и блестят. Едут и все друг на друга взглядывают. Взглянут и отвернутся, взглянут и отвернутся. И все улыбаются. Приехали к какому-то месту, так просто место, ничего особенного. Ну, им виднее. Остановились. Один говорит: Ну что же, Петя, слезай. А тот глаза рукой закрыл и краснеет, краснеет, как вишня. 12. РЫБА Вода. И месяц вовсю пущен. Кусты, деревья, а народа нет. Верно, все спать пошли. Тихо. Рыба наконец голову выставила, посмотрела на месяц, видит, что не червяк, и обратно ушла. Не интересно. 13. ХОЗЯИН А вот хозяин. Павел Прохорович Трубин. Уроженец города Кашин. Окончил трехклассное училище. Проводил жизнь в трудах, а по воскресеньям на клиросе в губернском соборе пел. Имеет одну золотую и две серебряные медали художественной работы. При проезде владыки держал речь, при несмолкаемом одобрении сограждан. Имеет дом полукаменный и арендует уже много лет торговые бани, в коих его рачительством возведена кафельная печь, украшенная живописными изображениями. 14. КОНЕЦ Веник и мочала. Вещи простые, даже низкие, а сколько счастья под ними скрывается. Да, что веник, что мочала! Только при входе в предбанник люди, которым доступно истинное понимание, охвачены бывают предчувствием... предчувствием, говорю я... 12 март"а" 1926. Михаил Кузмин КРЫЛЬЯ Повесть в трех частях ЧАСТЬ ПЕРВАЯ В несколько опустевшем под утро вагоне становилось все светлее; через запотевшие окна можно было видеть почти ядовито-яркую, несмотря на конец августа, зелень травы, размокшие дороги, тележки молочниц перед закрытым шлагбаумом, будки сторожей, гуляющих дачниц под цветными зонтиками. На частых и однообразных станциях в вагон набирались новые местные пассажиры с портфелями, и было видно, что вагон, дорога - для них не эпоха, ни даже эпизод жизни, а обычная часть дневной программы, и скамейка, где сидел Николай Иванович Сму ров с Ваней, казалась наиболее солидной и значительной из всего вагона. И крепко завязанные чемоданы, ремни с подушками, сидевший напротив старый господин с длинными волосами и вышедшей из моды сумкой через плечо - все говорило о более продолжительном пути, о менее привычном, более делающем эпоху путешествии. Глядя на красноватый луч солнца, мелькавший неровным заревом через клубы локомотивного пара, на поглупевшее лицо спящего Николая Ивановича,' Ваня вспомнил скрипучий голос этого же брата, говорившего ему в передней там, далеко, дома: Денег тебе от мамаши ничего не осталось; ты знаешь, мы и сами не богаты, но, как брату, я готов тебе помочь; тебе еще долго учиться, к себе я взять тебя не могу, а поселю у Алексея Васильевича, буду навещать; там весело, много нужных людей можно встретить. Ты старайся; мы бы с Наташей рады тебя взять, но решительно невозможно, а 91 Михаил Кузмин Крылья тебе и самому у Казанских будет веселей: там вечно молодежь. За тебя я буду платить; когда разделимся - вычту. Ваня слушал, сидя на окне в передней и глядя, как солнце освещало угол сундука полосатые, серые с лиловатым, брюки Николая Ивановича и крашеный пол. Смысла слов он не старался уловить, думая, как умирала мама, как вдруг весь дом наполнился какими-то прежде чужими и теперь ставшими необыкновенно близкими бабами, вспоминая хлопоты, панихиды, похороны и внезапную пустоту и пустынность после всего этого, и, не смотря на Николая Ивановича, он говорил только машинально: Да, дядя Коля, - хотя Николай Иванович и не был дядя, а только двоюродный брат Вани. И теперь ему казалось странным ехать вдвоем с этим все-таки совсем чужим ему человеком, быть так долго близко к нему, разговаривать о делах, строить планы. И он был несколько разочарован, хотя и знал это раньше, что в Петербург въезжают не сразу в центр дворцов и больших строений при народе, солнце, военной музыке, через большую арку, а тянутся длинные огороды, видные через серые заборы, кладбища, позади казавшиеся романтическими рощами, шестиэтажные промозглые дома рабочих среди деревянных развалюшек, через дым и копоть. Так вот он - Петербург! - с разочарованием и любопытством думал Ваня, смотря на неприветливые лица носильщиков. - Ты прочитал, Костя? - можно? - проговорила Анна Николаевна, вставая из-за стола и беря длинными, в дешевых кольцах, несмотря на утренний час, пальцами пачку русских газет от Константина Васильевича. - Да, ничего интересного. - Что же может быть интересного в наших газетах? Я понимаю - за границей! Там все можно писать, отвечая за все же, в случае надобности, перед судом. У нас же нечто ужасное, - не знаешь, чему верить. Донесения и сообщения от правительства - неверны и ничтожны, внутренней жизни, кроме растрат, - никакой, только слухи специальных корреспондентов. - Но ведь и за границей только сенсационные слухи, причем за вранье перед законом не отвечают. Кока и боба лениво болтали ложками в стаканах и ели хлеб с плохим маслом. • - Ты куда сегодня, Ната? много дела? - спрашивала Анна Николаевна несколько деланным тоном. Ната, - вся в веснушках, с вульгарно припухлым ртом, рыжеватая, - что-то отвечала сквозь набитый булкою рот. Дядя Костя, проворовавшийся кассир какого-то темного клуба, после выхода из заключенья живший без места и дел у брата, возмущался процессом о хищеньи. - Теперь, когда все просыпается, нарождаются новые силы, все пробуждается, - горячился Алексей Васильевич. - Я вовсе не за всякое пробуждение; например, тетку Сонину я предпочитаю спящей. Приходили и уходили какие-то студенты и просто молодые люди в пиджаках, обмениваясь впечатлениями о только что бывших мужичках, почерпнутыми из газет; дядя Костя потребовал водки; Анна Николаевна, уже в шляпе, натягивая перчатки, говорила о выставке, косясь на дядю Костю, который, наполнив рюмки слегка дрожащими руками и поводя добрыми красноватыми глазами, говорил: Забастовка, друга мои, это, знаете, это, знаете... - Ларион Дмитриевич! - доложила прислуга, быстро проходя в кухню и забирая по пути поднос со стаканами и запачканную смятую скатерть. Ваня отвернулся от окна, где он стоял, и увидел входящую в дверь хорошо знакомую длинную фигуру, в мешковатом платье, - Лариона Дмитриевича Штрупа. Ваня стал причесываться и с некоторых пор заниматься своим туалетом. Рассматривая в небольшие зеркало на стене свое отражение, он безучастно смотрел на несколько незначительное круглое лицо с румянцем, большие серые глаза, красивый, но еще детски припухлый рот и светлые волосы, которые, не остриженные коротко, слегка кудрявились. Ему ни нравился, ни не нравился этот высокий к тонкий мальчик в черной блузе с тонкими бровями. За окном 'ИДнелся двор с мокрыми плитами, окна противоположного флигеля, разносчики со спичками. Был праздник, и все еще спали, Встав'и рано по привычке, Ваня сел к окну дожидаться чая, слушая звон 92 93 Михаил Кузмин Крылья ближайшей церкви и шорох прислуги, убиравшей соседнюю комнату. Он вспомнил праздничные утра там, дома, в старом уездном городке, их чистые комнатки с кисейными занавесками и лампадами, обедню, пирог за обедом, все простое, светлое и милое, и ему стало скучно от дождливой погоды, шарманок на дворах, газет за утренним чаем, сумбурной и неуютной жизни, темных комнат. В дверь заглянул Константин Васильевич, иногда заходивший к Ване. - Ты один, Ваня? - Да, дядя Костя. Здравствуйте! А что? - Ничего. Чаю дожидаешься? - Да. Тетя еще не встала? - Встала да не выходит. Злится, верно, денег нет. Это первый признак: как два часа сидит в спальне, - значит, денег нет. И к чему? Все равно вылезать придется. - Дядя Алексей Васильевич много получает? Вы не знаете? - Как придется. Да и что значит много? Для человека денег никогда не бывает много. Константин Васильевич вздохнул и помолчал; молчал и Ваня, смотря в окно. - Что я у тебя хочу спросить, Иванушка, - начал опять Константин Васильевич, - нет ли у тебя свободных денег до середы, я тебе тотчас в среду отдам? - Да откуда же у меня будут деньги? Нет конечно. - Мало ли откуда? Может дать кто... - Что вы, дядя! Кто же мне будет давать? - Так, значит, нет? - Нет. - Плохо дело! - А вы сколько желали бы иметь? - Рублей пять, немного, совсем немного, - снова оживился Константин Васильевич. - Может, найдутся, а? Только до середы?! - Нет у меня пяти рублей. Константин Васильевич посмотрел разочарованно и хитро на Ваню и помолчал. Ване сделалось еще тоскливее. - Что ж делать-то? Дождик еще идет... Вот что, Иванушка, попроси денег для меня у Лариона Дмитриевича. 94 - У Штрупа? - Да, попроси, голубчик! - Что ж вы сами не попросите? - Он мне не даст. - Почему же вам не даст, а мне даст? - Да уж даст, поверь; пожалуйста, голубчик, только не говори, что для меня; будто для тебя самого нужно 20 рублей. - Да ведь 5 только?! - Не всели равно, сколько просить? Пожалуйста, Ваня! - Ну, хорошо. А если он спросит, зачем мне? - Он не спросит, он - умница. - Только вы уж сами отдавайте, смотрите. - Не премину, не премину. - А почему вы думаете, дядя, что Штруп мне даст денег? - Так уж думаю! - и, улыбаясь, сконфуженный и довольный Константин Васильевич на цыпочках вышел из комнаты. Ваня долго стоял у окна, не оборачиваясь и не видя мокрого двора, и, когда его позвали к чаю, раньше, чем войти в столовую, он еще раз посмотрел в зеркало на свое покрасневшее лицо с серыми глазами и тонкими бровями. На греческом Николаев и Шпилевский все время развлекали Ваню, вертясь и хихикая на передней парте. Перед каникулами занятия шли кое-как, и маленький стареющий учитель - сидя на ноге, говорил о греческой жизни, не спрашивая уроков; окна были открыты и виднелись верхушки зеленеющих деревьев и красный корпус какого-то здания. Ване все больше и больше хотелось из Петербурга на воздух, куда-нибудь подальше. Медные ручки дверей и окон, плевательницы, все ярко вычищенное, карты по стенам, доска, желтый ящик для бумаг, то стриженые, то кудрявые затылки товарищей - казались ему невыносимыми. - Сикофанты-доносчики, шпионы, буквально - показыватели фиг; когда еще был запрещен вывоз из Аттики этих продуктов под страхом штрафа, эти люди, шантажисты по-нашему, показывали подозреваемому из-под плаща фигу в виду угрозы, что в случае, если он не откупится от них... - И Даниил Иванович, не сходя с кафедры, показывал жестами и мимикой и доносчиков, и оклеветан - 95 ных, и плащ и фигу, потом, сорвавшись с места, ходил по классу озабоченно повторяя что-нибудь одно и то же, вроде: Сикофанты., да, сикофанты... да, господа, сикофанты, придавая различные, но совершенно неожиданные для данного слова оттенки. Сегодня постараюсь спросить у Штрупа денег*, - думал Ваня глядя в окно. Шпилевский, окончательно красный, поднялся с парты: - Что это Николаев ко мне пристает?! - Николаев, зачем вы пристаете к Шпилевскому? - Я не пристаю. - Что же вы делаете? - Я его щекочу. - Садитесь. А вам, господин Шпилевский, советую быть более точным в словоупотреблении. Принимая в соображение, что вы не женщина, приставать к вам г-н Николаев не может, будучи юношей уже на возрасте и понятий достаточно ограниченных. - Я ставлю вопрос так: хочешь работать - работай, не хочешь - не работай, - говорила Анна Николаевна с таким видом, будто интерес всего мира сосредоточен на том, как она ставит вопрос. В гостиной, уставленной вдоль и поперек стильной мебелью в виде сидячих ванн, купальных кресел и ящиков для бумаг, было шумно от четырех женских голосов: Анны Николаевны, Наты, сестер Шпейер - художниц. - Этот шкаф я очень люблю, но скамейка меня не привлекает. Я бы всегда предпочла шкаф. - Даже если б нужна была мебель для сидения? - Негодуют на заваленность работой прислуги: она больше гуляет, чем мы! Иногда я днями не выхожу из дому, а нашей Аннушке сколько раз приходится сходить в лавку, - мало ли за чем, за хлебом, за сапогами. И притом общенье с людьми громадное. Я нахожу жалобы всех жалелыциков очень преувеличенными. - Представьте, он позирует с таким настроением, что ученицы боятся сидеть близко. Притом интереснейшая личность: русский цыган из Мюнхена; был в гимназии, в балете, в натурщиках; о Штуке сообщает презанятные подробности. Крылья - На розовом фуляре это будет слишком ярко. Я бы предпочла бледно-зеленый. __ Об этом нужно спросить у Штрупа. - Но ведь он вчера уехал, Штруп, несчастные! - закричала старшая Шпейер. - Как, Штруп уехал? Куда? Зачем? - Ну, уж этого я вам не могу сказать: но обыкновенно - тайна. - От кого вы слышали? - Да от него же и слышала; говорит, недели на три. - Ну, это еще не так страшно! - А сегодня еще Ваня Смуров спрашивал, когда будет у нас Штруп. - А ему-то на что? - Не знаю, дело какое-то. - У Вани со Штрупом? Вот оригинально! - Ну, Ната, нам пора, - старалась защебетать Анна Николаевна, и обе дамы, шурша юбками, удалились уверенные, что они очень похожи на светских дам романов Прево и Онэ, которые оне читали в переводе. В апреле был поднят вопрос о даче. Алексей Васильевич должен был часто, почти ежедневно бывать в городе; Кока с Бобой также, и планы Анны Николаевны и Наты относительно Волги висели в воздухе. Колебались между Териоками и Сестрорецком, но, независимо от места дачи, все заботились о летних платьях. В раскрытые окна летела пыль и слышался шум езды и звонки конок. Готовить уроки, читать Ваня уходил иногда в Летний сад. Сидя на крайней дорожке к Марсову полю, положив раскрытую желто-розовую книжку изданий Тейбнера обложкой вверх, он смотрел, слегка уже выросший и побледневший от весеннего загара, на прохожих в саду и по ту сторону Лебяжьей канавки. С другого конца сада доносился смех детей, играющих на Крыловской площадке, и Ваня не слышал, как заскрипел песок под ногами подходившего Штрупа. - Занимаетесь? - проговорил тот, опускаясь на скамью рядом ; Ваней, думавшим ограничиться поклоном. •Занимаюсь; да, знаете, так все это надоело, что просто ужас!.. 96 И55 Эрос 97 Михаил Кузмин - Что это, Гомер? - Гомер. Особенно этот греческий! - Вы не любите греческого? - Кто ж его любит? - улыбнулся Ваня. - Это очень жаль! - Что это? - Что вы не любите языков. - Новые я, ничего, люблю, можно прочитать что-нибудь, а по-гречески кто же будет их читать, допотопность такую? - Какой вы мальчик, Ваня. Целый мир, миры для вас закрыты; притом мир красоты, не только знать, но любить который - основа всякой образованности. - Можно читать в переводах, а столько времени учить грамматику?! Штруп посмотрел на Ваню с бесконечным сожалением. - Вместо человека из плоти и крови, смеющегося или хмурого, которого можно любить, целовать, ненавидеть, в котором видна кровь, переливающаяся в жилах, и естественная грация нагого тела, - иметь бездушную куклу, часто сделанную руками ремесленника, - вот переводы. А времени на подготовительное занятие грамматикой нужно очень мало. Нужно только читать, читать и читать. Читать, смотря каждое слово в словаре, пробираясь, как сквозь чащу леса, и вы получили бы неиспытанные наслаждения. А мне кажется, что в вас, Ваня, есть задатки сделаться настоящим новым человеком. Ваня недовольно молчал. - Вы плохо окружены; но это может быть к лучшему, лишая вас предрассудков всякой традиционной жизни, и вы могли бы сделаться вполне современным человеком, если бы хотели, - добавил, помолчав, Штруп. - Я не знаю, я хотел бы куда-нибудь уехать от всего этого: и от гимназии, и от Гомера, и от Анны Николаевны - вот и все. - На лоно природы? - Именно. - Но, милый друг мой, если жить на лоне природы - значит, больше есть, пить молоко, купаться и ничего не делать, - то, конечно, это очень просто; но наслаждаться природой, пожалуй, труднее Крылья греческой грамматики и, как всякое наслажденье, утомляет. И я не поверю человеку, который, видя равнодушно в городе лучшую часть природы - небо и воду, едет искать природы на Монблан; я не поверю, что он любит природу. Дядя Костя предложил Ване подвезти его на извозчике. В жарком утре уже чувствовалась близость лета, и улицы наполовину были перегорожены рогатками. Дядя Костя, занимая три четверти пролетки, крепко сидел, расставя ноги. - Дядя Костя, вы подождите немного, я только узнаю, пришел ли батюшка, и если не пришел, я проедусь с вами докуда вам нужно, а оттуда пройдусь пешком, чем в гимназии-то сидеть. Хорошо? - А почему ваш батюшка должен не прийти? - Он уже неделю болеет. - А, ну хорошо, спрашивай. Через минуту Ваня вышел и, обошедши извозчика, сел с другой стороны, рядом с Константином Васильевичем. - А Ларион-то Дмитриевич будто предчувствовал, брат, какие мы на него планы строим, - уехал, да и не приезжает. - Может быть, он и приехал. - Тогда бы явился к Анне Николаевне. - Кто он такой, дядя Костя? - Кто, кто такой? - Ларион Дмитриевич. - Штруп - и больше ничего. Полуангличанин, богатый человек, нигде не служит, живет хорошо, даже отлично, в высшей степени образованный и начитанный человек, так что я даже не понимаю, чего он бывает у Казанских? - Ведь он неженатый, дядя? - Даже совсем наоборот, и если Ната думает, что он на нее прельстится, то жестоко ошибается; и вообще, я решительно не понимаю, что ему делать у Казанских? Вчера, умора: Анна Николаевна давала генеральное сражение Алексею! Они переезжали мостом через Фонтанку. Мужики на Садках вытаскивали рыбу из люков, дымили пароходики, и толпа без дела стояла у каменного парапета. Мороженик с грохотом подвигал свой Голубой ящик. 98 99 Михаил Кузмин - Ты, может быть, слышал от кого, что Штруп вернулся, или его самого видел? - говорил на прощанье дядя Костя. - Нет, да где же, раз он, говорите, не приезжал, - сказал Ваня, краснея. - Вот ты говорил, что не жарко, а сам как раскраснелся, - и тучная фигура Константина Васильевича скрылась в подъезде. Зачем я скрыл встречу со Штрупом? - думал Ваня, радуясь, что у него образовывается какая-то тайна. В учительской было сильно накурено, и стаканы жидкого чая слегка янтарились в полутемной комнате первого этажа. Входящим казалось, что фигуры движутся в аквариуме. Шедший за матовыми окнами проливной дождь усиливал это впечатление. Шум голосов, звяканье ложечек мешался с глухим гамом большой перемены, доносившимся из залы и временами совсем близко - из коридора. - Орлова опять изводят шестиклассники; решительно, он не умеет себя поставить. - Ну, хорошо, ну, допустим, вы выведете ему двойку, он останется, - думаете ли вы этим его исправить? - Я вовсе не преследую исправительные цели, а стараюсь о справедливой оценке знания. - Наши бы гимназисты пришли в ужас, если бы увидели программы французских коллежей, не говоря о семинариях. - Вряд ли Иван Петрович будет этим доволен. - Бесподобно, говорю вам, бесподобно, вчера он был отлично в голосе. - Вы тоже хороши, лезете на малых трефах, а у самого король, валет и две маленькие. - Шпилевский - распутный мальчишка, и я не понимаю, что вы за него так стоите. Все голоса покрыл резкий тенор инспектора, чеха в пенсне и в седой бородке клином. - Потом я попрошу вас, господа, наблюдать за форточками; никогда выше четырнадцать градус, тяга и вентиляция. Постепенно расходились, а в пустевшей учительской раздавался только тихий басок учителя русского языка, беседовавшего с греком. - Удивительные там попадаются типы. На лето, перед поступ100 Крылья лением, предлагалось прочесть кое-что, довольно много, и, например, Демона - так передают ех аЬшр!о Дьявол летал над землею и увидел девочку. - Как же эту девочку звали? - Лиза. - Положим, Тамара. - Так точно, Тамара. - Ну и что же? - Он захотел на ней жениться, да жених помешал; потом жениха убили татары. - Что же, тогда Демон женился на Тамаре? - Никак нет, ангел помешал, дорогу перешел, так Дьявол и остался холостым и все возненавидел. - По-моему, это великолепно... - Или об Рудине отзыв: Дряной был человек, все говорил, а ничего не делал; потом связался с пустыми людьми, его и убили. - Почему же, - спрашиваю, - вы считаете рабочих и вообще всех участников народного движения, во время которого погиб Рудин, людьми пустыми? - Так точно, - ответствует, - за правду пострадал. - Вы напрасно добивались личного мнения этого молодого человека о прочитанном. Военная служба, как монастырь, как почти всякое выработанное вероучение, имеет громадную привлекательность в наличности готовых и определенных отношений ко всякому роду явлениям и понятиям. Для слабых людей это - большая поддержка, и жизнь делается необыкновенно легкой, лишенная этического творчества. В коридоре Даниила Ивановича поджидал Ваня. - Что вам угодно, Смуров? • - Я бы хотел, Даниил Иванович, поговорить с вами приватно. - Насчет чего же? - Насчет греческого. - Разве у вас не все благополучно? - Нет, у меня три с плюсом - Так чего же вам? - Нет, я вообще хотел поговорить с вами о греческом, и вы, пожалуйста, Даниил Иванович, позвольте мне прийти к вам на квартиру. - Да, пожалуйста, пожалуйста. Адрес мой знаете. Хотя это более чем замечательно: человек, у которого все благополучно, - и желающий приватно говорить о греческом. Пожалуйста, я живу один, от семи до одиннадцати всегда к вашим услугам. 101 Михаил Кузмин Даниил Иванович стал уже подыматься по половику лестницы, но, остановясь, закричал Ване: Вы, Смуров, не подумайте чего: после одиннадцати я тоже дома, но ложусь спать и способен уже только на самые приватные объяснения, в которых вы, вероятно, не нуждаетесь. Ваня не раз встречал Штрупа в Летнем саду и, сам не замечая, поджидал его, всегда садясь в одну и ту же аллею, и, уходя, не дождавшись, легкой, несмотря на преднамеренную медленность, походкою, зорко всматривался в похожие на Штрупа фигуры мужчин. Однажды, когда, не дождавшись, он пошел обойти часть сада, где он никогда не был, он встретил Коку, шедшего в расстегнутом пальто поверх тужурки. - Вот ты где, Иван! Что, гуляешь? - Да, я довольно часто здесь бываю, а что? - Что же я тебя никогда не вижу? Ты где-нибудь в другой стороне сидишь, что ли? - Как придется. - Вот Штрупа я каждый раз встречаю и даже подозреваю, - не за одним ли и тем же мы.и ходим сюда? - Разве Штруп приехал? - Некоторое время. Ната и все это знают, и какая бы Ната ни была дура, - всетаки свинство, что он к нам не является, будто мы какая-нибудь дрянь. - При чем же тут Ната? - Она ловит Штрупа и совершенно зря это делает: он вообще не женится, а тем более на Нате; я думаю, что и с Идой-то Гольберг у него только эстетические разговоры, и я напрасно волнуюсь. - Разве ты волнуешься? - Понятно, раз я влюблен! - и, позабыв, что он разговаривает с не знавшим его дел Ваней, Кока оживился: - Чудная девушка, образованная, музыкантша, красавица, и как богата! Только она - хромая. И вот хожу сюда каждый день видеть ее, она здесь гуляет от 3-4 часов, и Штруп, боюсь, ходит не затем же ли. - Разве Штруп тоже в нее влюблен? - Штруп? Ну, уж это атанде, у него нос не тем концом пришит! 102 Крылья Он только разговоры разговаривает, а она-то на него чуть не молится. А влюбленности Штрупа, это - совсем другая область. - Ты просто злишься, Кока!.. - Глупо!.. Они только что повернули мимо грядки красной герани, как Кока провозгласил: Вот и они! Ваня увидел высокую девушку, с бледным кругловатым лицом, совсем светлыми волосами, с афро-дизийским разрезом больших серых, теперь посиневших от волнения глаз, со ртом, как на картинах Боттичелли, в темном платье; она шла, хромая и опираясь на руку пожилой дамы, между тем как Штруп с другой стороны говорил: И люди увидели, что всякая красота, всякая любовь - от богов и стали свободны и смелы, и у них выросли крылья. В конце концов Кока и Боба достали ложу на Самсона и Далилу. Но первое представление было заменено на Кармен, и Ната, по настоянию которой и было затеяно это предприятие, в надежде встретиться со Штрупом на нейтральной почве, рвала и метала, зная, что он не пойдет без особых причин на эту столь хорошо известную оперу. Место свое в ложе уступила Ване, с тем, чтобы, если она посреди спектакля приедет в театр, он уезжал домой. Анна Николаевна с сестрами Шпейер и Алексей Васильевич отправились на извозчиках, а молодые люди вперед пешком. Уже Кармен и ее подруги плясали у Лилась Пастьи, когда Ната, как по вдохновенью узнавшая, что Штруп в театре, явилась вся в голубом, напудренная и взволнованная. - Ну, Иван, тебе придется сокращаться. - Досижу до конца-то действия. - Штруп здесь? - спрашивала Ната шепотом, усаживаясь рядом с Анной Николаевной. Та молча повела глазами на ложу, где сидела Ида Гольберг с пожилой дамой, совсем молоденький офицер и Штруп. - Это прямо предчувствие, прямо предчувствие! - говорила Ната, раскрывая и закрывая веер. - Бедняжка! - вздохнула Анна Николаевна. В антракте Ваня собирался уходить, как Ната остановила его и позвала пройтись в фойэ. .103 Михаил Кузмин - Ната, Ната! - раздавался голос Анны Николаевны из глубины ложи, - прилично ли это будет? Ната бурно устремилась вниз, увлекая за собой Ваню. Перед входом в фойэ она остановилась у зеркала поправить свои волосы и потом медленно пошла в еще не наполнившийся публикою зал. Штрупа они встретили: он шел в разговоре с тем же молодым офицером, что был в ложе, не замечая Смурова и Наты, и даже тотчас вышел в соседнюю проходную комнату, где за столом с фотографиями скучала завитая продавщица. - Выйдем, страшная духота! - проговорила Ната, таща Ваню за Штрупом. - С того выхода нам ближе к месту. - Не все ли равно! - прикрикнула девушка, торопясь и почти расталкивая публику. Штруп их увидел и наклонился над фотографиями. Поравнявшись с ним, Ваня громко окликнул: Ларион Дмитриевич! - Ах, Ваня! - обернулся тот. - Наталья Алексеевна, простите, сразу не заметил. - Не ожидала, что вы здесь, - начала Ната. - Отчего же? Я очень люблю Кармен, и она мне никогда не надоест: в ней есть глубокое и истинное биение жизни и все залито солнцем; я понимаю, что Ницше мог увлекаться этой музыкой. Ната молча прослушала, злорадно смотря рыжими глазами на говорящего, и произнесла: - Я не тому удивляюсь, что встретила вас на Кармен, а тому, что увидела вас в Петербурге и не у нас. - Да я приехал недели две. - Очень мило! Они стали ходить по пустому коридору мимо дремлющих лакеев, и Ваня, стоя у лестницы, с интересом смотрел на все более покрывающееся красными пятнами лицо Наты и сердитую физиономию ее кавалера. Антракт кончился, и Ваня тихо стал подыматься по лестнице, в ярус, чтобы одеться и ехать домой, как вдруг его обогнала почти бежавшая Ната с платком у рта. - Это позорно, слышишь, Иван, позорно, как этот человек со мной говорит, - прошептала она Ване и пробежала наверх. Ваня хотел проститься со Штрупом и, постояв некоторое время на лестКрылья нице, спустился в нижний коридор; там, у дверей в ложу, стоял Штруп с офицером. - Прощайте, Ларион Дмитриевич, - делая вид, что идет к себе наверх, проговорил Ваня. - Разве вы уходите? - Да ведь я был не на своем месте: Ната приехала, я и оказался лишним. - Что за глупости, идите к нам в ложу, у нас есть свободные места. Последнее действие - одно из лучших. - А это ничего, что я пойду в ложу: я ведь незнаком? - Конечно, ничего: Гольберг - препростые люди, и вы же еще мальчик, Ваня. Пройдя в ложу, Штруп наклонился к Ване, который слушал его, не поворачивая головы: - И потом, Ваня, я, может быть, не буду бывать у Казанских; так, если вы не прочь, я буду очень рад всегда вас видеть у себя. Можете сказать, что занимаетесь со мной английским; да никто и не спросит, куда и зачем вы ходите. Пожалуйста, Ваня, приходите. - Хорошо. А разве вы поругались с Натой? Вы на ней не женитесь? - спрашивал Ваня, не оборачивая головы. - Нет, - серьезно сказал Штруп. - Это, знаете ли, очень хорошо, что вы на ней не женитесь, потому что она страшно противная, совершенная лягушка! - вдруг рассмеялся, повернувшись всем лицом к Штрупу, Ваня и зачем-то схватил его за руку. - Это занятно, насколько мы видим то, что желаем видеть, и понимаем то, что ищется нами. Как в греческих трагиках, римляне и романские народы XVII века усмотрели только три единства, XVIII век - раскатистые тирады и освободительные идеи, романтики - подвиги высокого героизма и наш век - острый оттенок первобытности и клингеровскую осиянность далей... Ваня слушал, осматривая еще залитую вечерним солнцем комнату: по стенам - полки до потолка с непереплетенными книгами, книги на столах и стульях, клетку с дроздом, параличного котенка на кожаном диване и в углу небольшую голову Антиноя, стоящую одиноко, как пенаты этого обиталища. Даниил Иванович, в войлоч104 105 Михаил Кузмин Кр ы л ья ных туфлях, хлопотал о чае, вытаскивая из железной печки сыр и масло в бумажках, и котенок, не поворачивая головы, следил зелеными глазами за движениями своего хозяина. И откуда мы взяли, что он старый, когда он совсем молодой, - думал Ваня, с удивлением разглядывая лысую голову маленького грека. - В XV веке у итальянцев уже прочно установился взгляд на дружбу Ахилла с Патроклом и Ореста с Пиладом, как на содомскую любовь, между тем как у Гомера нет прямых указаний на это. - Что ж, итальянцы это придумали сами? - Нет, они были правы, но дело в том, что только циничное отношение к какой бы то ни было любви делает ее развратом. Нравственно или безнравственно я поступаю, когда я чихаю, стираю пыль со стола, глажу котенка? И однако, эти же поступки могут быть преступны, если, например, скажем, я чиханьем предупреждаю убийцу о времени, удобном для убийства, и так далее. Хладнокровно, без злобы совершающий убийство лишает это действие всякой этической окраски, кроме мистического общенья убийцы и жертвы, любовников, матери и ребенка. Совсем стемнело, и в окно еле виднелись крыши домов и вдали Исаакий на грязновато-розовом небе, заволакиваемом дымом. Ваня стал собираться домой; котенок заковылял на своих искалеченных передних лапках, потревоженный с Ваниной фуражки, на которой он спал. - Вот вы, верно, добрый, Даниил Иванович: разных калек прибираете. - Он мне нравится, и мне приятно его у себя иметь. Если делать то, что доставляет удовольствие, значит, быть добрым, то я - такой. - Скажите, пожалуйста, Смуров, - говорил Даниил Иванович, на прощанье пожимая Ванину руку, - вы сами по себе надумали прийти ко мне за греческими разговорами? - Да, то есть мысль эту мне дал, пожалуй, и другой человек. - Кто же, если это не секрет? - Нет, отчего же? Только вы его не знаете. - А может быть? - Некто Штруп. - Ларион Дмитриевич? - Разве вы его знаете? - И даже очень, - ответил грек, светя Ване на лестнице лампой. В закрытой каюте финляндского пароходика никого не было, но Ната, боявшаяся сквозников и флюсов, повела всю компанию именно сюда. - Совсем, совсем нет дач! - говорила уставшая Анна Николаевна. - Везде такая скверность: дыры, дует! - На дачах всегда дует, - чего же вы ожидали? Не в первый раз живете! - Хочешь? - предложил Кока свой раскрытый серебряный портсигар с голой дамой Бобе. - Не потому на даче прескверно, что там скверно, а потому, что чувствуешь себя на бивуаках, временно проживающим и не установлена жизнь, а в городе всегда знаешь, что надо в какое время делать. - А если б ты жил всегда на даче, зиму и лето? - Тогда бы не было скверно; я бы установил программу. - Правда, - подхватила Анна Николаевна, - на время не хочется и устраиваться. Например, позапрошлое лето оклеили новыми обоями, - так все чистенькими и пришлось подарить хозяину; не сдирать же их! - Что ж ты жалеешь, что их не вымазала? Ната с гримасой смотрела через стекло на горящие при закате окна дворцов и золотисто-розовые широко и гладко расходящиеся волны. - И потом, народу масса, все друг про друга знают, что готовят, сколько прислуге платят. - Вообще гадость!.. - Зачем же ты едешь? - Как зачем? Куда же деваться? В городе, что ли, оставаться? - Ну так что ж? По крайней мере, когда солнце, можно ходить по теневой стороне. - Вечно дядя Костя выдумает. - Мама, - вдруг обернулась Ната, - поедем, голубчик, на Волгу: там есть небольшие города, Плес, Васильсурск, где можно 106 107 очень недорого устроиться. Варвара Николаевна Шпейер говорила... Они в Плесе жили целой компанией, знаете, там Левитан еще жил; и в Угличе тоже они жили. - Ну из Углича-то их, кажется, вытурили, - отозвался Кока. - Ну и вытурили, ну и что же? А нас не вытурят! Им, конечно, хозяева сказали: Вас целая компания, барышни, кавалеры; наш город тихий, никто не ездит, мы боимся; вы уж извините, а квартиру очищайте. Подъезжали к Александровскому саду; в нижние окна пристани виднелась ярко освещенная кухня, поваренок, весь в белом, за чисткой рыбы, пылающая плита в глубине. - Тетя, я пройду отсюда к Лариону Дмитриевичу, - сказал Ваня. - Что же, иди; вот тоже товарища нашел! - ворчала Анна Николаевна. - Разве он дурной человек? - Не про то говорю, что дурной, а что не товарищ. - Я с ним английским занимаюсь. - Все пустяки, лучше бы уроки готовил... - Нет, я все-таки, тетя, знаете, пойду. - Да иди, кто тебя держит? - Целуйся со своим Штрупом, - добавила Ната. - Ну и буду, ну и буду, и никому нет до этого дела. - Положим, - начал было Боба, но Ваня прервал его, налетая на Нату: - Ты бы и не прочь с ним целоваться, да он сам не хочет, потому что ты - рыжая лягушка, потому что ты - дура! Да! - Иван, прекрати! - раздался голос Алексея Васильевича. - Что ж они на меня взъелись? Что они меня не пускают? Разве я маленький? Завтра же напишу дяде Коле!.. - Иван, прекрати, - тоном выше возгласил Алексей Васильевич. - Такой мальчишка, поросенок, смеет так вести себя! - волновалась Анна Николаевна. - И Штруп на тебе никогда не женится, не женится, не женится!.. - вне себя выпалил Ваня. Ната сразу стихла и, почти спокойная, тихо сказала: 108 Крылья - А на Иде Гольберг женится? - Не знаю, - тоже тихо и просто ответил Ваня, - вряд ли, я думаю, - добавил он почти ласково. - Вот еще начали разговоры! - прикрикнула Анна Николаевна. - Что ты, веришь, что ли, этому мальчишке? - Может быть, и верю, - буркнула Ната, повернувшись к окну. - Ты, Иван, не думай, что они такие дурочки, как хотят казаться, - уговаривал Боба Ваню, - они радехоньки, что через тебя могут еще иметь сношения со Штрупом и сведения о Гольберг; только, если ты расположен действительно к Лариону Дмитриевичу, ты будь осторожней, не выдавай себя головой. - В чем же я себя выдаю? - удивился Ваня. - Так скоро мои советы впрок пошли?! - рассмеялся Боба и пошагал на пристань. Когда Ваня входил в квартиру Штрупа, он услыхал пенье и фортепьяно. Он тихо прошел в кабинет налево от передней, не входя в гостиную, и стал слушать. Незнакомый ему мужской голос пел: Вечерний сумрак над теплым морем, Огни маяков на потемневшем небе. Запах вербены при конце пира, Свежее утро после долгих бдений, Прогулка в аллеях весеннего сада, Крики и смех купающихся женщин, Священные павлины у храма Юноны, Продавцы фиалок, гранат и лимонов, Воркуют голуби, светит солнце, - Когда увижу тебя, родимый город! И фортепьяно низкими аккордами, как густым туманом, окутало томительные фразы голоса. Начался перебойный разговор мужских голосов, и Ваня вышел в залу. Как он любил эту зеленоватую просторную комнату, оглашаемую звуками Рамо и Дебюсси, и этих друзей Штрупа, так непохожих на людей, встречаемых у Казанских; эти споры; эти поздние ужины, мужчин с вином и легким разговором; этот кабинет с книгами до потолка, где они читали Марлоу и Суинберна, эту спальню, с умывальным прибором, где по ярко-зеленому фону плясали гирляндой темно-красные фавны; эту 109 Михаил Кузмин столовую, всю в красной меди; эти рассказы об Италии, Египте, Индии; эти восторги от всякой острой красоты всех стран и всех времен; эти прогулки на острова; эти смущающие, но влекущие рассуждения; эту улыбку на некрасивом лице; этот запах реаи о"Е$ра&пе, веющий тлением; эти худые, сильные пальцы в перстнях, башмаки на необыкновенно толстой подошве - как он любил все это, не понимая, но смутно увлеченный. - Мы - эллины: нам чужд нетерпимый монотеизм иудеев, их отвертывание от изобразительных искусств, их, вместе с тем, привязанность к плоти, к потомству, к семени. Во всей Библии нет указаний на верование в загробное блаженство, и единственная награда, упомянутая в заповедях (и именно за почтение к давшим жизнь) - долголетен будешь на земле. Неплодный брак - пятно и проклятье, лишающее даже права на участье в богослужении, будто забыла, что по еврейской же легенде чадородье и труд - наказание за грех, а не цель жизни. И чем дальше люди будут от греха, тем дальше будут уходить от деторождения и физического труда. У христиан это смутно понятно, когда женщина очищается молитвой после родов, но не после брака, и мужчина не подвержен ничему подобному. Любовь не имеет другой цели помимо себя самой; природа также лишена всякой тени идеи финал ьности. Законы природы совершенно другого разряда, чем законы божеские, так называемые, и человеческие. Закон природы - не то, что данное дерево должно принести свой плод, но что при известных условиях оно принесет плод, а при других - не принесет и даже погибнет само так же справедливо и просто, как принесло бы плод. Что при введеньи в сердце ножа оно может перестать биться; тут нет ни финальности, ни добра и зла. И нарушать закон природы может только тот, кто сможет лобзать свои глаза, не вырванными из орбит, и без зеркала видеть собственный затылок. И, когда вам скажут: противоестественно, - вы только посмотрите на сказавшего слепца и проходите мимо, не уподобляясь тем воробьям, что разлетаются от огородного пугала. Люди ходят, как слепые, как мертвые, когда они могли бы создать пламеннейшую жизнь, где все наслаждение было бы так обострено, будто вы только что родились и сейчас умрете. С такою именно жадностью нужно все воспринимать. Чудеса вокруг нас на по Крылья каждом- шагу: есть мускулы, связки в человеческом теле, которых невозможно без трепета видеть! И связывающие понятие о красоте с красотой женщины для мужчины являют только пошлую похоть, и дальше, дальше всего от истинной идеи красоты. Мы - эллины, любовники прекрасного, вакханты грядущей жизни. Как виденья Тангейзера в гроте Венеры, как сновиденье Клингера и Тома, есть праотчизна, залитая солнцем и свободой, с прекрасными и смелыми людьми, и туда, через моря, через туман и мрак, мы идем, аргонавты! И в самой неслыханной новизне мы узнаем древнейшие корни, и в самых невиданных сияньях мы чуем отчизну! - Ваня, взгляните, пожалуйста, в столовой, который час? - сказала Ида Гольберг, опуская на колени какое-то цветное шитье. Большая комната в новом доме, похожая на светлую каюту на палубе корабля, была скудно уставлена простой мебелью; желтая занавеска во всю стену задергивала сразу все три окна, и на кожаные сундуки, еще не упакованные чемоданы, усаженные медными гвоздиками, ящик с запоздавшими гиацинтами ложился желтый, тревожащий свет. Ваня сложил Данта, которого он читал вслух, и вышел в соседнюю комнату. - Половина шестого, - сказал он, вернувшись. - Долго нет Лариона Дмитриевича, - будто отвечая на мысли девушки, промолвил он. - Мы больше не будем заниматься? - Не стоит, Ваня, начинать новой песни. Итак: ...е укЛ сЬесоп Н$о 1)сШо Ьауепап ГиШто согМгиПо; Ро1 а 1а Ье11а йоппа (огпа! 11 У)$О, и увидел, что с улыбкой они слушали последнее заключение, потом к прекрасной даме обернулся. - Прекрасная дама - это созерцание активной жизни? - Нельзя, Ваня, вполне верить комментаторам, кроме исторических сведений; понимайте просто и красиво, - вот и все, а то, право, выходит вместо Данта какая-то математика. Она окончательно сложила свою работу и сидела, как бы дожидаясь чего-то, постукивая разрезным ножом по светлой ручке стула. 111 -Ларион Дмитриевич скоро, наверное, придет, - почти покровительственно заявил Ваня, опять поймав мысль девушки. - Вы видели его вчера? - Нет, я ни вчера, ни третьего дня его не видел. Вчера он днем ездил в Царское, а вечером был в клубе, а третьего дня он ездил куда-то на Выборгскую, - не знаю куда, - почтительно и гордо докладывал Ваня. - К кому? - Не знаю, по делам куда-то. - Вы не знаете? -Нет. - Послушайте, Ваня, - заговорила девушка, рассматривая ножик. - Я вас прошу, - не для меня одной, для вас, для Лариона Дмитриевича, для всех нас, - узнайте, что это за адрес? Это очень важно, очень важно для всех троих, - и она протянула Ване клочок бумаги, где разгонистым и острым почерком Штрупа было написано: Выборгская, Симбирская ул., д. 36, кв. 103, Федор Васильевич Соловьев. Никого особенно не удивило, что Штруп между прочими увлечениями стал заниматься и русской стариной; что к нему стали ходить то речистые в немецком платье, то старые от божества в длиннополых полукафтанах, но одинаково плутоватые торговцы с рукописями, иконами, старинными материями, поддельным литьем; что он стал интересоваться старинным пением, читать Смоленского, Разумовского и Металлова, ходить иногда слушать пение на Николаевскую и, наконец, сам, под руководством какого-то рябого певчего, выучивать крюки. Мне совершенно был незнаком этот закоулок мирового духа, - повторял Штруп, старавшийся заразить этим увлечением и Ваню, к удивлению, тоже поддававшегося в этом именно направлении. Однажды Штруп объявил за чаем: - Ну, это, Ваня, вы должны непременно видеть: автентичный раскольник с Волги, старого закала, представьте: 18 лет - и ходит в поддевке, чаю не пьет; сестры живут в скиту; дом на Волге, с высоким забором и цепными собаками, где спать ложатся в девять часов - что-то вроде Печерского, только менее паточно. Вы это Крылья должны непременно видеть. Пойдем завтра к Засадину, у него есть интересное Вознесенье; туда придет наш тип, и я вас познакомлю. Да, кстати, запишите адрес на всякий случай; может быть, я проеду прямо с выставки, и вам придется одним его отыскивать. - И Штруп, не смотря в записную книжку, как хорошо знакомое, продиктовал: - Симбирская, д. 36, кв. 103, меблированные комнаты, - там спросите. За стеной слышался глухой говор двух голосов; часы с гирями тихо тикали; по столам, стульям, подоконникам были навалены и наставлены темные иконы и книги в досках, обтянутых кожей; было пыльно и затхло, и из коридора через форточку над дверью несся прелый запах кислых щей. Засадни, стоя перед Ваней и надевая кафтан, говорил: - Ларион Дмитриевич не раньше как через минут сорок будет, а то, может, и через час; нужно бы сходить мне тут за иконкой, да уж не знаю, как сделаться? Здесь, что ли, вы подождете или пройдетесь куда? - Останусь здесь. - Ну, ну, а я тотчас вернусь. Вот книжками покуда не поинтересуетесь ли, - и Засадин, подавший Ване запыленный Лимо-нарь, поспешно скрылся в дверь, откуда сильнее пахнуло прелым запахом кислых щей. И Ваня, стоя у окна, открыл повесть, гласящую, как некий старец после случайного посещения женщиной, жившей одиноко в той же пустыне, все возвращался блудною мыслью к той же жене и, не вытерпев, в самый пеклый жар взял посох и пошел, шатаясь, как слепой, от похоти, к тому месту, где думал найти эту женщину; и, как в исступленьи, он увидел: разверзлась земля, и вот в ней - три разложившиеся трупа: женщина, мужчина и ребенок; и был голос: Вот женщина, вот мужчина, вот ребенок, - кто может теперь различить их? Иди и сотвори свою похоть. Все равны, все равны перед смертью, любовью и красотою, все тела прекрасные равны, и только похоть заставляет мужчину гоняться за женщиной и женщину жаждать мужчины. За стеной молодой сипловатый голос продолжал: - Ну, я уйду, дядя Ермолай, что ты все ругаешься? 112 ИЗ Михаил Кузмин - Да как же тебя, лодыря, не ругать? Баловаться вздумал! - Да Васька, может, тебе все наврал; что ты его слушаешь? - Чего Ваське врать? Ну, сам скажи, сам отрекись: не балуешь разве? - Ну, что же? Ну, балуюсь! А Васька не балуется? У нас, почитай, все балуются, разве только Дмитрий Павлович, - и слышно было, как говоривший рассмеялся. Помолчав, он опять начал более интимным тоном, вполголоса: - Сам же Васька и научил меня; пришел раз молодой барин и говорит Дмитрию Павловичу: Я желаю, чтобы меня мыл, который пускал, - а пускал его я; а как Дмитрий Павлович знал, что барин этот - баловник и прежде всегда им Василий занимался, он и говорит: Никак невозможно, ваша милость, ему одному идти: он - не очередной и ничего этого не понимает. - Ну, черт с вами, давайте двоих с Василием! - Васька как вошел и говорит: Сколько же вы нам положите?- Кроме пива, десять рублей. - А у нас положение: кто на дверях занавеску задернул, значит, баловаться будут, и старосте меньше пяти рублей нельзя вынести; Василий и говорит: - Нет, ваше благородие, нам так не с руки. Еще красненькую посулил. Пошел Вася воду готовить, и я стал раздеваться, а барин и говорит: Что это у тебя, Федор, на щеке: родинка или запачкано чем? - сам смеется и руку протягивает. А я стою, как дурак, и сам не знаю, есть ли у меня какая родинка на щеке, нет ли. Однако тут Василий, сердитый такой, пришел и говорит барину: Пожалуйте-с, - мы все и пошли. - Матвей-то живет у вас? - Нет, он на место поступил. - К кому же? К полковнику? - К нему, 30 рублей, на всем готовом, положил. - Он никак женился, Матвей-то? - Женился, сам же ему на свадьбу и денег дал, пальто за 80 рублей сделал, а жена что же? Она в деревне живет, разве дозволят на таком месте с бабой жить? Я тоже на место надумал идти, - промолвил, помолчав, рассказчик. - Как Матвей все равно? - Барин хороший, один, 30 рублей тоже, как Матвею. - Пропадешь ты, Федя, смотри. - Может, и не пропаду. Крылья - Да кто такой барин-то, знакомый, что ли? - Тут, на Фурштадтской, живет, где еще Дмитрий служит в младших, во втором этаже. Да он и здесь, у Степана Степановича, иногда бывает. - Старовер, что ли? - Нет, какое. Он даже и не русский, кажется. Англичанин, что ли. - Хвалят? - Да, говорят, хороший, добрый барин. - Ну, что же, в час добрый. - Прощай, дядя Ермолай, спасибо на угощеньи. - Заходи когда, Федя, в случае. - Зайду, - и легкой походкой, постукивая каблуками, Федор пошел по коридору, хлопнув дверью. Ваня быстро вышел, не вполне сознавая, зачем это делает, и крикнул вслед проходившему парню в пиджаке поверх русской рубашки, из-под которого висели кисти пояса шнурком, в низеньких лакированных сапогах и в картузе набекрень: Послушайте, не знаете ли, скоро будет Степан Степанович Засадин? Тот обернулся, и в свете, проникающем из номерной двери, Ваня увидел быстрые и вороватые серые глаза на бледном, как у людей, живущих взаперти или в вечном пару, лице, темные волосы в скобку и прекрасно очерченный рот. Несмотря на некоторую грубость черт, в лице была какая-то изнеженность, и хотя Ваня с предубеждением смотрел на эти вороватые ласковые глаза и наглую усмешку рта, было что-то и в лице, и во всей высокой фигуре, стройность которой даже под пиджаком бросалась в глаза, что пленяло и приводило в ^смущенье. - А вы их изволите дожидаться? - Да, уж скоро 7 часов. - Шесть с половиной, - поправил Федор, вынув карманные часы, - а мы думали, что никого нет у них в комнате... Наверно, скоро будут, - прибавил он, чтоб чтонибудь сказать. - Да. Благодарю вас, извините, что побеспокоил, - говорил Ваня, не двигаясь с места. - Помилуйте-с, - отвечал тот с ужимкой. Раздался громкий звонок, и вошли Штруп, Засадин и высокий 114 115 Михаил Кузмин Крылья молодой человек в поддевке. Штруп быстро взглянул на Федора и Ваню, стоящих все друг против друга. - Извините, что заставил вас дожидаться, - промолвил он Ване, меж тем как Федор бросился снимать пальто. Как во сне видел Ваня все это, чувствуя, что уходит в какую-то пропасть и все застилается туманом. Когда Ваня вошел в столовую, Анна Николаевна кончила говорить: И обидно, знаете, что такой человек так себя компрометирует. Константин Васильевич молча повел глазами на Ваню, взявшего книгу и севшего у окна, и заговорил: - Вот говорят: изысканно, неестественно, излишне, но если оставаться при том употреблении нашего тела, какое считается натуральным, то придется руками только раздирать и класть в рот сырое мясо и драться с врагами; ногами преследовать зайцев или убегать от волков и т. д. Это напоминает сказку из 1001 ночи, где девочка, мучимая идеею финальности, все спрашивала, для чего сотворено то или это. И когда она спросила про известную часть тела, то мать ее высекла, приговаривая: Теперь ты видишь, для чего это сотворено. Конечно, эта мамаша наглядно доказала справедливость своего объяснения, но вряд ли этим исчерпывалась дееспособность данного места. И все моральные объяснения естественности поступков сводятся к тому, что нос сделан для того, чтобы быть выкрашенным в зеленую краску. Человек все способности духа и тела должен развить до последней возможности и изыскивать применимость своих возможностей, если не желает оставаться калибаном. - Ну, вот гимнасты ходят на головах... - Что ж, это во всяком случае плюс, и, может быть, это очень приятно, сказал бы Ларион Дмитриевич, - и дядя Костя с вызовом посмотрел на Ваню, не перестававшего читать. - При чем тут Ларион Дмитриевич? - заметила даже Анна Николаевна. - Не думаешь же ты, что я излагал свои собственные взгляды? - Пойду к Нате, - заявила, вставая, Анна Николаевна. - А что, она здорова? Я ее совсем не вижу, - почему-то вспомнил Ваня. 116 - Еще бы, ты целыми днями пропадаешь. - Где же я пропадаю? - А уж это нужно у тебя спросить, - сказала тетка, выходя из комнаты. Дядя Костя допивал остывший кофе, и в комнате сильно пахло нафталином. - Вы про Штрупа говорили, дядя Костя, когда я пришел? - решился спросить Ваня. - Про Штрупа? Право, не помню, так что-то Анета мне говорила. - А я думаю, что про него. - Нет, что же мне с ней-то об Штрупе говорить? - А вы действительно полагаете, что Штруп таких убеждений, как вы высказывали? - Его рассужденья таковы; поступки не знаю, и убежденья другого человека - вещь темная и тонкая. - Разве вы думаете, что его поступки расходятся со словами? - Не знаю; я не знаю его дел, и потом, не всегда можно поступать сообразно желанью. Например, мы собирались давно уже быть на даче, а между тем... - Знаете, дядя, меня этот старовер, Сорокин, зовет к ним на Волгу: Приезжайте, - говорит, - тятенька ничего не заругает; посмотрите, как у нас существуют, если интересно. Так вдруг расположился ко мне, не знаю и отчего. - Ну, что же, вот и отправляйся. - Денег тетя не даст, да и вообще не стоит. - Почему не стоит? - Так все гадко, так все гадко! - Да с чего же вдруг все гадко-то стало? - Не знаю, право, - проговорил Ваня и закрыл лицо руками. Константин Васильевич посмотрел на склоненную голову Вани и тихонько вышел из комнаты. Швейцара не было, двери на лестницу были открыты, и в переднюю доносился из затворенного кабинета гневный голос, чередуясь с молчанием, когда смутно звучал чей-то тихий, казалось, женский голос. Ваня, не снимая пальто и фуражки, остановился в передней; 117 Михаил Кузмин дверная ручка в кабинет повернулась, и в полуотворившуюся створу показалась державшая эту ручку чья-то рука до плеча в красном рукаве русской рубашки. Донеслись явственно слова Штрупа: Я не позволю, чтобы кто-нибудь касался этого! Тем более женщина. Я запрещаю, слышите ли, запрещаю вам говорить об этом! Дверь снова затворилась, и голоса снова стали глуше; Ваня в тоске осматривал так хорошо знакомую переднюю: электричество перед зеркалом и над столом, платье на вешалках; на стол были брошены дамские перчатки, но шляпы и верхнего платья не было видно. Двери опять с треском распахнулись, и Штруп, не замечая Вани, с гневным побледневшим лицом прошел в коридор; через секунду за ним последовал почти бегом Федор в красной шелковой рубашке, без пояса, с графином в руке. Что вам угодно? - обратился он к Ване, очевидно не узнавая его. Лицо Федора было возбужденно-красное, как у выпившего или нарумянившегося человека, рубашка без пояса, волосы тщательно расчесаны и будто слегка завиты, и от него сильно пахло духами Штрупа. - Что вам угодно? - повторил он смотревшему на него во все глаза Ване. - Ларион Дмитриевич? - Их нет-с. - Как же я его сейчас видел? - Извините, они очень заняты-с, никак не могут принять. - Да вы доложите подите. - Нет уж, право, лучше в другой раз как-нибудь зайдите: теперь им никак невозможно принять вас. Не одни они, - понизил голос Федор. - Федор! - позвал Штруп из глубины коридора, и тот бросился бежать бесшумной походкой. Постояв несколько минут, Ваня вышел на лестницу, притворив дверь, за которой снова раздались заглушенные, но громкие и гневные голоса. В швейцарской, лицом к зеркалу, стояла, поправляя вуалетку, невысокая дама в серо-зеленом платье и черной кофточке. Проходя за ее спиной, Ваня отчетливо разглядел в зеркале, что это была Ната. Поправив вуаль, она не спеша стала подниматься по лестнице и позвонилась у квартиры Штрупа, меж тем, как подоспевший швейцар выпускал Ваню на улицу. Крылья __Что такое? - остановился Алексей Васильевич, читавший утреннюю газету. - Загадочное самоубийство. Вчера, 21 мая, по Фурш-тадтской улице, д. №, в квартире английского подданного Л. Д. Штрупа покончила счеты с жизнью молодая, полная надежд и сил девушка Ида Гольберг. Юная самоубийца просит в своей предсмертной записке никого не винить в этой смерти, но обстановка, в которой произошло это печальное событие, заставляет предполагать романтическую подкладку. По словам хозяина квартиры, покойная во время горячего объяснения, написав что-то на клочке бумаги, быстро схватила приготовленный для путешествия его, Штрупа, револьвер и раньше, чем присутствовавшие успели что-нибудь предпринять, выпустила весь заряд себе в правый висок. Решение этой загадки усложняется тем, что слуга г-на Штрупа, Федор Васильевич Соловьев, кр. Орловской губ., в тот же день бесследно пропал и что осталась невыясненной как личность дамы, приходившей на квартиру Штрупа за полчаса до рокового события, так и степень ее влияния на трагическую развязку. Производится следствие. Все молчали за чайным столом, и в комнате, напитанной запахом нафталина, было слышно только тиканье часов. - Что же это было? Ната? Ната? ты же знаешь это? - каким-то не своим голосом сказал наконец Ваня, но Ната продолжала чертить вилкой по пустой тарелке, не отвечая ни слова. ЧАСТЬ ВТОРАЯ - Подумай, Ваня, как чудно, что вот - чужой человек, совсем чужой, и ноги у него другие, и кожа, и глаза, - и весь он твой, весь, весь, всего ты его можешь смотреть, целовать, трогать; и каждое пятнышко на его теле, где бы оно ни было, и золотистые волосики, что растут по рукам, и каждую борозднику, впадинку кожи, через меру любившей. И все-то ты знаешь, как он ходит, ест, спит, как разбегаются морщинки по его лицу при улыбке, как он думает, как пахнет его тело. И тогда ты станешь как сам не свой, а будто ты и он - одно и то же: плотью, кожей прилепишься, и при любви нет на земле, Ваня, большего счастья, а без любви непереносно, непереносно! И что я скажу, Ваня: легче любя не иметь, чем иметь, не любя. Брак, брак; не то тайна, что поп благословит, да дети пойдут: 118 119 Михаил Кузмин Крылья кошка, вон, и по четыре раза в год таскает, а что загорится душа отдать себя другому и взять его совсем, хоть на неделю, хоть на день, и если у обоих душа пылает, то и значит, что Бог соединил их. Грех с сердцем холодным или по расчету любовь творить, а кого коснется перст огненный, - что тот ни делай, чист останется перед Господом. Что бы ни делал, кого дух любви пламенный коснется, все простится ему, потому что не свой уж он, в духе, в восторге... И Марья Дмитриевна, вставши в волнении, прошлась от яблони до яблони и снова опустилась рядом с Ваней на скамью, откуда было видно пол-Волги, нескончаемые леса на другом берегу и далеко направо белая церковь села за Волгой. - А страшно, Ваня, когда любовь тебя коснется; радостно, а страшно; будто летаешь и все падаешь или умираешь, как во сне бывает; и все тогда одно везде и видится, что в лице любимом пронзило тебя: глаза ли, волосы ли, походка ль. И чудно, право: ведь вот - лицо, что в нем? Нос посередине, рот, два глаза. Что же тебя так волнует и пленяет в нем? И ведь много лиц и красивых видишь и полюбуешься ими, как цветком или парчой какой, а другое и не красивое, а всю душу перевернет, и не у всех, а у тебя одного, и одно это лицо; с чего это? И еще, - с запинкой добавила говорившая, - что вот мужчины женщин любят, женщины - мужчин; бывает, говорят, что и женщина женщину любит, а мужчину - мужчина; бывает, говорят, да я и сама в житиях читала: Евгении преподобной, Нифонта, Пафнутия Боровского; опять о царе Иване Васильевиче. Да и поверить не трудно, разве Богу невозможно вложить и эту занозу в сердце человечье? А трудно, Ваня, против вложенного идти, да и грешно, может быть. Солнце почти село за дальним зубчатым бором, и видные в трех поворотах плеса Волги зажелтели розовым золотом. Марья Дмитриевна молча смотрела на темные леса на том берегу и все бледневший багрянец вечернего неба; молчал и Ваня, будто продолжавший слушать свою собеседницу, полуоткрывши рот, всем существом, потом вдруг не то печально, не то осуждающе заметил: - А бывает, что и так люди грешат: из любопытства или гордости, из корысти. - Бывает, все бывает; их грех, - как-то униженно созналась Марья Дмитриевна, не меняя позы и не поворачиваясь к Ване, - но тем, в которых есть вложоное, трудно, ах как трудно, Ванечка! Не в ропот говорю; другим и легка жизнь, да ни к чему она; как щи без соли: сытно, да не вкусно. После комнаты, балкона, сеней, двора под яблонями обеды перенеслись в подвал. В подвале было темно, пахло солодом, капустой и несколько мышами, но считалось, что там не так жарко и нет мух; стол ставили против дверей для большей светлости, но когда Ма-ланья, по двору почти бежавшая с кушаньем, приостанавливалась в отверстии, чтобы спуститься в темноте по ступенькам, становилось еще темнее, и стряпуха неизбежно ворчала: Ну уж и темнота, прости Господи! Скажите, что выдумали, куда забрались! Иногда, не дождавшись Маланьи, за кушаньями бегал кудрявый Сергей, молодец из лавки, обедавший дома вместе с Иваном Осиповичем; и когда он несся потом по двору, высоко держа обеими руками блюдо, за ним катилась и кухарка с ложкой или вилкой, крича: Да что это, будто я сама не подам? зачем Сергея-то гонять? я бы скоро... - Ты бы скоро, а мы сейчас, - отпарировал Сергей, ухарски брякая посудой перед Ариной Дмитриевной и усаживаясь с улыбочкой на свое место между Иваном Осиповичем и Сашей. - И к чему это Бог такую жару придумал? - допытывался Сергей, - никому-то она не нужна: вода сохнет, деревья горят, - всем тяжело... - Для хлеба, знать. - Да и для хлеба без времени да без меры не большая прибыль. А ведь и вовремя и не вовремя - все Бог посылает. - Не вовремя - тогда, значит, испытание за грехи. - А вот, - вмешался Иван Осипович, - у нас одного старика жаром убило; никого не обижал и шел-то на богомолье, а его жаром и убило. Это как понимать надо? Сергей, молча, торжествовал. - За чужие, знать, грехи, не за свои пострадал, - решал Прохор Никитич не совсем уверенным тоном. - Как же так? Другие будут пьянствовать да гулять, а Господь за них безвинных стариков убивать? - Или, простите, к примеру, вы бы долгов не платили, а меня бы за вас в яму посадили; хорошо бы это было? - заметил Сергей. 120 121 Михаил Кузмин - Лучше щи-то хлебай, чем глупости разводить; к чему да к чему; сам-то ты к чему? Ты думаешь про жару, что она ни к чему, а она, может, про тебя думает, что ты, Сережка, ни к чему. Насытившись, долго и тягостно пили чай, кто с яблоками - кто с вареньем. Сергей снова начинал резонировать: - Часто очень бывает затруднительно понять, что как понимать следует; возьмем так: убил солдат человека, убил я; ему - Георгия, меня на каторгу, - почему это? - Где тебе понять? Вот я скажу: живет муж с женой и холостой с бабой путается; другой скажет, что все одно, а большая есть разница. В чем, спрашивается? - Не могу знать, - отозвался Сергей, смотря во все глаза. - В воображении. Первое, - говорил Прохор Никитич, будто отыскивая не только слова, но и мысли, - первое: женатый с одной дело имеет - раз; другое, что живут они тихо, мирно, привыкли друг к другу и муж жену любит все равно как кашу есть или приказчиков ругает, а у тех все глупости на уме, все хи-хи да ха-ха, ни постоянства, ни степенности; оттого одно - закон, другое - блуд. Не в деянии грех, а в прилоге, как прилагается дело-то к чему. - Позвольте, ведь бывает, что и муж жену с сердечным трепетом обожает, а другой и к любовнице так привык, что все равно ему, - ее целовать, комара ли раздавить: как же тогда разбирать, где закон, а где блуд? - Без любви такое делать - скверность одна, - отозвалась вдруг Марья Дмитриевна. - Вот ты говоришь: скверность, а мало слова знать, надо их силу понимать. Что сказано: скверна - идоложертвенное, - вот что; зайцев, примерно, есть - скверна, а то блуд. - Да что ты все блуд да блуд! Подумаешь, какой разговор при мальчиках завел! - прикрикнула Арина Дмитриевна. - Ну, что ж такое, они и сами понимать могут. Так ли, Иван Петрович? - обратился старик Сорокин к Ване. - Что это? - встрепенулся тот. - Как вы насчет всего этого полагаете? - Да, знаете ли, очень трудно судить о чужих делах. - Вот правду, Ванечка, сказали, - обрадовалась Арина Дмит122 риевна, - и никогда не судите; это и сказано: Не судите, да не имы будете. - Ну, другие не судят, да судимы бывают, - проговорил Сороете, други кин, вылезая из-за стола На пристани и на мостках оставались лишь торговки с булками, воблой, малиной и солеными огурцами; причалыцики в цветных рубахах стояли, опершись на перила, и плевали в воду, и Арина Дмитриевна, проводив старика Сорокина на пароход, усаживалась на широкую линейку рядом с Марьей Дмитриевной. - Как это ты, Машенька, лепешки-то забыла? Прохор Никитич так любят чай с ними кушать. - Да ведь на самом на виду и положила-то их, а потом и не к чему. - Хоть бы ты, Парфен, напомнил. - Да ведь мне-то что же? Если бы где на воле забыли, я бы, конечно, скричал, а то я и в горницы не ходил, - оправдывался старик работник. - Иван Петрович, Саша! куда же вы?! - позвала Арина Дмитриевна молодых людей, начавших уже подыматься в гору. - Мы, маменька, пешком пройдемся, еще раньше вас придем тропкой-то. - Ну, идите, идите, ноги молодые. А то проехались бы, Иван Петрович? - уговаривала она Ваню. - Нет, ничего, мы пешком, благодарю вас, - кричал тот с полугоры. - Вон - любимовский прибежал, - заметил Саша, снимая фуражку и оборачиваясь слегка вспотевшим, раскрасневшимся лицом к ветру. - Прохор Никитич надолго уехал? - Нет, дольше Петрова дня не пробудет на Унже, там дела немного, только посмотреть. - А вы, Саша, разве никогда с отцом не ездите? - А я и всегда с ним езжу, это вот только что вы у нас гостите, так я не поехал. - Что же вы не поехали? Зачем из-за меня стесняться? 123 Михаил Кузмин Крылья Саша снова нахлобучил фуражку на разлетевшиеся во все стороны черные волосы и, улыбнувшись, заметил: - Никакого стесненья тут, Ванечка, нет, а я так рад очень с вами остаться. Конечно, если б с мамашей да тетенькой с одними, я бы соскучал, а так я очень рад. - Помолчав, он продолжал, как бы в раздумьи: - Ведь вот бываешь на Унже, на Ветлуге, на Москве и ничего-то ты не видишь, окромя своего дела, все равно как слепой. Везде только лес, да об лесе, да про лес; сколько стоит, да сколько провоз, да сколько выйдет досок да бревен - вот и все. Тятенька уж так и устроен и меня так же образует. И куда бы мы ни приехали - сейчас по лесникам да по трактирам, и везде все одно и то же, один разговор. Скучно ведь это, знаете ли. Вроде как, скажем, был бы строитель и строил бы он одни только церкви, и не все церкви, а только карнизы у церквей; и объехал бы он весь мир и везде смотрел бы только церковные карнизы, не видя ни разных людей, ни как они живут, как думают, молятся, любят, ни деревьев, ни цветов тех мест - ничего бы он не видел, кроме своих карнизов. Человек должен быть как река или зеркало - что в нем отразится, то и принимать; тогда, как в Волге, будут в нем и солнышко, и тучи, и леса, и горы высокие, и города с церквами - ко всему ровно должно быть, тогда все и соединишь в себе. А кого одно что-нибудь зацепит, то того и съест, а пуще всего корысть или вот божественное еще. - То есть как это божественное? - Ну, церковное, что ли. Кто о нем все думает и читает, трудно тому что другое понять. - Да как же есть и архиреи, светского не чуждающиеся, из ваших даже, например владыка Иннокентий. - Конечно, есть, и, знаете ли, по-моему, очень плохо делают: нельзя быть хорошим архиреем, хорошим офицером, хорошим купцом, понимая все одинаково; потому я вам, Ваня, от души и завидую, что никого из вас одного не готовят, а все вы знаете и все понимаете, не то что я, например, а одних мы с вами годочков. - Ну, где же я все знаю, ничему у нас в гимназии не учат! - Все же, ничего не зная, лучше, чем зная только одно, что можно все понимать. Внизу глухо застучали колеса дрожек и где-то на воде далеко раздавались громкая ругань и всплески весел. - Долго наших нет. - Должно, к Логинову заехали, - заметил Саша, садясь рядом со Смуровым на траву. - А разве мы с вами ровесники? - спросил тот, глядя за Волгу, 1де по лугам бежали тени от тучек. - Как же, почти в одном месяце родились, я спрашивал у Лариона Дмитриевича. - Вы хорошо, Саша, знаете Лариона Дмитриевича? - Не так чтобы очень; недавно ведь мы познакомились-то; да и они не такой человек будут, чтобы с первого раза узнать. - Вы слышали, какая у них история вышла? - Слышал, я еще в Питере тогда был; только я думаю, что все это - неправда. - Что - неправда? - Что эта барышня не сама убилась. Я видел их, как-то Ларион Дмитриевич показывал мне их в саду: такая чудная. Я тогда же Лариону Дмитриевичу сказал: Помяните мое слово, нехорошо эта барышня кончит. Такая какая-то блаженная. - Да, но ведь и не стреляя можно быть причиной самоубийства. - Нет, Ванечка, если кто на что его не касающееся обидится да убьется, тут никто не причинен. - А за то, из-за чего застрелилась Ида Павловна, вы вините Штрупа? - А из-за чего она застрелилась? - Я думаю, вы сами знаете. - Из-за Федора. - Мне кажется, - смутившись, ответил Ваня. Сорокин долго не отвечал, и когда Ваня поднял глаза, он увидел, что тот совершенно равнодушно, даже несколько сердито смотрит на дорогу, откуда поднимались дрожки с Парфеном. - Что же, Саша, вы не отвечаете? Тот было посмотрел на Ваню и сказал сердито и просто: - Федор - простой парень, мужик, что из-за него стреляться? Тогда, пожалуй, Лариону Дмитриевичу не пришлось бы брать ни кучера к лошадям, ни швейцара к дверям и не ходить к доктору, когда зубы болят. Чтобы не было Федора, нужно бы... - А вы нас дожидаетесь? - закричала Арина Дмитриевна, сле124 125 Михаил Кузмин К р Ы Л Ь 1 зая с дрожек, меж тем как Парфен и Марья Дмитриевна забирали кульки и мешочки и черная дворовая собака с лаем вертелась вокруг. На Петров день собирались съездить в скит верстах в сорока за Волгой, чтобы отстоять обедню с попом на такой большой праздник и повидаться с Анной Никано'ровной, дальней родственницей Сорокиных, жившей ъ пчельнике у скита; в Черемшаны, где жили дочери Прохора Никитича, отложили ехать до Ильина дня, чтобы прогостить до конца ярмарки, куда собирался съездить и Ваня. В сентябре думали съехаться, - женщины из Черемшан, мужчины - из Нижнего, а Ваня в конце август, прямо, не заезжая сюда, в Петербург. Дня за четыре до отъезда, почти уложившись в дорогу, все сидели за вечерним чаем, рассуждая в десятый раз, кто куда и на сколько времени поедет, как с вечерней почтой принесли два письма Ване, не получавшему, с самого приезда ни одного. Одно было от Анны Николаевны, где она просила присмотреть в Василе небольшую дачу рублей за 60, так как в конце концов Ната так раскисла, что не может жить на даче под Петербургом, Кока уехал развлекать свое горе в Нотенталь, около Ганге, а Алексей Васильевич, дядя Костя и Боба просто-напросто останутся в городе. Другое было от самого Коки, где среди фраз о том, как он грустит о смерти этой идеальной девушки, погубленной тем негодяем, - он сообщал, что курзал под боком, барышень масса, что он целыми днями катается на велосипеде и пр. и пр. Зачем он мне пишет все это? - думал Ваня, прочитав письмо. - Неужели ему не к кому адресоваться, кроме меня? - Вот тетя с сестрой просят присмотреть дачу, хотят сюда приехать. - Так что же, вот у Германихи, кажется, не занята, хотели астраханцы приехать, да что-то не едут; и вам бы не далеко было. - Вы спросите, пожалуйста, Арина Дмитриевна, не отдаст ди она за 60 рублей, и вообще, как там все. - И за 50 отдаст, вы не беспокойтесь, я все устрою. Удалившись в свою комнату, Ваня долго сидел у окна, не зажигая свечей, и Петербург, Казанские, Штруп, его квартира и почему-то, особенно, Федор, как он видел его в последний раз в красной шелковой рубахе без пояса, с улыбкой на покрасневшем, но не привыкшем к румянцу лице, с графином в руке - вспомнились ему; зажегши свечу, он вынул томик Шекспира, где было Ромео и Джульетта, и попробовал читать; словаря не было, и без Штрупа он понимал через пятое в десятое, но какой-то поток красоты и жизни вдруг охватил его, как никогда прежде, будто что-то родное, давно не виданное, полузабытое, воскресло и обняло горячими руками. В дверь тихонько постучались. - Кто там? - Я, можно войти? - Пожалуйста. - Простите, помешала я вам, - говорила вошедшая Марья Дмитриевна, - вот лестовку вам принесла, в свою сумочку уложите. - А, хорошо. - Что это вы прочитывали? - медлила уходить Марья Дмитриевна, - думала, не пролог ли, что взяли почитать. - Нет, это так, пьеса одна, английская. - Так, а я думала, не пролог ли, слов-то не слышно, а чуть что читаете с ударением. - Разве я вслух читал? - удивился Ваня. - А то как же?.. Так я лестовочку на этажерку положу... Спокойной ночи. - Спокойной ночи. И Марья Дмитриевна, поправив лампаду, бесшумно удалилась, тихо, но плотно закрыв двери. Ваня с удивлением, как пробужен-ный, посмотрел на образа в киоте, лампаду, кованый сундук в углу, сделанную постель, крепкий стол у окна с белой занавесью, за которой был виден сад и звездное небо, - и, закрыв книгу, задул свечу. - Вот незабудок-то на болоте, - восклицала ежеминутно Марья Дмитриевна, покуда ехали вдоль болотной луговины, сплошь заросшей голубыми цветами и высокой водяной травой, на которой сидели, почти с незаметным трепетом блестящих крыльев и всего зеленоватого тельца, коромыслы. Отставши с Ваней от первой брички, где ехали Арина Дмитриевна с Сашей, она то с ходила с тележки и шла по дорожке вдоль болота и леса, то снова садилась, то собирала 126 127 Михаил Кузмин цветы, то что-то напевала и все время говорила с Ваней будто сама с собой, как бы опьяненная лесом и солнцем, голубым небом и голубыми цветами. И Ваня почти со снисходительным участием смотрел на сиявшее и помолодевшее, как у подростка, лицо этой тридцатилетней женщины. - В Москве у нас чудный сад был, в Замоскворечьи мы жили: яблони, сирень росла, а в углу ключ был и куст черносмородинный; летом никуда мы не ездили, так я, бывало, целый день в саду; в саду и варенье варила... Люблю я вот, Ванечка, босою ходить по горячей земле или купаться в речке; сквозь воду тело свое видишь, золотые зайчики от воды по нем бегают, а как окунешься, да глаза там откроешь, так все зелено, зелено, и видишь, как рыбки пробегают, и ляжешь потом на горячем песке сушиться, ветерок продувает, славно! И лучше, как одна лежишь, никого подружек нет. И это неправда, что старухи говорят, будто тело - грех, цветы, красота - грех, мыться - грех. Разве не Господь все это создал: и воду, и деревья, и тело? Грех - воле Господней противиться: когда, например, кто к чему отмечен, рвется к чему - не позволять этого - вот грех! И как торопиться нужно, Ваня, и сказать нельзя! Как хорошая хозяйка запасает вовремя и капусту, и огурцы, зная, что потом не достанешь, так и нам, Ваня, и наглядеться, и налюбиться, и надышаться надо вовремя! Долог ли наш век? А молодость и еще кратче, и минута, что проходит, никогда не вернется, и вечно помнить бы это нужно; тогда вдвое бы слаще все было, как младенцу, только что глаза открывшему, или умирающему. Вдали слышались голоса Арины Дмитриевны и Саши; сзади стучала по гати телега Парфена, жужжали мухи, пахло травой, болотом и цветами; было жарко, и Марья Дмитриевна, в вечернем платье и белом платке вроспуск, побледневшая от усталости и жары, с сияющими темными глазами, сидела, слегка сгорбившись, на тележке рядом с Ваней, разбирая сорванные цветы. - Все равно мне, что я сама про себя думаю, что с вами, Ванечка, говорю, потому душа у вас младенческая. При повороте открылась обширная поляна и на ней куча домов входами внутрь; многие походили на сараи без окон или с окнами только в верхнем жилье, без видимой улицы, кучей, посеревшие от 128 Крылья времени. Людей не было видно и только навстречу пылившей бричке с Ариной Дмитриевной и Сашей несся лай собак из скита. После обедни Сорокины и Ваня отправились к старцу Леонтию, жившему на пчельнике в полуверсте от скита. Проходя торопливо через тенистый перелесок на небольшую поляну, где, среди высокой травы с цветами, была слышна струя невидимого ручья в деревянном желобе, Арина Дмитриевна сообщала Ване о старце Леонтии: - Из великороссийской перешел ведь он в истинную-то церковь, давно уж, будет тому лет 30, а и тогда уж не молод был. А крепкий старик, ревнитель; четыре раза под судом был, два года в Суздале отсидел; постник страшный, а уж молиться как сердит - что заведенное колесо! И все он провидит... Вы уж, Ванечка, не говорите прямо, что вы православный, может, ему не понравится. - А может, от меня еще лучше наставлять начнет? - Нет, уж лучше не говорите... - Да хорошо, хорошо, - рассеянно говорил Ваня, с любопытством смотря на низенькую избушку, розовые мальвы вокруг и на завалинке, в белой рубашке, синих портах и небольшой скуфейке на голове, седого старика с длинной узкой бородой и живыми веселыми глазами. - Как пришел он, поп-то, ко мне наверх, сейчас к столу, и ну Евангелие ворошить. Счастье, - говорит, - твое, что с выходом, а то бы я отобрал, а картинки и которые рукописи отберу беспременно, портреты у меня висели Семена Денисова, Петра Филиппова и другие кое-какие на стене. А я еще не старый был, здоровый, и говорю: Это еще тебе, батька, как бы я позволил отобрать-то. Дьякон совсем пьян был, все охал, а говорит: Прекрати, отец. Поп повалил меня на кровать и хочет из блюдечка чаем поливать - крестить, значит, но я усилился, он и слез: До свиданья, - говорит, - я еще с тобой побеседую, - а как я пошел их провожать, он возьми меня да с горки и пихни. И старик заученным тоном повествовал, как он был у некра-совцев в Турции, как его хотели убить, как судили, как он сидел в Суздале, как его везде спасал крест с мощами, и он вынес из избы, низко наклоняясь в дверях, полый крест, где по медной оправе было 5. Зак. 3555 Эрос 129 Михаил Кузмин вычеканено: Мощи св. Петра, митрополита Московского, чудотворца, св. благоверной княгини Февронии Муромской, св. пророка Ионы, св. благоверного царевича Дмитрия, преподобной матери нашей Марии Египтяныни. Внутри, через окна, были видны иконы по полкам, красноватый огонь лампадок и свечей, книги на окнах и столе, голая скамейка с поленом в изголовье. И старец Леонтий, нараспев, смотря некстати веселыми глазами на Ваню, говорил: - Крепко, сынок, стой в вере правой, ибо что есть выше правой веры? Она все грехи покрывает и в домы вечного света водворяет. Вечный же свет Господа нашего Исуса паче всего любить надлежит. Что есть вечно, что есть нетленно, как рай пресветлый, души спасенье? Цветок ли пленяет тебя - завтра увядает, человека ли полюбишь - завтра умирает: впадут, потухнут очи ясные, пожелтеют щеки румяные, волос, зубов лишишься ты, и весь ты - червей добыча. Трупы ходячие - вот люди на свете сем. - Теперь легче будет, позволят церкви строить, служить открыто, - старался Ваня отвлечь старика. - Не гонись за тем, что легко, а к тому, что трудно, стремись! От легкости, свободы да богатства народы гибнут, а в тяжких страданьях веру свою спасают. Хитер враг человеческий, тайны козни его - всякую милость испытывать надо, откуда идет она. - Откуда такая озлобленность? - проговорил Ваня, уходя с пчельника. - И еще: разве люди виноваты, что они умирают? - соглашалась Марья Дмитриевна, - а я так еще больше полюбила бы то, что завтра осуждено на гибель. - Любить-то все можно, да ничему одному сердца не отдавать, чтобы не быть съеденным, - заметил Саша, все время молчавший. - Вот еще филозоф объявился, - пренебрежительно заметила тетка. - Что же, разве я без головы? - И как это он не узнал, что вы церковный? А может, провидел он, голубчик, что вы к истинной вере придете? - рассуждала Арина Дмитриевна, умильно глядя на Ваню. Крылья В комнате, освещенной одной лампадкой, было почто совсем темно; в окно было видно густо-красное, желтевшее кверху небо заката и черный бор на нем за поляной, и Саша Сорокин, темнея у красневшего вечернего окна, продолжал говорить: - Трудно это совместить. Как один из наших говорил: Как после театра ты канон Исусу читать будешь? Легче человека убивши. И точно: убить, украсть, прелюбодействовать при всякой вере можно, а понимать Фауста и убежденно по лестовке молиться - немыслимо, или уж это Бог знает что, черта дразнить. И ведь если человек греха не делает и правила исполняет, а в их надобность и спасительность не верит, так это хуже, чем не исполнять, да верить. А как верить, когда не верится?. Как не знать, что знаешь, не помнить того, что помнишь? И тут нельзя судить: это мудро, это я буду исполнять, а то - пустяки, необязательно: кто тебя поставил судить так? Покуда церковью не отменены, все правила должны исполняться, и должны мы чуждаться светских искусств, не лечиться у докторов-иноверцев, все посты соблюдать. Старое православие только старики лесные могут держать, а зачем я буду зваться тем, чем не состою и состоять чем нужным не считаю? А как я могу думать, что только наша кучка спасется, а весь мир во грехе лежит? А, не думая этого, как я могу старообрядцем считаться? Так же и всякую другую веру и жизнь, все чужие уничижающие принять жестоко, а все зараз понимая, правоверным ни в какой быть не можешь. Голос Саши стих и снова раздался, так как Ваня, лежа на кровати, ничего не отвечал из темноты. - Вот вам со стороны, может быть, понятней и видней, чем нам самим, наша жизнь, вера, обряды, и люди наши вами поняты могут быть, а вы ими - нет; или только одна ваша часть, не главнейшая, поймется тятенькой или стариками нашими, и всегда вы были чужанин, внешний. Ничего тут не поделаешь. Я вас самих, Ванечка, как бы ни любил, ни.уважал, а чувствую, что есть в нас, что меня давит и смущает. И отцы наши, и деды наши по-разному жили, думали, знали, и нам самим не сравняться еще с вами, - в чем-нибудь разница да скажется, и одно желание тут ничего не сделает. Снова умолк Сашин голос, и долго было слышно только совсем далекое пение из открытых дверей молельны. 130 131 Михаил Кузмин - А как же Марья Дмитриевна? - Что Марья Дмитриевна? - Как она думает, уживается? - Кто ее знает как; богомольна и о муже скучает. - Давно ее муж умер? - Давно, уж лет восемь, я еще совсем мальчишкой был. - Славная она у вас. - Ничего, больших-то понятнее тоже не очень и у нее много, - проговорил Саша, закрывая окно. К воротам еще подъехала тележка с гостями; Арина Дмитриевна, почти не садившаяся за стол, побежала навстречу, и с крыльца были слышны приветственные возгласы и поцелуи. В зале, где обедало человек десять мужчин, было шумно и жарко, взятая в подмогу Маланье босоногая Фроська поминутно бегала в погреб с большим стеклянным кувшином и назад, неся его наполненным холодным пенящимся квасом. В комнате, где обедали женщины, сидела Марья Дмитриевна за хозяйку, которая бегала от стола к столу, угощая, в кухню и навстречу все подъезжавшим новым гостям; Анна Николаевна с Натой и штук пять гостей, отиравших поте лица уже мокрыми насквозь платками, меж тем как кушанья подавались все еще и еще, пилась мадера и наливка, и мухи лезли в грязные стаканы и кучами сидели по выбеленным стенам и скатерти в крошках. Мужчины поснимали пиджаки и в жилетах, поверх цветных рубашек, красные и осовевшие, громко смеялись, говоря и икая. Солнце сквозь раскрытую дверь блестело через стеклянную горку на ярко пылавших лампадках и дальше, в соседней комнате, на крашеных клетках с канарейками, которые, возбуждаемые общим шумом, неистово пели. Поминутно гнали собак, лезших со двора, и дверь на блоке, на минуту задерживаемая босой ногой Фроськи, хлопала и визжала; пахло малиной, пирогами, вином и потом. - Ну, посудите сами, наказываю ему отвечать телеграммой в Самару, а он хоть бы слово! - Сначала на погреб, обдавши спиртом, снести, а уж на другой день с дубовой корой варить, - очень выходит вкусно. - На Вознесенье громовский отец Василий прекрасную речь сказал: Блаженны миротворцы - потому и вы о Чубыкинской боКрылья гадельне помиритесь и попечителю долги простите и отчета не спрашивайте! - смеху подобно!... - Я говорю - 35 рублей, а он мне дает 15... - Голубой, уж такой голубой, и розовые разводы, - неслось из женской комнаты. - Ваше здоровье! Арина Дмитриевна, ваше здоровье! - кричали мужчины торопившейся на кухню хозяйке. Стулья как-то разом зашумели, и все стали молча креститься на иконы в углу; Фроська уже тащила самовар, и Арина Дмитриевна хлопотала, чтобы гости не расходились далеко до чая. - Неужели тебе нравится эта жизнь? - спрашивала Ната Ваню, пошедшего их проводить от сорокинских собак по двору. - Нет, но бывает и хуже. - Редко, - заметила Анна Николаевна, снова приотворяя калитку, чтобы освободить захлопнутый подол серого шелкового платья. - Сядем здесь, Ната, я хотел бы поговорить с тобой. - Сядем, пожалуй. О чем же ты хочешь говорить? - сказала девушка, садясь на скамью под тень больших берез рядом с Ваней. В стоявшей в стороне церкви производился ремонт, и в открытые двери слышалось церковное пение маляров, которым священник запретил петь внутри светские песни. Паперти, обсаженной густыми кустами шпырея, не было видно, но каждое слово было ясно слышно в вечернем воздухе; совсем вдали мычало стадо, идущее домой. - О чем же ты хотел говорить со мной? - Я не знаю; тебе, может, будет тяжело или неприятно вспоминать об этом. - Ты, верно, хочешь говорить о том несчастном деле? - проговорила Ната, помолчав. - Да, если ты можешь хоть сколько-нибудь объяснить его мне, сделай это. - Ты заблуждаешься, если думаешь, что я знаю больше других; я только знаю, что Ида Гольберг застрелилась сама, и даже причина ее поступка мне неизвестна. - Ты же была там в это время? 132 133 Михаил Кузмин - Была, хотя и не за полчаса, а минут за десять, из которых минут семь простояла в пустой передней. - Она при тебе застрелилась? - Нет; именно выстрел-то и заставил меня войти в кабинет... - И она была уже мертвою? Ната молча кивнула головой утвердительно. Маляры в церкви затянули: Да исправится молитва моя. - Пусти, черт! куда лезешь?! а ну тебя! - А! - раздавались притворные крики женского голоса с паперти, меж тем как невидимый партнер предпочитал продолжать возню молча. - А! - еще выше, как крик тонущих, раздался возглас, и кусты шпырея сильно затрепетали в одном месте без ветра. - Жертва вечерняя! - умиротворяюще заканчивали пение внутри. - На столе стоял графин или сифон - что-то стеклянное, и бутылка коньяку, человек в красной рубашке сидел на кожаном диване, что-то делая около этого же стола, сам Штруп стоял справа, и Ида сидела, откинув голову на спинку кресла, у письменного стола... - Она была уже не живая? - Да, она уже, казалось, умерла. Едва я вошла, он сказал мне: Зачем вы здесь? Для вашего счастья, для вашего спокойствия, уходите! Уходите сейчас же, прошу вас. Сидевший на диване встал, и я заметила, что он был без пояса и очень красивый; у него было красное, пылавшее лицо и волосы вились; мне он показался пьяным. И Штруп сказал: Федор, проводите барышню. - Да будет воля Твоя, - пели уже другое в церкви; голоса на паперти, уже примиренные, тихо журчали без криков; женщина, казалось, тихонько плакала. - Все-таки это - ужасно! - промолвил Ваня. - Ужасно, - как эхо повторила Ната, - а для меня тем более: я так любила этого человека, - и она заплакала. Ваня недружелюбно смотрел на как-то вдруг постаревшую, несколько обрюзгшую девушку с припухлым ртом, с веснушками, теперь слившимися в сплошные коричневые пятна, с растрепанными рыжими волосами и спросил: 134 Крылья - Разве ты любила Лариона Дмитриевича? Та молча кивнула головой и, помолчав, начала необычно ласково: - Ты, Ваня, не переписываешься с ним теперь? - Нет, я даже адреса его не знаю, ведь он квартиру в Петербурге бросил. - Всегда можно найти. - А что, если б я и переписывался? - Нет, так, ничего. Из кустов тихо вышел молодец в пиджаке и картузе, и когда он, поравнявшись, поклонился Ване, тот узнал в нем Сергея. - Кто это? - спросила Ната. - Приказчик Сорокиных. - Это, вероятно, и есть герой только что бывшей истории, - как-то пошло улыбаясь, добавила Ната. - Какой истории? - А на паперти, разве ты ничего не слышал? - Слышал, кричали бабы, да мне и ни к чему. Ваня почти наткнулся на лежащего человека в белой паре с летней форменной фуражкой, сползшей с лица, на которое она была положена, с руками, закинутыми за голову, спящего на тенистом спуске к реке. И он очень удивился, узнав по лысине, вздернутому носу, редкой рыженькой бородке и всей небольшой фигуре - учителя греческого языка. - Разве вы здесь, Даниил Иванович? - говорил Ваня, от изумленья даже забывши поздороваться. - Как видите! Но что же вас так удивляет, раз вы сами здесь, тоже будучи из Петербурга? - Что же я вас не встречал раньше? - Очень понятно, раз я только вчера приехал. А вы здесь с семейством? - спрашивал грек, окончательно садясь и вытирая лысину платком с красной каемкой. - Присаживайтесь, здесь тень и продувает. - Да, моя тетка с двоюродной сестрой тоже здесь, но я живу отдельно, у Сорокиных, может, слыхали? 135 Михаил Куэмин - Покуда еще не имел счастья. А здесь недурно, очень недурно: Волга, сады и все такое. - А где же ваш котенок и дрозд, с вами? - Нет, я ведь долго буду путешествовать... И он с увлечением стал рассказывать, что вот он совершенно неожиданно получил небольшое наследство, взял отпуск и хочет осуществить свою давнишнюю мечту: съездить в Афины, Александрию, Рим, но в ожидании осени, когда будет менее жарко для южных странствий, поехал по Волге, останавливаясь, где ему понравится, с маленьким чемоданом и тремя-четырьмя любимыми книгами. - Теперь в Риме, в Помпее, в Азии - интереснейшие раскопки, и новые литературные произведения древних там найдены. - И грек, увлекаясь, блестя глазами, снова сбросив фуражку, долго говорил о своих мечтах, восторгах, планах, и Ваня печально смотрел на сияющее переливающейся жизненностью некрасивое лицо маленького лысого грека. - Да, интересно все это, очень интересно, - молвил он мечтательно, когда тот, кончив свои повествования, закурил папиросу. - А вы будете здесь до осени? - вдруг вспомнил спросить Даниил Иванович. - Вероятно. Съезжу в Нижний на ярмарку и оттуда домой, - как бы стыдясь ничтожности своих планов, сознался Ваня. - Что же, вы довольны? Сорокины эти - интересные люди? - Они совсем простые, но добрые и радушные, - снова отвечал Ваня, недружелюбно думая о ставших вдруг так ему чужими людях. - Я очень скучаю, очень! Знаете, никого нет, кто бы не только мог заразить восторгом, но кто бы мог просто понять и разделить малейшее движение души, - вдруг вырвалось у Вани, - и здесь, и, может быть, в Петербурге. Грек зорко на него посмотрел. - Смуров, - начал он несколько торжественно, - у вас есть друг, способный оценить высшие порывы духа и в котором вы всегда можете встретить сочувствие и любовь. - Благодарю вас, Даниил Иванович, - сказал Ваня, протягивая греку свою руку. - Не за что, - ответил тот, - тем более что я говорил, собственно, не о себе. 136 Крылья - О ком же? - О Лариона Дмитриевиче. - О Штрупе? - Да... Постойте, не прерывайте меня. Я отлично знаю Лариона Дмитриевича, я видел его после того несчастного случая и свидетельствую, что в этом он столько же виноват, как были бы виноваты вы, если бы, например, я утопился оттого, что у вас белокурые волосы. Конечно, Лариону Дмитриевичу в высшей степени все равно, что о нем говорят, но он высказывал сожаленье, что некоторые из дорогих ему лиц могут измениться к нему, и между другими называл вас. Имейте это в виду, как и то, что он теперь - в Мюнхене, в гостинице Четырех времен года. - Я его не сужу, но адрес его мне не нужен, и если вы приехали, чтобы сообщить мне это, - вы напрасно трудились. - Мой друг, страшитесь самомнения. Буду ль я, старик, заезжать в Васильсурскую по дороге из Петербурга в Рим, чтобы сообщить адрес Штрупа Ване Смурову? Я и не занл, что вы здесь. Вы - взволнованы, вы - нездоровы, и я, как добрый врач, как наставник, указываю, чего вам недостает - той жизни, что для вас воплощена в Штрупе, - вот и все. - Какой вы складный, Внечка! - говорил Саша, раздеваясь и смотря на голую фигуру Вани, стоявшего еще совсем на сухом песке и наклонившегося, чтобы зачерпнуть воды - смочить темя и под мышками, раньше чем войти в воду. Тот посмотрел на волновавшееся от расходившихся кругов в воде отражение своего высокого, гибкого тела с узкими бедрами и длинными стройными ногами, загоревшего от купанья и солнца, своих отросших светлых кудрей над тонкой шеей, больших глаз на круглом похудевшем лице - и, молча улыбнувшись, вошел в холодную воду. Саша, коротконогий, несмотря на высокий рост, белый и пухлый, с плеском бултыхнулся в глубокое место. По всему берегу до стада были купающиеся ребятишки, с визгом бегавшие по берегу и воде, там и сям кучки красных рубашек и белых, а вдали, повыше, под ветлами, на ярко-зеленой скошенной траве тоже мелькали дети и подростки, своими нежнорозовыми телами напоминая картины рая в стиле Тома. Ваня с почти страст137 Михаил Кузмин ным весельем чувствовал, как его тело рассекает холодную глубокую воду и быстрыми поворотами, как рыба, пенит более теплую поверхность. Уставши, он плыл на спине, видя только блестящее от солнца небо, не двигая руками, не зная, куда плывет. Он очнулся от усилившихся криков на берегу, все удалявшихся по направлению к стаду и землечерпательной машине. Они бежали, надевая на ходу рубашки, и навстречу неслись крики: Поймали, поймали, вытащили! - Что это? - Утопленник, еще весной залился; теперь только нашли, за бревно зацепился - выплыть не мог, - рассказывали бегущие и обгоняющие их ребята. С горы бежала, громко плача, женщина в красном платье и белом платке; достигши места, где на рогоже лежало тело, она упала лицом на песок и еще громче зарыдала, причитая. - Арина... мать!.. - шептали кругом. - Помните, я вам говорил биографию его жизни, - твердил подоспевший откуда-то Сергей Ване, смотревшему с ужасом на вспухший осклизлый труп с бесформенным уже лицом, голый, в одних сапогах, отвратительный и страшный при ярком солнце среди шумных и любопытных ребят, чьи нежно-розовые тела виднелись через незастегнутые рубашки. - Один был сын, все в монахи идти хотел, три раза убегал, да ворочали; били даже, ничего не помогало; ребята пряники покупают, а он все на свечи; бабенка одна, паскуда, попалась тут, ничего он не понимал, а как понял, пошел с ребятами купаться и утоп; всего 16 лет было... - доносился как сквозь воду рассказ Сергея. - Ваня! Ваня! - пронзительно вскричала женщина, подымаясь и снова падая на песок при виде вздувшегося осклизлого трупа. Ваня в ужасе бросился бежать в гору, спотыкаясь, царапаясь о кусты и крапиву, не оглядываясь, будто за ним гнались по пятам, и с бьющимся сердцем, шумом в висках остановился только в саду Сорокиных, где краснели яблоки на редко посаженных яблонях, за спокойной Волгой темнели леса, в траве стрекотали кузнечики и пахло медом и калуфером. 138 Крылья Есть связки, мускулы в человеческом теле, которых невозможно без трепета видеть, - вспоминались Ване слова Штрупа, когда он с ужасом при свече разглядывал в зеркале свое тонкое, теперь страшно бледное, лицо с тонкими бровями и серыми глазами, ярко-красный рот и вьющиеся волосы над тонкой шеей. Он не удивился даже, что в такой поздний час вдруг вошла неслышно Марья Дмитриевна, плотно и тихо затворив за собою дверь. - Что же это будет? что ж это будет? - бросился он к ней. - Впадут, побледнеют щеки, тело вздуется и осклизнет, глаза червяки выедят, все суставы распадутся в теле милом! А есть связки, мускулы в человеческом теле, которых невозможно без трепета видеть! Все пройдет, погибнет! Я же не знаю ничего, не видел ничего, а я хочу, хочу... Я же не бесчувственный, не камень какой, и я знаю теперь красоту свою. Страшно! страшно! Кто спасет меня? Марья Дмитриевна без удивления, радостно смотрела на Ваню. - Ванечка, голубь мой, жалко мне вас, жалко! Страшилась я минуты этой, да, видно, пришел час воли Господней, - и, неспешно задув свечу, она обняла Ваню и стала целовать его в рот, глаза и щеки, все сильнее прижимая его к своей груди. Ване, сразу отрезвевшему, стало жарко, неловко и тесно, и, освобождаясь от объятий, он тихо повторял совсем другим уже голосом: Марья Дмитриевна, что с вами? Пустите, не надо. Но та все крепче его прижимала к своей груди, быстро и неслышно целуя в щеки, рот, глаза, и шептала: Ванечка, голубь мой, радость моя! - Да пусти же меня, противная баба! - крикнул наконец Ваня и, отбросив со всей силой обнимавшую его женщину, выбежал вон, хлопнув дверью. - Что же мне теперь делать? - спрашивал Ваня у Даниила Ивановича, куда он прямо прибежал ночью из дому. - По-моему, вам нужно уехать, - говорил хозяин, в халате поверх белья и ночных туфлях. - Куда же я поеду? Неужели в Петербург? Спросят, отчего вернулся, да и скука. - Да, это неудобно, но оставаться здесь вам невозможно, вы - совсем больны. 139 Михаил Кузмин - Что же мне делать? - повторял Ваня, беспомощно глядя на барабанившего по столу грека. - Я ведь не знаю ваших условий и средств, как далеко вы можете уехать; да вам одним и нельзя ездить. - Что ж мне делать? - Если бы вы верили в мое расположение к вам и не придумывали Бог знает каких пустяков, я бы вам предложил, Смуров, поехать со мной. - Куда? - За границу. - У меня денег нет. - Нам бы хватило; потом, со временем, мы бы рассчитались; доехали бы до Рима, а там видно бы было, с кем вам вернуться и куда мне ехать дальше. Это было бы самое лучшее. - Неужели вы серьезно говорите, Даниил Иванович? - Как нельзя серьезнее. - Неужели это возможно: я - в Риме? - И даже очень, - улыбнулся грек. - Я не могу поверить!.. - волновался Ваня. Грек молча курил папиросу и, улыбаясь, смотрел на Ваню. - Какой вы славный, какой вы добрый! - изливался тот. - Мне очень приятно самому проехаться не одному: конечно, мы будем экономить в дороге, останавливаться не в слишком шикарных отелях, а в местных гостиницах. - Ах, это будет еще веселей! - радовался Ваня. - Так завтра утром я поговорю с вашей тетушкой. И до утра они говорили о поездке, намечали остановки, города, местечки, строили планы экскурсий, - и, выйдя при ярком солнце на улицу, поросшую травой, Ваня удивился, что он еще в Василе и что видна еще Волга и темные леса за нею. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Они сидели в кафе на Согяо после Тангейзера, и в шумном полунезнакомом итальянском говоре, звяканье тарелок и рюмок с мороженым, отдаленных, доносившихся сквозь табачный дым, звуках струнного оркестра, чувствовал и себя почти интимно, особенно дружески настроенные близкой разлукой. Сидевшие рядом за столиком 140 К р ы л ы офицер с целым петушиным крылом на шляпе и две дамы в черных, но кричащих платьях не обращали на них внимания, и через тюль в открытое окно виднелись уличные фонари, проезжающие экипажи, прохожие по тротуарам и мостовой, и слышался ближайший фонтан на площади. Ваня имел вид совсем мальчика в статском, казавшемся почему-то франтовским, несмотря на полную обычность, платье, очень бледного, высокого и тонкого; Даниил Иванович, в качестве, как он смеялся, наставника путешествующего принца, сопровождавший везде своего друга, теперь благосклонно и покровительственно беседовал с ним и с У го Орсини. - Всегда, когда я слышу эту первую во второй редакции, в редакции уже тристановского Вагнера, сцену, я чувствую небывалый восторг, пророческий трепет, как при картинах Юшнгера и поэзии д'Аннунцио. Эти танцы фавнов и нимф, эти на вдруг открывающихся, сияющих, лучезарных, небывалых, но до боли глубоко знакомых античных пейзажах, явления Леды и Европы; эти амуры, стреляющие с деревьев, как на Весне Боттичелли, в танцующих и замирающих от их стрел в томительных позах фавнов - и все это перед Венерой, стерегущей с нездешней любовью и нежностью спящего Тангейзера, - все это как веянье новой весны, новой кипящей из темнейших глубин страсти к жизни и солнцу! - и Орсини отер платком свое бледное, гладко выбритое лицо с черными без блеска глазами и тонким извилистым ртом. - Ведь это единственный раз, что Вагнер касается древности, - заметил Даниил Иванович, - и я не раз слышал эту оперу, но без переработанной сцены с Венерой, и всегда думал, что по мысли она с Парсифалем - однородные и величайшие замыслы Вагнера; но я не понимаю и не хочу их заключенья: к чему это отреченье? аскетизм? Ни характер гения Вагнера, ничто не влекло к таким концам! - Музыкально эта сцена не особенно вяжется с прежде написанным, и Венера несколько подражает Изольде. - Вам, как музыканту, это лучше знать, но смысл и идея - это достоянье уже поэта и философа. - Аскетизм - это, в сущности, наиболее противоестественное 141 явление, и целомудрие некоторых животных - чистейший вымысел. Им подали крепкого мороженого и воды в больших бокалах на высоких ножках. Кафе несколько пустел, и музыканты повторяли уже свои пьесы. - Вы завтра уезжаете? - спрашивал Уго, поправляя красную гвоздику в петлице. - Нет, хотелось бы проститься с Римом и подольше не расставаться с Даниилом Ивановичем, - говорил Ваня. - Вы в Неаполь и Сицилию? А вы? - Я во Флоренцию с каноником. - Мори? - Именно. - Как, вы его знаете? - Мы с ним познакомились у Босси Гаетано, - знаете, археолог? - Что живет на у!а Магюпа1е? - Да. Он ведь очень милый, этот каноник. - Да, я могу по правде сказать: ныне отпущаеши; с рук на руки передаю вас монсиньору. Ваня ласково улыбался. - Неужели я вам так надоел? - Ужасно! - шутил Даниил Иванович. - Мы с вами, вероятно, встретимся во Флоренции; я через неделю там буду: там играет мой квартет. - Очень рад. Вы, знаете, монсиньора всегда найдете в соборе, а он будет знать мой адрес. - А я остановлюсь у маркизы Моратти, Ьог§о 8ап14 Аро$(оН. Пожалуйста, без церемонии, - маркиза одинока и всем рада. Она - моя тетка, и я ее наследник. Орсини сладко улыбался тонким ртом на белом толстеющем лице и черными без блеска глазами, и перстни блестели на его музыкально развитых в связках с коротко обстриженными ногтями пальцах. - Этот Уго похож на отравителя, не правда ли? - спрашивал Ваня у своего спутника, идя домой вверх по корсо. - Что за фантазия? Он - очень милый человек, больше ничего. 142 Крылья Несмотря на мелкий дождь, текший ручейками вдоль тротуара под гору, прохлада музея была приятна и желанна. После посещения колизея, форумов, Палатина, совсем перед отъездом, они стояли в небольшой зале перед бегущим юношей почти одни. - Только торс, так называемый Илионей, может сравниться с этим по жизни и красоте юношеского тела, где видно под белою кожей, как струится багряная кровь, где все мускулы опьяняюще-пленительны и где нам, современникам, не мешает отсутствие рук и головы. Само тело, материя, погибнет, и произведения искусства, Фидий, Моцарт, Шекспир, допустим, погибнут, но идея, тип красоты, заключенные в них, не могут погибнуть, и это, может быть, единственно ценное в меняющейся и преходящей пестроте жизни. И как бы ни были грубы осуществленья этих идей, они - божественны и чисты; разве в религиозных практиках не облекались высочайшие идеи аскетизма в символические обряды, дикие, изуверские, но освещенные скрытым в них символом, божественные? Делая последние наставления перед прощаньем, Даниил Иванович говорил: - Вы, Смуров, послушайте меня: если понадобится духовное утешенье и способ недорого устроиться, обращайтесь к монсиньору, но если деньги у вас совсем выйдут или вам будет нужен умный и прекрасный совет, - обратитесь к Лариону Дмитриевичу. Я дам вам его адрес. Хорошо? обещаете мне? - Неужели больше не к кому? Мне бы этого очень не хотелось. - У меня более верного никого нет; тогда уже ищите сами. - А Уго? Он не поможет? - Вряд ли, он сам почти всегда без денег. Да я не знаю, что вы имеете против Лариона Дмитриевича даже до того, чтобы не обратиться к нему письменно? Что случилось достаточного объяснить эту перемену? Ваня долго смотрел на бюст Марка Аврелия в юности, не отвечая, и, наконец, начал монотонно и медленно: - Я ни в чем не виню его, нисколько, не считаю себя вправе сердиться, но мне невыносимо жалко, что помимо моей воли, узнавши некоторые вещи, я не могу попрежнему относиться к Штрупу; это мне мешает видеть в нем желанного руководителя и друга. 143 - Какой романтизм, если бы это не звучало заученным! Вы, как прежние неземные барышни, воображавшие, что кавалеры должны думать, что девицы не едят, не пьют, не спят, не храпят, не сморкаются. Всякий человек имеет свои отправления, нисколько его не унижающие, как бы они ни были неприятны для чужого взгляда. Ревновать же к Федору - значит признавать себя равным ему и имеющим одинаковое значение и цель. Но, как это ни мало остроумно, все же лучше романтической щепетильности. - Оставим все это; если иначе нельзя, я напишу Штрупу. - И хорошо сделаете, мой маленький Катон. - Вы же сами меня учили презирать Катона. - По-видимому, не особенно успешно. Они шли по прямой дорожке через лужайку и клумбы с неясными в сумерках цветами к террасе; беловатый нежный туман стлался, бежал, казалось, догоняя их; где-то кричали совята; на востоке неровно и мохнато горела звезда в начавшем розоветь тумане, и окна в переплетах старинного дома прямо против них, все освещенные, необычно и странно горели за уже отражающими утреннее небо стеклами. Уго кончил насвистывать свой квартет и молча курил папиросу. Когда они проходили мимо самой террасы, не достигая головами низа решетки, Ваня, явственно услыша русский говор, приостановился. - Итак, вы пробудете еще долго в Италии? - Я не знаю, вы видите, как мама слаба; после Неаполя мы пробудем в Лугано, и я не знаю, сколько времени. - Так долго я буду лишен возможности вас видеть, слышать ваш голос... - начал было мужской голос. - Месяца четыре, - поспешно прервал его женский голос. - Месяца четыре! - как эхо повторил первый. - Я не думаю, чтобы вы стали скучать... Они умолкли, услышав шаги поднимающихся Вани и Орсини, и в утренних сумерках была только смутно видна фигура сидящей женщины и стоящего рядом не очень высокого господина. Войдя в зал, где их охватило несколько душное тепло многолюдной комнаты, Ваня спросил у Уго: - Кто были эти русские? 144 Крылья I - Блонская, Анна, и один ваш художник, - не помню его фамилии. - Он, кажется, влюблен в нее? - О, это всем известно, так же, как его распутная жизнь. - Она красавица? - спрашивал несколько еще наивно Ваня. - Вот, посмотрите. Ваня обернулся и увидел входящей тоненькую бледную девушку, с гладкими, зачесанными низко на уши темными волосами, тонкими чертами лица, несколько большим ртом и голубыми глазами. За нею минут через пять быстро вошел, горбясь, человек лет 26-ти, с острой белокурой бородкой, курчавыми волосами, очень выпуклыми светлыми глазами под густыми бровями цвета старого золота, с острыми ушами, как у фавна. - Он любит ее и ведет распутную жизнь, и то и другое всем известно? - спрашивал Ваня. - Да, он слишком ее любит, чтобы относиться к ней как к женщине. Русские фантазии! - добавил итальянец. Разъезжались, и толстый духовный, закатывая глаза, повторял: - Его святейшество так устает, так устает... В окна резко сверкнул луч солнца, и слышался глухой шум подаваемых карет. - Итак, до свидания во Флоренции, - говорил Орсини, пожимая руку Ване. - Да, завтра еду. Они все лежали на покрытых цветными стегаными тюфячками подоконниках: синьора Польдина и Филумена в одном окне и синьора Сколастика с кухаркой Сантиной - в другом, когда монсиньор подвез Ваню по узкой, темной и прохладной улице к старому дому с железным кольцом вместо звонка у двери. Когда первый порыв шума, вскрикиваний, восклицаний улегся, сеньора Польдина продолжала ораторствовать: - Уллис говорит: Привез синьора русского, будет жить с нами, - Уллис, ты шутишь, у нас никогда никто не жил; он - принц, русский барин, как мы будем за ним ходить? - Но что брату придет в голову, он сделает. Мы думали, что русский синьор - большой, полный, высокий, вроде, как мы видели господина Бутурлина, а тут 145 Михаил Кузмин Крылья такой мальчишечка, такой тоненький, такой голубчик, такой херувимчик, - и старческий голос синьоры Польдины умиленно смягчался в сладких кадансах. Монсиньор повел Ваню осматривать библиотеку, и сестры удалились на кухню и в свою комнату. Монсиньор, подобрав сутану, лазил по лестнице, причем можно было видеть его толстые икры, обтянутые в черные домашней вязки чулки и толстейшие туфли; он громко читал с духовным акцентом названия книг, могущих, по его мнению, интересовать Ваню, и молча пропускал остальные, - коренастый и краснощекий, несмотря на свои 65 лет, веселый, упрямый и ограниченнопоучительный. На полках стояли и лежали итальянские, латинские, французские, испанские, английские и греческие книги. Фома Аквинский рядом с Дон-Кихотом, Шекспир - с разрозненными житиями святых, Сенека - с Анакреоном. - Конфискованная книга, - объяснил каноник, заметив удивленный взгляд Вани и убирая подальше небольшой иллюстрированный томик Анакреона. - Здесь много конфискованных у моих духовных детей книг. Мне они не могут принести вреда. - Вот ваша комната! - объявил Мори, вводя Ваню в большую квадратную голубоватую комнату с белыми занавесями и пологом у кровати посредине; головатые стены с гравюрами святых и мадонны доброго совета, простой стол, полка с книгами наставительного содержания, на комоде под стеклянным колпаком восковая крашеная, одетая в сшитый из материи костюм епГаШ йе споеиг, кукла св. Луиджи Гонзага, кропильница со святой водой у двери - придавали комнате характер кельи, и только пианино у балконной двери и туалетный стол у окна мешали полноте сходства. - Кошка, ах, кошка, брысь, брысь, - бросилась Польдина на толстого белого кота, явившегося для полного торжества в залу. - Зачем вы его гоните? Я очень люблю кошек, - заметил Ваня. - Синьор любит кошек! Ах, сыночек! Ах, голубчик! Филумена, принеси Мишину с котятами показать синьору... Ах, голубчик! Они ходили с утра по Флоренции, и монсиньор певучим громким голосом сообщал сведения, события и анекдоты как XIV, так и XX веков, одинаково с увлечением и участием передавая и скандальную хронику современности, и историйки из Вазари; он останавливался посреди людных переулков, чтобы развивать свои красноречивые, большей частью обличительные периоды, заговаривал с прохожими, с лошадьми, собаками, громко смеялся, напевал, и вся атмосфера вокруг него - с несколько простолюдинской вежливостью, грубоватой деликатностью, незамысловатая в своей поучительности, как и в своей веселости, - напоминала атмосферу новелл Сак-кетти. Иногда, когда запас расскзов не доставал его потребности говорить, говорить образно, с интонацией, с жестами, делал из разговора примитивное произведение искусства - он возвращался к стариннейшим сюжетам новеллистов и снова передавал их с наивным красноречием и убежденностью. Он всех и все знал, и каждый угол, камень его Тосканы и милой Флоренции имел свои легенды и анекдотическую историчность. Он всюду водил Ваню с собою, пользуясь его положением как проезжего человека. Тут были и прогорающие маркизы, и графы, живущие в запущенных дворцах, играющие в карты и ссорящиеся из-за них со своими лакеями; тут были инженеры и доктора, купцы, живущие просто, по старине: экономно и замкнуто; начнающие музыканты, стремящиеся к славе Пуччини и подражающие ему безбородыми толстоватыми лицами и галстухами; персидский консул, живший под Сан-Миньято с шестью племянницами, толстый, важный и благосклонный; аптекаря; какие-то юноши на посылках; обращенные в католичество англичанки и, наконец, т-те Монье, эстетка и художница, жившая во Фиезоле с целой компанией гостей на вилле, расписанной нежными цветными аллегорями, с видом на Флоренцию и долину Арно, вечно веселая, маленького роста, щебечущая, рыжая и безобразная. Они остались на террасе перед столом, где на розоватой скатерти густо темнели в уже надвигающихся сумерках темно-красные сплошь, как лужи крови, тарелки, и запах спелой земляники и вина в недопитых стаканах смешивался с запахом цветов из сада. Из дому слышался женский голос, поющий старинные песни, прерываемый то коротким молчанием, то продолжительным говором и смехом; а когда внутри зажегся огонь, то вид с полутемной уже террасы напоминал постановку Пп1епеиг Метерлинка. И Уго Орсини с красной гвоздикой в петлице, бледный и безбородый, продолжал говорить: - Вы не можете представить, с какой женщиной он теряет себя; 146 147 Михаил Кузмин если человек - не аскет, нет большего преступления, как чистая любовь. Имея любовь к Блонской, смотрите только, до кого он спустился: хорошего в Чибо - только ее развратные русалочьи глаза на бледном лице. Ее рот, - ах, ее рот! - послушайте только, как он говорит; нет пошлости, которую бы она не повторила, и каждое ее слово - вульгарность! У нее, как у девушки в сказке, при каждом слове выскакивает изо рта мышь или жаба. Положительно!.. И она его не отпустит: он забудет и Блонскую, и свой талант, и все на свете для этой женщины. Он погибает как человек и, особенно, как художник. - И вы думаете, что если бы Блонская... если бы он любил ее иначе, он мог бы разорвать с Чибо? - Думаю. Помолчав, Ваня опять робко начал: - И для него неужели вы считаете недоступной чистую любовь? - Вы видите, что выходит? Стоит посмотреть на его лицо, чтобы понять это. Я ничего не утверждаю, так как нельзя ручаться ни за что, но я вижу, что он погибает, и вижу отчего, и меня это бесит, потому что я его очень люблю и ценю, и потому я в равной мере ненавижу и Чибо и Блонскую. Орсини докурил свою папиросу и вошел в дом, и Ваня, оставшись один, все думал о сутуловатом молодом художнике со светлыми, кудрявыми волосами и острой бородкой и со светлыми серыми, очень выпуклыми под густыми бровями цвета старого золота, глазами насмешливыми и печальными. И почему-то ему вспомнился Штруп. Из залы доносился голос т-те Монье, птичий и аффектированный: - Помните, у Сегантини, гений с огромными крыльями над влюбленными, у источника на высотах? Это у самих любящих должны бы быть крылья, у всех смелых, свободных, любящих. - Письмо от Ивана Странник; милая женщина! Посылает нам поклон и благословенье Анатоля Франса. Целую имя твое, великий учитель. - Ваша? на слова д'Аннунцио? конечно, разумеется, что же вы молчали? И был слышен шум отодвигаемых стульев, звук фортепьяно в Крылья громких и гордых аккордах, и голос Орсини, начавшего с грубоватой страстностью широкую, несколько банальную мелодию. - О, как я рада! Дядя, говорите? бесподобно! - щебетала т-те Монье, выбегая на террасу, вся в розовом, рыжая, безобразная и прелестная. - Вы здесь? - наткнулась она на Ваню, - новость! Ваш соотечественник приехал. Но он не русский, хотя из Петербурга; большой мне друг; он - англичанин. А? что? - бросила она, не дожидаясь ответа, и скрылась навстречу приезжим по широкой проезжей дороге в саду, уже освещенным луной. - Ради Бога, уйдемте, я боюсь, я не хочу этого, уйдемте, не прощаясь, сейчас, сию минуту, - торопил Ваня каноника, сидевшего за мороженым и смотревшего во все глаза на Ваню. - Но да, но да, мое дитя, но я не понимаю, чего вы волнуетесь; идемте, я только найду свою шляпу. - Скорей, скорей, спег реге! - изнывал Ваня в беспричинном страхе. - Сюда, сюда, там едут! - свертывал он вбок с главной дороги, где был слышен стук копыт и колес экипажа, и на повороте на узкой дорожке на лунный свет неожиданно, совсем близко от них, вышли, обойдя ближайшей дорогой, т-те Монье с несколькими гостями и безошибочно, ясно освещенный, несомненный, при лунном свете - Штруп. - Останемтесь, - шепнул Ваня, сжимая руку каноника, который ясно видел, как улыбающееся взволнованное лицо его питомца покрылось густым румянцем, заметным даже при луне. Они выехали на четырех ослах в одноколках из-под ворот дома, построенного еще в XIII веке, с колодцем в столовой второго этажа, на случай осады, с очагом, в котором могла бы поместиться пастушья лачуга, с библиотекой, портретами и капеллой. На случай холода при подъеме лакеи выносили плащи и пледы, кроме посланных вперед с провизией. Приехавшие из Флоренции через станцию Бор-го-санЛоренцо, потом на лошадях мимо Скарперии с ее замком и стальными изделиями, мимо Сант-Агаты, спешили кончить завтрак, чтобы засветло вернуться с гор, и без разговоров слышен был только стук вилок и ножей и одновременно уже ложечек в кофе. Проехавши виноградники и фермы среди каштанов, поднимались 148 149 Михаил Кузмин все выше и выше по извилистой дороге, так что случалось первому экипажу находиться прямо над последним, покидая более южные растения для берез, сосен, мхов и фиалок, где облака были видны уже внизу. Не достигая еще вершины Джуого, откуда, говорилось, можно было видеть Средиземное и Адриатическое моря, они увидели вдруг при повороте Фиренцуолу, казавшуюся кучкой красно-серых камней, извилистую большую дорогу к Фаенце через нее и подвигавшийся старомодный дилижанс. Дилижанс остановился, чтобы дать время одной из пассажирок выйти за своей нуждой, и возница на высоких козлах мирно курил в ожиданья, когда опять можно будет тронуться в путь. - Как это напоминает блаженной памяти Гольдони! Какая восхитительная простота! - восторгалась т-те Монье, хлопая бичом с красной рукояткой. Им предложили яичницу, сыру, кьянти и салами в прокопченной таверне, напоминавшей разбойничий притон, и хозяйка, кривая и загорелая женщина, прижавшись к спинке деревянного стула щекою, слушала, как мужчина без пиджака, в позеленевшей фетровой шляпе, чернобровый и большеглазый, рассказывал господам про нее: - Давно было известно, что Беппо здесь бывает по ночам... Карабинеры говорят ей: Тетка Паска, не брезгуй нашими деньгами, а Беппо все равно попадется. Она думала, не решалась... она - честная женщина, посмотрите... Но судьба всегда будет судьбою; раз он пришел со свадьбы земляка выпивши и лег спать... Паска предупредила раньше карабинеров и свистнула, а ножи и ружье раньше отобрала от Беппо. Что он мог сделать? он - человек, синьоры... - Как он ругался! Связанный, он бросил ногами вот эту самую скамейку, повалился и стал кататься! - говорила Паска сиповатым голосом, блестя зубами и своим единственным глазом и улыбаясь, будто рассказывала самые приятные вещи. - Да, да, она молодец - Паска, даром что кривая! Еще стаканчик? - предлагал бородатый мужчина, хлопая в то же время хозяйку по плечу. - Смуров, Орсини, вернитесь скорее наверх, я забыла свой зонтик, вы последние, мы вас подождем! А? что? Зонтик, зонтик! - кричала с первой тележки т-те Монье, осаживая ослов и обораКрылья чивая назад свой безобразное, розовое и улыбающееся лицо в развевающихся рыжих локонах. Таверна была пуста, неубранный стол, сдвинутые скамьи и стулья напоминали только что бывших гостей, и за занавеской, где скрывалась кровать, были слышны вздохи и неясный шепот. - Кто тут есть? - окликнул Орсини с порога, - тут синьора забыла зонтик; не видали ли? За занавеской зашептались; потом Паска, трепаная, без платка и лифа, поправляя на ходу грязную юбку, загорелая, худая и, несмотря на свою молодость, до страшного старая, молча показала на стоявший в углу зонтик, белый, кружевной, с неопределенным желтоватым рисунком на верху, с белой ручкой. Из-за занавески мужской голос крикнул: Паска, а Паска? ты скоро? ушли они? - Сейчас, - хрипло ответила женщина и, подойдя к обломку зеркала на стене, сунула в трепаные волосы красную гвоздику, забытую Орсини. Они были почти единственными в театре, следившие с полным вниманием за излияниями Изольды Брангэн и почти не заметившими, как вошел король с королевами в ложу против сцены и, неловко поклонившись встретившей его приветственными криками публике, опустился на стул у самого барьера со скучающим деловым видом, маленький, усатый и большеголовый, с сентиментальным и жестоким лицом. Несмотря на действие, в зале было полное освещение; дамы в ложах, декольтированные и в колье, сидели почти спиной к сцене, переговариваясь и улыбаясь; и кавалеры с бутоньерками, скучные и корректные, делали визиты из ложи в ложу. Подавали мороженое, и пожилые господа, сидевшие в глубине лож, читали, держа развернутыми, газеты. Ваня, сидя между Штрупом и Орсини, не слышал шепота и шума вокруг, весь поглощенный мыслью об Изольде, которой чудились рожки охоты в шелесте листьев. - Вот апофеоз любви! Без ночи и смерти это была бы величайшая песнь страсти, и сами очертания мелодии и всей сцены как ритуальны, как подобны гимнам! - говорил Уго совсем побледневшему Ване. Штруп, не оборачиваясь, смотрел в бинокль на ложу против них, 150 151 Михаил Кузмин где сидели тесно друг к другу белокурый художник и небольшая женщина с яркочерными волнистыми волосами, стоячими белесоватыми огромными глазами на бледном, ненарумяненном лице, с густо-красным большим ртом, в ярко-желтом, вышитом золотом платье, заметная, претенциозная и с подбородком вульгарным и решительным до безумия. И Ваня машинально слушал рассказы о похождении этой Вероники Чибо, где сплетались разные имена мужчин и женщин, погибших через нее. - Она - полнейшая негодяйка, - доносился голос Уго, - тип XVI века. - О! слишком шикарно для нее; просто - поганая баба, - и самые грубые названия слышались из уст корректных кавалеров, глядевших с желанием на это желтое платье и русалочьи развратные глаза на бледном лице. Когда Ване приходилось обращаться с простейшим вопросом к Штрупу, он краснел, улыбаясь, и было впечатление, будто говоришь только что помирившись после бурной ссоры или с выздоравливающим после долгой болезни. - Я все думаю о Тристане и Изольде, - говорил Ваня, идя с Орсини по коридору. - Ведь вот идеальнейшее изображение любви, апофеоз страсти, но ведь если смотреть на внешнюю сторону и на конец истории, в сущности, не то же ли самое, что мы застали в таверне на Джуого? - Я не совсем понимаю, что вы хотите сказать? Вас смущает само присутствие плотского соединенья? - Нет, но во всяком реальном поступке есть смешное и уничижающее; ну ведь приходилось же Изольде и Тристану расстегивать и снимать свое платье, а ведь плащи и брюки были и тогда так же малопоэтичны, как у нас пиджаки? - О! какие мысли! Это забавно! - рассмеялся Орсини, удивленно глядя на Ваню. - Это же всегда так бывает; я не понимаю, чего вы хотите? - Раз голая сущность - одна и та же, не все ли равно, как к ней дойти, - ростом ли мировой любви, животным ли порывом? - Что с вами? Я не узнаю друга каноника Мори. Разумеется, факт и голая сущность не важны, а важно отношение к ним - и самый возмутительный факт, самое невероятное положение может Крылья оправдаться и очиститься отношением к нему, - проговорил Орсини серьезно и почти поучительно. - Может, это и правда, несмотря на свою наставительность, - заметил Ваня, улыбаясь, и, севши рядом со Штрупом, внимательно посмотрел на него сбоку. Они приехали несколько рано на вокзал провожать т-те Монье, уезжавшую в Бретань, чтобы провести недели две перед Парижем. На бледно-желтом небе бледнели шары электрических фонарей, раздавались крики: ргопи, раПепга, суетились пассажиры на более ранние поезда, и из буфета беспрестанно доносились требования и звяк ложечек. Они пили кофе в ожидании поезда; букет роз е!снге ее Оцоп лежал на развернутом Фигаро рядом с перчатками т-те Монье, сидевшей в платье маисового цвета с бледно-желтыми лентами, и кавалеры острили над только что вычитанными политическими новостями, - как у соседнего столика показалась Вероника Чибо в дорожном платье с опущенной зеленой вуалью, художник с портпледом и за ними носильщик с вещами. - Смотрите, они уезжают! Он окончательно погибнет! - сказал Уго, поздоровавшись с художником и отходя к своей компании. - Куда они едут? Разве он ничего не видит? Подлая, подлая! Чибо подняла вуаль, бледная и вызывающая, молча показала носильщику место, куда поставить вещи, и положила руку на рукав своего спутника, будто беря его в свое владение. - Смотрите, - Блонская; как она узнала? Я не завидую ей и Чибо, - шептала т-те Монье, меж тем как другая женщина, вся в сером, быстро шла к сидевшему спиной и не видевшему ее художнику и неподвижно уставившейся русалочными глазами его спутнице. Подойдя, она заговорила тихо по-русски: - Сереже, зачем и куда вы едете? И почему это - тайна для меня, для всех нас? Разве вы не друг всем нам? Все равно, я знаю, и знаю, что это - ваша погибель! Может быть, я сама виновата и могу что-нибудь поправить? - Что же тут поправлять? Чибо смотрела неподвижно, прямо в упор на Блонскую, будто не видя ее, слепая. 152 153 Михаил Кузмин - Может быть, вас удержит, если я выйду за вас замуж? Что я люблю вас, вы знаете. - Нет, нет, я ничего не хочу! - отрывисто и грубо, будто боясь уступить, отвечал тот. - Неужели ничто не может тут помочь? неужели это - бесповоротно? - Может быть. Многое случается слишком поздно. - Сережа, опомнитесь! Вернемся, ведь вы погибнете, не только как художник, но и вообще. - Что тут говорить? Поздно поправлять, и потом я так хочу! - вдруг почти крикнул художник. Чибо перевела глаза на него. - Нет, вы так не хотите, - говорила Блонская. - Что же, я сам не знаю, чего я хочу? - Не знаете. И какой вы мальчик, Сережа! Чибо поднялась вслед за носильщиком, понесшим чемодан, и неслышно обратилась к своему спутнику; тот встал, надевая пальто, не отвечая Блонской. - Итак, Сережа, Сережа, вы все-таки уезжаете? М-те Монье, шумно щебеча, прощалась со своими друзьями и уже кивала рыжей головой из-за букета роз ^Ыге с!е ^^}оп из купе. Возвращаясь, они видели, как Блонская быстро шла пешком, вся в сером, опираясь на зонтик. - Мы будто были на похоронах, - заметил Ваня. - Есть люди, которые ежеминутно будто на своих собственных, - ответил, не глядя на Ваню, Штруп. - Когда художник погибает, это бывает очень тяжело. - Есть люди, художники жизни; их гибель не менее тяжела. - И есть вещи, которые бывает иногда слишком поздно делать, - добавил Ваня. - Да, есть вещи, которые бывает иногда слишком поздно делать, - повторил Штруп. Они вошли в низенькую каморку, освещаемую только открытой дверью, где сидел, наклонившись над ботинкой, старый сапожник с круглыми, как на картинках Доу, очками. Было прохладно после уличного солнца, пахло кожей и жасмином, несколько веток которого стояло в бутылке совсем под потолком на верхней полке Крылья шкафа с сапогами; подмастерье смотрел на каноника, сидевшего расставя ноги и отиравшего пот красным фуляром, и старый Джу-зеппе говорил певуче и добродушно: - Я - что? Я - бедный ремесленник, господа, но есть артисты, артисты! О, это не так просто - сшить сапог по правилам искусства; нужно знать, изучить ногу, на которую шьешь, нужно знать, где кость шире, где уже, где мозоли, где подъем выше, чем следует. Ведь нет ни одной ноги у человека как у другого, и нужно быть неучем, чтобы думать, что вот сапог, и сапог, и для всех ног он подходит, а есть, ах, какие сапоги, синьоры! и все они должны ходить. Господь Бог создал обязательным для ноги только иметь пять пальцев да пятку, а все другое одинаково справедливо, понимаете? Да если у кого и шесть и четыре пальца, так Господь Бог наделил же его такими ногами и ходить ему нужно, как и другим, и вот это сапожный мастер и должен знать и сделать возможным. Каноник громко глотал кьянти из большого стакана и сгонял мух, все садившихся ему на лоб, покрытый каплями пота, своей широкополой черной шляпой; подмастерье продолжал на него смотреть, и речь Джузеппе равномерно и певуче звучала, нагоняя сон. Когда они проходили соборную площадь, чтобы пройти в ресторан Джотто, посещаемый духовенством, они встретили старого графа Гидетти, нарумяненного, в парике, шедшего почти опираясь на двух молоденьких девушек скромного, почти степенного вида. Ваня вспомнил рассказы про этого полуразвалившегося старика, про его так называемых племянниц, про возбуждения, которых требовали притупленные чувства этого старого развратника с мертвенным накрашенным лицом и блиставшими умом и остроумием живыми глазами; он вспомнил его разговоры, где из шамкающего рта вылетали парадоксы, остроты и рассказы, все более и более теряющиеся в наше время, и ему слышался голос Джузеппе, говоривший: Да если у кого и шесть и четыре пальца, так Господь Бог же наделил его такими ногами и ходить ему нужно, как и другим. - Камни, стены краснели, когда велся процесс графа, - говорил Мори, проходя налево в комнату, наполненную черными фигурами духовных и немногими посетителями из мирян, желавшим по пятницам есть постное. Пожилая англичанка с безбородым юношей говорила с сильным акцентом по-французски: 154 155 Мы, обращенные, мы больше любим, более сознательно понимаем всю красоту и прелесть католицизма, его обрядов, его догматов, его дисциплины. - Бедная женщина, - пояснял каноник, кладя шляпу на деревянный диван рядом с собою, - богатой, хорошей семьи - и вот ходит по урокам, нуждается, так как узнала истинную веру и все от нее отшатнулись. - К15оИо! три порции! - Нас было больше 300 человек, когда мы шли из Понтасьевэ, паломников к Аннунциате всегда достаточно. Св. Георгий! с ним да с Михаилом Архангелом да со святой Девой, с такими покровителями можно ничего не страшиться в жизни! - терялся в общем шуме акцент англичанки. - Он был родом из Вифинии; Вифиния - Швейцария Малой Азии с зеленеющими горами, горными речками, пастбищами, и он был пастухом раньше, чем его взял к себе Адриан; он сопровождал своего императора в его путешествии, во время одного из которых он умер в Египте. Носились смутные слухи, что он сам утопился в Ниле, как жертва богам за жизнь своего покровителя, другие утверждали, что он утонул, спасая Адриана во время купанья. В час его смерти астрономы открыли новую звезду на небе; его смерть, окруженная таинственным ореолом, его, оживившая уже приходившее в застой искусство, необыкновенная красота действовали не только на придворную среду, - и неутешный император, желая почтить своего любимца, причислил его к лику богов, учреждая игры, возводя палестры и храмы в его честь и прорицалища, где на первых порах он сам писал ответы старинными стихами. Но было бы ошибкой думать, что новый культ был распространен насильно, только в кружке царедворцев, был официален и пал вместе с его основателем. Мы встречаем гораздо позднее, несколькими почти столетиями, общины в честь Дианы и Антиноя, где целью было - погребение на средства общины ее членов, трапезы в складчину и скромные богослужения. Члены этих общин - прототипов первых христианских - были люди из беднейшего класса, и до нас дошел полный устав подобного учреждения. Так, с течением времени божественность императорского любимца приобретает характер загробного, Крылья ночного божества, популярного среди бедняков, не получившего аспространения как культ Митры, но как одно из сильнейших ечений обожествленного человека. Каноник закрыл тетрадку и, посмотрев на Ваню поверх очков, аметил: - Нравственность языческих императоров нас не касается, мое дитя, но не могу от вас скрыть, что отношения Адриана к Антиною были, конечно, далеко не отеческой любви. - Отчего вы вздумали писать об Антиное? - равнодушно спрашивал Ваня, думая совсем о другом и не глядя на каноника. - Я прочитал вам написанное сегодня утром, а я вообще пишу о римских цезарях. Ване стало смешно, что каноник пишет о жизни Тиберия на Капри, и он, не удержавшись, спросил: - Вы писали и о Тиберии, сЬег реге? - Несомненно. - И об его жизни на Капри, помните, как она описана у Свето-ния? Мори, задетый, с жаром заговорил: - Ужасно, вы правы, друг мой! Это ужасно, и из этого падения, из этой клоаки только христианство, святое учение могло вынести человеческий род! - К императору Адриану вы относитесь более сдержанно? - Это большая разница, друг мой, здесь есть нечто возвышенное, хотя, конечно, это страшное заблуждение чувств, бороться с которым не всегда могли даже люди, просвещенные крещением. - Но в сущности в каждый данный момент не одно ли это и то же? - Вы в страшном заблуждении, мой сын. В каждом поступке важно отношение к нему, его цель, а также причины, его породившие; самые поступки суть механические движения нашего тела, неспособные оскорбить никого, тем более Господа Бога. - И он снова открыл тетрадку на месте, заложенном его толстым большим пальцем. Они шли по крайней правой дороге Сазеше, где сквозь деревья виднелись луга с фермами и за ними невысокие горы; миновав ре156 157 сторан, пустынный в это время дня, они подвигались по все более принимавшей сельский вид местности. Сторожа со светлыми пуговицами изредка сидели на скамейках, и вдали бегали мальчики в рясках под надзором толстого аббата. - Я вам так благодарен, что вы согласились прийти сюда, - говорил Штруп, садясь на скамью. - Если мы будем говорить, то лучше ходя, так я скорее понимаю, - заметил Ваня. - Отлично. И они стали ходить, то останавливаясь, то снова двигаясь между деревьями. - За что же вы лишили меня вашей дружбы, вашего расположения? Вы подозревали меня виновным в смерти Иды Гольберг? - Нет. - За что же? Ответьте откровенно. - Отвечу откровенно: за вашу историю с Федором. - Вы думаете? - Я знаю то, что есть, и вы не будете же отпираться. - Конечно. - Теперь, может быть, я отнесся бы совсем иначе, но тогда я многого не знал, ни о чем не думал, и мне было очень тяжело, потому что, признаюсь, мне казалось, что я вас теряю безвозвратно и вместе с вами всякий путь к красоте жизни. Они, сделавши круг вокруг лужайки, опять шли по той же дорожке, и дети вдали, играя мячом, громко, но далеко смеялись. - Завтра я должен ехать, в таком случае в Бари, но я могу остаться; это зависит теперь от вас: если будет нет, напишите - поезжайте, если да - оставайтесь. - Какое нет, какое да? - спрашивал Ваня. - Вы хотите, чтобы я вам сказал словами? - Нет, нет, не надо, я понимаю; только зачем это? - Теперь это так стало необходимым. Я буду ждать до часу. - Я отвечу во всяком случае. - Еще одно усилье, и у вас вырастут крылья, я их уже вижу. - Может быть, только это очень тяжело, когда они растут, - молвил Ваня, усмехаясь. 158 Крылья Они поздно засиделись на балконе, и Ваня с удивлением замечал, что он внимательно и беспечно слушает Уго, будто не завтра ему нужно было давать ответ Штрупу. Была какая-то приятность в этой неопределенности положения, чувств, отношений, какая-то легкость и безнадежность. Уго с жаром продолжал: - Она еще не имеет названия. Первая картина: серое море, скалы, зовущее вдаль золотистое небо, аргонавты в поисках золотого руна, - все, пугающее в своей новизне и небывалое™ и где вдруг узнаешь древнейшую любовь и отчизну. Второе - Прометей, прикованный и наказанный: Никто не может безнаказанно прозреть тайны природы, не нарушая ее законов, и только отцеубийца и кровосмеситель отгадает загадку Сфинкса! Является Пазифая, слепая от страсти к быку, ужасная и пророческая: Я не вижу ни пестроты нестройной жизни, ни стройности вешних сновидений. Все в ужасе. Тогда третье: на блаженных лужайках сцены из Метаморфоз, где боги принимали всякий вид для любви, падает Икар, падает Фаэтон, Ганимед говорит: Бедные братья, только я из взлетевших на небо остался там, потому что вас влекли к солнцу гордость и детские игрушки, а меня взяла шумящая любовь, непостижимая смертным. Цветы, пророчески огромные, огненные, зацветают; птицы и животные ходят попарно, и в трепещущем розовом тумане виднеются из индийских тапие1з ёгоИдиез 48 образцов человеческих соединений. И все начинает вращаться двойным вращением, каждое в своей сфере, и все большим кругом, все быстрее и быстрее, пока все очертания не сольются и вся движущаяся масса не оформ-ливается и не замирает в стоящей над сверкающим морем и безлесными, желтыми и под нестерпимым солнцем скалами, огромной лучезарной фигуре ЗевсаДиониса-Гелиоса! Он встал, после бессонной ночи, измученный и с головной болью, и, нарочно медленно одевшись и умывшись, не открывая жалюзи, у стола, где стоял стакан с цветами, написал не торопясь: Уезжайте; подумав, он с тем же, еще не вполне проснувшимся, лицом приписал: Я еду с вами и открыл окно на улицу, залитую ярким солнцем. Путешествие сэра Джона Ферфакса, по Турции и другим интересным странам. Сергею Ауслендеру ГЛАВА ПЕРВАЯ Мои родители были не богаты, хотя и принадлежали к роду Фирфаксов; | я совсем не помню отца и матери, потеряв их еще в детстве, а воспитывался | у дяди с материнской стороны, старого холостяка Эдуарда Фай; он был судьею в Портсмуте, имел небольшой дом, изрядную библиотеку и единственную слу[жанку: экономку, домоправительницу, кастеляншу, кухарку, судомойку и {мою няньку,— кривую Магдалину. Из окон второго этажа был виден порт |и суда, а во дворе был небольшой огород и несколько рядов роз. Дядя вел jxyro и экономную жизнь, которая мне не казалась бедностью, но потом я со1образил, что мы могли бы жить и иначе, не будь мистер Фай грязным |скрягой. Я был шаловлив и непослушен, всегда воевал с уличными мальчишками, {возвращался домой с продранными рукавами на куртке,— и мистер Эдуард |с Магдалиной взапуски меня бранили и не секли только потому, что все-таки |я был сер Джон Фирфакс. В школе я подружился с Эдмондом Пэдж, сыном соседнего аптекаря. [Трудно было предположить, какой отчаянный сорви-голова скрывался за fбледным лицом Эдмонда, лицом девчонки, как дразнили его товарищи. [Правда, буйная резвость находила на него только временами, и тогда он был [готов на самые сумасбродные затеи, на любую ножевую расправу, обычно же |он был тих, послушен, скромен, помогал отцу развешивать лекарства, хо1дил каждое воскресенье в церковь и выслушивал до конца проповеди, [опустив свои длинные ресницы. Говорил глухо и с трудом, будто чахоточрный. Никто бы не узнал этого недотрогу, когда он заседал в портовых каачках, куря трубку, затевая ссоры с иностранными матросами, играя в |карты и ругаясь, как солдат, или когда он на лодчонке выходил в открытое оре на всю ночь ловить рыбу или просто воображать себя вольным море|ходцем. Море привлекало нас обоих, и часто, лежа на камнях за городом, мы строиЕли планы, как бы собрать удалую ватагу, отправиться по широкой дороге в I Новый Свет или Австралию, смотреть чужие края, обнимать веселых девушек |В шумных портах, разодеться в бархат, бросать деньги, орать за элем свобод|ные песни, сражаться, грабить, никого не слушаться, ничего не жалеть,— новом, делать все то, что нам запрещали домашние. Я был не похож на Эдмонда: я всегда был равно весел, никогда не прочь поцеловать краснощекую Цевку, перекинуться в карты, сверкнуть ножом, но до неистового буйства своего друга не доходил; зато он быстро утихал, я же все продолжал бурлить вертеться, будто раз пущенный волчок. 397 Но напрасно приняли бы нас за низких гуляк из разночинцев: и я, и мой| дядя ни минуты не забывали, что я — сер Фирфакс, и когда мне минуло! 15 лет, мистер Фай призвал портного и, хотя торговался за каждый грош,] заказал для меня модное платье, стал давать карманные деньги и начал сам \ учить меня играть на лютне и петь, вытащив старые ноты Дуланда. Я читал ] Виргилия и Сенеку и порядочно ездил верхом. Дядя брал меня в поместье! нашей родственницы, где гостили лондонские барышни, и там после обеда! я впервые играл и пел в обществе свои, несколько старомодные песни, в] ответ на что одна из приезжих девиц дала мне розу, сама же заиграла со-! нату Пёрселя. И когда мы с Эдмондом показывались теперь в кабачках,: нам кланялись особенно почтительно, думая, что карманы моего нового си-1 реневого камзола полны золота, и не зная, что этот камзол у меня единст-| венный. Вскоре моя судьба переменилась в тесной зависимости от судьбы Эдмонда. I Однажды, после особенно продолжительного кутежа, где моего друга ранил] в руку заезжий испанец, аптекарь решил женить своего сына, и очень спешил j с этим, чтобы поспеть кончить дело в период покорности Эдмонда. Я выходил' из себя тем более, что найденною невестой была некая Кэтти Гумберт, фран-; цузская еврейка, не обещавшая быть ни любящей женою, ни хорошею хозяй-1 кой. Но все мои доводы разбивались о вялую послушность Эдмонда. Аптекарь, • догадываясь о моих происках, старался не допускать меня до своего сына, и, даже свадьбу справили за городом, украдкой. С тех пор я не видался с Эд-' мондом Пэдж. Я неделю прогулял в порту, а вернувшись в разорванном сиреневом камзоле, засел дома, не отвечая на расспросы мистера Фая. Наконец я объявил, что хочу предпринять путешествие; дядя пробовал меня отговаривать и, на- j конец, сказал, что денег мне не даст, на что я спокойно заметил, что деньги ] эти — не его, а моей матери, что я — взрослый человек, что, конечно, он' волен поступать, как ему угодно, но пусть он решит сам, насколько это будет добросовестно. По-видимому, мое спокойствие больше подействовало на судью, чем если бы я стал грубить и говорить дерзости, так как вечером за ужином он начал примирительно: — Ты был прав, Джон; конечно, я поступил бы благоразумно, но не совсем добросовестно, не давая тебе денег твоей матери. Ты взрослый юноша и можешь сообразить сам, умно ли это, так отправляться в неизвестный путь? Не лучше ли бы тебе посещать университет и готовить себя к какому-нибудь; мирному занятию, чем терять лучшие годы в попойках и рискованных затеях?; Тебе 19 лет; в твоем возрасте я уже давно переписывал бумаги у своего пат-( рона. Кто тебя гонит? Я понимаю, что тебе скучно, но займись наукой — и'. скука пройдет. — Я бы хотел побывать в Италии; вы знаете, ничто так не образует человека, как знакомство с чужими краями. — К тому же сестриных денег очень немного, а потом уже я тебе не дам. Хотя я знал, что дядя меня обманывает, что у покойной матуш-! ки был достаточный капитал съездить хотя бы в Китай и лет 20 жить без-. бедно, но я был так обрадован согласием мистера Фая, что поблагодарил" его и за это. Вздыхая, дядя дал мне часть денег, и я стал готовиться к отъезду. Корабль отходил только через 10 дней, и все это время я не знал, как прожить скорее. Наконец наступил вторник 3-го марта 1689 года. Одевшись уже, я взбежал по крутой лестнице в свою комнату, обвел глазами стены, голландские тюльпаны на окне, шкап, стол, где лежал раскрытый Сенека, постель с пологом, полки, висевшее платье,— запер ее на ключ, про398 стился наскоро с дядей, вышел на улицу, где стояла, утирая глаза передником, с суповой ложкой в руках, старая Магдалина и скакал, лая, Нерон, махнул шляпой и пошел к гавани в сопровождении матроса, несшего мой багаж. Ветер раздувал плащ, и я все сердился на собаку, которая, скача и визжа, путалась под ногами, и на матроса, который плелся в отдалении. Наконец, я взошел на борт Бесстрашного и перекрестился, отерев пот. ГЛАВА ВТОРАЯ Так как Бесстрашный был судном английским, то я мало чувствовал себя лишенным родины; притом радость настоящего плавания, все подробности морского дела, тихая, несмотря на март, погода, не давали места грустным мыслям, свойственным первым часам отплытия. Я даже мало выходил на берег при остановках и мало знакомился с пассажирами, все время проводя с командой и с увлечением участвуя в ее работах. Наконец мы вошли в длинное устье Гаронны, чтобы высадиться в Бордо. Мне отсоветовали огибать Испанию, так как это замедлило бы мое прибытие в Италию, куда я считался направляющим путь. И потом, мне хотелось видеть ближе хоть часть прекрасной Франции. Таким образом я решил проследовать из Бордо в Марсель сухим путем через Севенны. Бордо уступает Портсмуту в том отношении, что лежит, собственно говоря, на устье, а не на море, и мне показалось даже, что приезжих здесь, как будто, меньше и толпа менее разноплеменна. Может быть, это была не более, как случайность. Что меня особенно удивило, так это — обилие публичных домов. Конечно, из этого нельзя ничего заключить о распутстве французов, так как эти заведения рассчитаны главным образом на приезжих. Я в первый раз видел французов, как они у себя дома и толпой, и могу сказать, насколько я заметил, что они — расчетливы, скупы, вероломны, бестолковы, непоседливы и невыносимо шумливы. Молва о вольности в обращении их женщин очень преувеличена, так как, если не считать веселых девиц, то девушки держатся строго и не позволяют себе ничего лишнего; у нас я без обиды мог бы поцеловать любую из честных и благородных барышень, меж тем как здесь это почлось бы оскорблением. Впоследствии я узнал, что это не более, как разница в манерах, люди же везде одинаковы, но сначала это меня удивляло, совершенно опровергая заранее составленное мнение. Из Бордо я и несколько французов отправились верхами вдоль Гаронны, берега которой зеленели весенними деревьями; холмы были покрыты виноградниками, которые я видел впервые. Мы без особых приключений стали подыматься в горы, как вдруг один из передовых вскричал: Вот Монтобан. Я вздрогнул при этом имени и тотчас устыдился своего волнения, так как не мог же морской разбойник, наводивший трепет на Испанию и Америку, находиться в глухих Севеннах. Оказалось, что то же имя, как славный пират, носил и горный городок, видневшийся впереди нас. Осматривая старинный собор в Родеце, я заметил быстро вошедших туда же кавалера и даму. По-видимому, они не были приезжими, так как не обращали внимания на древние изображения святых, но вместе с тем пришли и не для молитвы, потому что, едва поклонившись перед алтарем, где хранились Св. Дары, отошли к колонне и оживленно заговорили, поглядывая в мою сторону. Я же продолжал спокойно свой осмотр, краем уха прислушиваясь к говору, как показалось мне, марсельскому. Когда я проходил мимо, они сразу 399 умолкли, и дама улыбнулась. Она была очень маленького роста, несколько! полна, черноволоса, с веселым и упрямым лицом. Впрочем, в соборе был полумрак, и я не мог рассмотреть хорошо марсельской красавицы. Не доходя еще до выхода, я был остановлен окликом: Не вы ли, сударь, обронили перчатку? Перчатка была действительно моею, и я поблагодарил незнакомца. Мне запомнились только закрученные большие усы и блестящие темные глаза. Вежливо раскланявшись, мы расстались. Рано утром я был разбужен громким разговором, доносившимся со двора. Двое рабочих запрягали небольшую карету, ругаясь; господин, наклонившись, наблюдал за их работой, а вчерашняя дама, уже в дорожном платье, стояла на высоком крыльце, изредка вставляя звонкие замечания. Я распахнул окно и, поймав взгляд незнакомки, поклонился ей; она приветливо закивала головою, будто старинному другу. — Надеюсь, это не вы уезжаете, сударыня? — осмелился я крикнуть. — Именно мы,— весело отвечала она и улыбнулась. Господин поднял голову на наши голоса и снял шляпу, увидев меня в окне. — Конечно, вы спешите по важным делам? — спросил я его. — Да, дела — всегда дела, вы знаете,— отвечал он серьезно. Между тем карета была не только запряжена, но уже и чемоданы взвалены на верх и привязаны. Дама мелькнула в экипаж, крикнув мне: Счастливой любви!, и господин вошел за нею. Я только успел пожелать счастливого пути, как карета, тяжело качнувшись при повороте, выехала со двора и стала подыматься в гору. Мне долго был виден белый платочек, которым махала маленькая ручка смуглой дамы. Уже давно исчезла за последним поворотом карета, а я все стоял неодетым у открытого окна. Из расспросов гостинника я узнал, что путешественники направились также в Марсель. Можно представить, как торопил я своих товарищей, каких-то бордосских купцов, чтобы догнать первых путников. Так как мы отправлялись верхами, то надеялись без труда успеть в своем намерении. Солнце еще было не так высоко, когда мы выехали; дорога шла все в гору; часам к пяти мы услышали громкие крики впереди нас; мои спутники остановили лошадей, предполагая какую-нибудь драку, но крики очевидно принадлежали только одному, притом женскому, голосу, так что я убедил купцов приблизиться и, если нужно, помочь обижаемой и, может быть, покинутой даме. Посреди дороги находилась карета без лошадей, разбросанные чемоданы указывали на только что бывший грабеж, а изнутри экипажа раздавались вопли и всхлипывания. Представлялось, что там сидело не менее трех женщин. Но подойдя к окошку, мы увидели только одну даму, которая, отнявши руки от заплаканного лица, оказалась моей незнакомкой из Родеца. Подкрепившись вином и слегка успокоившись, она рассказала, что на них напали грабители, убили почтальона и ее кузена, похитили ценные вещи, а ее оставили в столь бедственном положении. Повесть свою она несколько раз прерывала потоком слез, как только бросала взор на распоротые чемоданы. Звали ее Жакелиной Дюфур. Я предлагал тотчас идти на поиски за разбойниками, но девица сказала, что несчастие произошло уже часа два тому назад. На вопрос же, куда делись трупы, она отвечала, что, сразу лишившись чувств, она не знает, что убийцы сделали с телами убитых. — Вероятно, они сбросили их в овраг,— добавила она и снова залилась слезами. Осмотрев окрестность и ничего не найдя, я порядком удивился, но подумал, что мне недостаточно известны местные нравы, и притом у разбойников, 400 как у всякого человека, могут быть свои причуды. Подивившись продолжительности слез и горести покинутой девицы, мы отказались от преследованья грабителей. Подумав некоторое время, мы решили впречь двух лошадей в карету, одному сесть за кучера, другому с m-lle Жакелиной, предоставляя только третьему оставаться всадником, причем местами мы чередовались. Когда мы останавливались на ночь в попутных деревнях, наша дама вела себя более чем скромно и запиралась на ключ, что меня несколько смущало, доказывая какой-то недостаток доверия к нашей воздержанности. ГЛАВА ТРЕТЬЯ Как известно, из Лодева дорога идет круто вниз. Миновав Клермон, Монпелье и Арль, мы прибыли в Марсель. Тут мы расстались с нашей Жакелиной и разошлись по своим гостиницам. В тот же день ко мне явился молодой человек, отрекомендовавшийся Жаком Дюфур. Лицо его показалось мне что-то знакомым, только усы были будто поменьше. Он меня горячо благодарил за помощь, оказанную в несчастьи его сестре, и просил зайти к ним в дом, чтобы сами счастливые родители могли мне выразить свою признательность лично. Он досидел у меня до сумерек, когда мы вместе отправились в старый облупившийся дом на полугоре вправо от порта. Я был в дорожном платье, не усиов переодеться и вняв уверениям нового знакомого, что старики — люди простые и не обессудят. В первом зале, уже с зажженными свечами, сидело человек пять молодых людей, из них двое военных, игравших в карты; у окна сидел пожилой господин и тихонько напевал, подыгрывая на лютне. Хозяин, не здороваясь, провел меня в следующую небольшую и пустую комнату. Извинившись, он оставил меня одного. Через несколько мгновений на пороге показалась m-lle Жакелина: приложив палец к губам, она молча подошла ко мне, поднялась на цыпочки и, поцеловав меня в губы, так же бесшумно прошла в зал, откуда доносились голоса играющих. Вскоре вышли родители и со слезами на глазах благодарили меня в самых изысканных выражениях за мое благородство, вспоминая с сожалением и горестью о погибшем племяннике. По правде сказать, они мне мало напоминали благородных людей и более походили на проходимцев, особенно папаша. В конце нашей беседы снова вошла Жакелина и, скромно поместившись около старой дамы, поглядывала украдкой на меня, стыдливо и лукаво. Жак проводил меня до дому, горячо расцеловался со мною на прощанье и пригласил к обеду на следующий день, передав мне тайком записку от своей сестры. В письме говорилось, что она вторично обращается за помощью к моему великодушию и умоляет меня вместе с ее братом выискать для нее средство избегнуть ненавистного брака с богатым стариком, господином де Базанкур. Жак подтвердил мне точность этих сообщений, и мы долго обдумывали, как бы устроить дело, так как, хотя я и не вполне верил всем словам Жакелины, но считал, что если даже часть грозящих ей бед действительна, то я не вправе оставлять ее без защиты. Мой новый друг предложил мне такой план: завести ссору за картами со старым ухаживателем, вызвать его на дуэль и убить, причем он нарисовал такой отвратительный портрет г-на де Вазанкур, что смерть его была бы благодеянием если не для всего мира, то для всего Марселя и, конечно, для прекрасной Жакелины. Таким образом мой отъезд откладывался на несколько дней. Я бывал каждый день у Дюфуров, m-lle Жакелина вела себя крайне 401 сдержанно, только изредка вскидывая на меня просительные и обещающие взоры. Однажды, оставшись со мною наедине, она порывисто схватила мою руку и прошептала: Вы согласны, не правда ли? — Будьте уверены, сударыня: я сделаю все, что зависит от меня! На следующий вечер состоялось мое свидание с г-ном де Базанкур. Я удивился, найдя в предназначенной жертве нашего умысла очень почтенного седенького старика в ярком костюме, с неподкрашенно розовым лицом, скромными, несколько чопорными манерами отставного военного. Завести с ним предумышленную ссору казалось немыслимым, но Жак так откровенно мошенничал (конечно, нарочно, для вызова), чтоде Базанкур, вставши, заметил: Я прекращаю, с вашего позволения, игру: мы имеем слишком неравные шансы. — Как вам угодно, сударь, но в таком случае вам придется поговорить с моим другом о месте и времени,— сказал Жак, толкая меня локтем. Памятуя наставления Жакелины, я вступил в завязавшуюся ссору, так что в конце получилось, что дуэль у г-на де Базанкур состоится не с Дюфур, а со мною. Семь часов следующего утра были назначенным часом поединка. Вечер я провел у родителей Жака, горько сожалевших о происшедшей неприятности. Так как исход дела был неизвестен и в случае неблагоприятном для меня оставшиеся после моей смерти деньги могли бы пропасть в подозрительной гостинице, я решил отдать их на сохранение старикам Дюфур. После долгого колебания они согласились исполнить мое желание со всяческими оговорками, и я из рук в руки передал старой даме кожаную сумку, несколько отощавшую за мой переезд от Портсмута до Марселя. Жакелина, плача, поцеловала меня при всех, будто официального жениха. Хотя противник оказался не из слабых, но непритупленность моих молодых глаз и быстрота выпадов ускорили несомненный исход сражения. Я впервые убивал человека собственноручно, и не могу скрыть, что, хотя это произошло на честном поединке, на меня сильно подействовало, когда г-н де Базанкур без стона повалился на траву, меж тем как кровь почти не сочилась из раны. Убедившись в его смерти, я с Жаком помогли секунданту г-на де Базанкур перенести тело в карету, быстро помчавшуюся к городу, и с своей стороны также поспешили домой, как-то неловко переговариваясь и избегая смотреть друг на друга. Жак зашел ко мне и долго молчал, сев на плетеный стул у дверей. Наконец он сказал: Что же мы будем делать, Джон? — и стал развивать свою мысль, что нам нужно бежать на время, хотя бы в Геную, пока не затихнет история о смерти старого Базанкур, когда мы можем вернуться в Марсель и я, если хочу, возьму его сестру замуж. Так как я сам собирался попасть прежде всего в Италию, то вполне согласился со словами Жака, выразив желание как можно скорее получить назад отданные на хранение деньги и сказать прости будущей невесте. Но к моему удивлению, моя нареченная теща высказала полное неведение о судьбе порученной ей сумки и, наконец, наотрез отперлась от того, чтобы она когда-нибудь ее от меня получала. Такая явная наглость меня взбесила до такой степени, что я, назвавши старую даму мошенницей и ведьмой, вышел, хлопнув дверью. Жак меня отговаривал обращаться к правосудию, доказывая, что лучше потерять вдвое большую сумму, чем подвергаться самому законной каре за убийство почтенного горожанина, и, выставляя на вид, что у него самого достаточно денег, чтобы благополучно добраться до Генуи и выждать там надлежащее время. Я рассудил, что — не место спорить и, наскоро собрав свой багаж, дождался вечера, когда вернувшийся Жак объявил, что на рассвете отплывает небольшое купеческое судно как раз 402 в Геную. Мы тотчас же отправились к гавани, решив не ложиться спать поело дня, столь наполненного впечатлениями. Я не мог удержаться и осыпал родителей Жака самыми горькими упреками, с чем рассеянно соглашался шагавший возле меня товарищ. ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Попутный ветер обещал нам благополучное плавание, хотя судно и экипаж не внушали особенного доверия. Мы ехали без изысканных удобств, решив экономить до поры до времени, и я имел случай оценить мудрую предусмотрительность мистера Фая, воспитывавшего меня не прихотливым и не изнеженным. Признаюсь, убийство г-на де Базанкур, очевидная пропажа моих денег, коварство Жакелины и ее родителей,— все это не способствовало радостному настроению, и только веселость неунывающего Жака, его шутки и улыбающееся не без лукавства лицо поддерживали во мне начинавшую ослабевать бодрость. Он все время хлопотал, усаживал меня под тень паруса на сторону, защищенную от ветра,— вообще оказывал трогательную заботливость, делая десять дел зараз, не переставая то переговариваться с оборванными матросами, то напевать какие-то песенки. Наконец, будто утомившись, он прилег на палубу близ меня и, казалось, задремал, полузакрыв голову широкой шляпой. Я смотрел на его большие усы, красные губы, вздернутый нос и думал: Давно ли я жил беззаботно в Портсмуте, только мечтая о плаваниях,— и вот я в открытом море, без денег, на подозрительном судне, с еще более подозрительным спутником; я вспомнил о Эдмонде Пэдж и, недружелюбно взглянув на лежавшего Жака, невольно вздохнул. Словно пробужденный моим взглядом (или, может быть, моим вздохом), тот открыл глаза со словами: я не сплю, сел, по-восточному сложив ноги, и без особых приглашений с моей стороны стал рассказывать свою историю, крайне меня удивившую. Оказывается, он вовсе не был ни братом Жакелины, ни сыном стариков Дюфуров, которые также никогда не были родителями марсельской красавицы; это была просто столковавшаяся шайка ловких мошенников, промышлявшая чем Бог послал; он не объяснил мне, зачем девица попала в Родец, но клялся, что ее тогдашним спутником был именно он, Жак, очевидно, не убитый при нападении разбойников, которое было сплошь вымышленным. Г-н де Базанкур им чем-то мешал, потому они решили воспользоваться моею наивною влюбленностью, чтобы избавиться от неприятной личности; деньги преспокойно прикарманили, а хлопоты почтенного друга Жака о нашем скорейшем отплытии объяснялись его собственными шулерскими проделками, за которые ему грозила неминуемая тюрьма. Я почти онемел от гнева при этих признаниях, сделанных с видом самым невинным и беззаботным. Положив руку на пистолет, я воскликнул: Убить тебя мало, мерзавец! Зачем ты мне говоришь все это? — Чтобы вы имели ко мне доверие. Его наглость обезоруживала мою ярость. — Странный путь, чтобы заслужить доверие! Разве таким мошенникам верят? — И мошенники могут чувствовать дружбу. Посудите сами: никто меня за язык не тянул говорить вам все то, что вы только что слышали. Мы, марсельцы, народ вороватый, но откровенный и верный. У нас есть своя честь, воровская честь, и, клянусь кровью Христовой, вы мне полюбились, и рука, которую я вам протягиваю, для вас — хорошая рука, надежная. 403 — Пошел прочь! — сказал я, топнув ногою и отворачиваясь. Жак отошел, пожав плечами, но через какие-нибудь четверть часа снова обратился ко мне: — Я вас не совсем понимаю: какая вам прибыль отвергать мою дружбу; разве у вас в Генуе — готовые товарищи? — Нет, но всегда можно найти честных молодых людей; если же я окажусь в безвыходном положении, я дам знать мистеру Фаю, который должен будет меня выручить. — Отлично, но пока вы еще не нашли тех молодых людей и не обратились к вашему дяде, не отказывайтесь от моего предложения; вы можете меня прогнать, когда вам будет угодно. Такая настойчивость меня несколько удивила, но, рассчитав, что, будучи без денег, я могу не бояться новых мошеннических проделок, а в крайнем случае всегда смогу защититься оружием,— я сказал, не улыбаясь: Ну хорошо, там видно будет. Жак радостно пожал мою руку и готов был снова начать сердечные признания, как наше внимание было привлечено странными маневрами нашего судна, которое, круто повернув, быстро пошло вбок от надлежащего направления. Подойдя к борту, мы не увидели ничего особенного, кроме паруса, белевшего на горизонте; вероятно, капитану с рубки приближавшееся судно было видно более отчетливо, так как он смотрел в длинную подзорную трубу, не отрываясь от которой отдавал приказания не совсем ловким матросам. Когда я спросил у Жака, что может значить это отклонение от пути, он беззаботно заметил: Я не знаю: вероятно, хозяин везет что-нибудь запрещенное и боится сторожевых судов, или мы встретились с морскими разбойниками. Как бы там ни было, но мы быстро удалялись совсем в другую сторону, и на все мои расспросы капитан только отвечал: Приедем, приедем. Между тем наступила ночь и мы пошли на ночлег. Я почти примирился со своим спутником и спокойно заснул бок о бок с Жаком, не думая уже о покинутом Портсмуте, ни о Жакелине, ни о странном пути нашего корабля. Я проснулся от сильного толчка, какого-то стука и поминутно вспыхивавшего красного огня. Мне казалось это продолжением только что виденного сна, тем более, что раздававшиеся крики не принадлежали ни английскому, ни французскому, ни итальянскому языку. Жак не спал и, прошептав мне: Нападение, стал шарить на полу упавший пистолет. Хлопание мушкетов, лязг сабель, гортанный говор неприятелей, их смуглые, зверские лица, капитан, лежавший с разрубленной головою, раскинув руки,— все это не оставляло ни капли сомнения, что мы подверглись нападению разбойников. Быстро выстрелив и уложив на месте высокого косого оборванца, я поднял валявшуюся саблю и бросился на врагов, смутившихся появлением новых противников. Но через минуту, раненный в плечо, я упал, видя смутно, как вязали руки назад уже сдавшемуся Жаку. Нас быстро бросили в трюм, хотя стрельба наверху еще продолжалась; через некоторое время на нас спустили еще двух пленников без всякой осторожности, так что, не отползи мы в сторону, новые пришельцы проломили бы нам головы каблуками. Нечего было и думать о сне. Когда люк, отворившись снова, впустил к нам на этот раз уже не связанного, а идущего свободными ногами разбойника, мы увидели ясное небо, из чего заключили, что настало утро. Левантинец говорил на ломаном итальянском языке; от того ли, что язык был ломаным, от необычайности ли нашего положения, но я отлично понял все, что сказал 404 этот человек. Он убеждал не бунтовать, не делать попыток к бегству и покориться своей участи, упомянув при этом, что уход за нами будет хороший, а в случае сопротивления нас тотчас бросят за борт с камнем на шее. Уход за нами был действительно хороший, о побеге же нельзя было и думать, так как судно было очень крепким, на ноги же нам набили деревянные колодки. Нас было восемь человек: я с Жаком и шесть человек из бывшей команды, так как пассажиров на погибшем корабле, кроме нас двоих, не было. По два раза в день мы видели то голубое, то розовое от заката небо с первою звездою, когда люк открывался, чтобы пропустить человека с пищей и питьем. Чтобы не думать о нашей судьбе, мы между пищею занимали друг друга рассказами, наполовину вымышленными,— и, Боже мой, что это были за истории! сам Апулей или Чосер позавидовали бы их выдумке. Наконец, мы остановились и нас вывели на палубу. От долгого пребывания в полумраке мои глаза отвыкли выносить яркий солнечный свет, а ноги еле передвигались, отягченные колодками,— и я почти лишился чувств, беглым, но зорким взглядом заметив голубое море, чаек, носившихся с криком, темных людей в пестрых нарядах, розовые дома, расположенные по полукруглому склону, и высокие холмы, подымавшиеся кругло, как нежные груди, к неяркому, будто полинявшему небу. Это была Смирна. Нас не выводили на базар, но сами покупатели подъезжали в длинных, узких и легких лодках к нашему судну, так как мы стояли в известном отдалении. Меня рекомендовали как искусного садовника, а Жака как опытного повара,— так было условлено раньше. Дня через три нас купил какой-то толстый турок обоих зараз, чему я был искренно рад, так как уже привык к товарищу моих злоключений. И вот мы — в восточном платье, рабы, помыкает нами даже не сам хозяин, а противный безбородый эконом с пискливым голосом, я копаю гряды и подрезаю розовые кусты. Жак жарит рыбу на кухне, видимся только в обед, да ночью, дни стоят жаркие, ночи душные — того ли я ждал, отплывая от родной гавани, то ли себе готовил? ГЛАВА ПЯТАЯ Дом нашего хозяина Сеида находился почти за городом, так что сад, расположенный по легким склонам, отделяла от моря только широкая береговая дорога. Этот сад был вовсе не похож на наши парки, я бы назвал его скорее цветником или ягодным огородом: между правильно проложенными дорожками росли лишь цветочные кусты и низкие, редко посаженные деревца, тогда как высокие и тенистые деревья были отнесены все в один угол, образуя небольшую, но темную рощу; правильно же проведенные канавы были выложены цветными камушками, и чистая вода с приятным журчанием сбегала вниз, где у самой стены был вырыт квадратный пруд, облицованный красным камнем. Там купались женщины, избегая выходить к морю. Кроме нарциссов, гиацинтов, тюльпанов и лилий, в саду было множество роз, всевозможных сортов и оттенков, от белых, как снег, до черных, как запекшаяся кровь; я не видал нигде такого изобилия и пышности цветов, и часто, когда вечером случалось подрезать тяжелые ветки, у меня кружилась голова от смешанного и сладкого запаха. В клетках были развешаны пестрые и красивые птицы, привезенные издалека, и на их пение слетались другие, бывшие на воле, и чирикали не хуже заморских невольниц. 405 В саду было три открытых беседки и два павильона с комнатами: один из них назывался Слава Сеида, другой же Робкая лань розовых орешков, хотя там ни лани, ни орешков не было, а просто хозяин иногда приходил туда играть в шахматы с пожилыми гостями. В кипарисовой роще стояла белая колонна с чалмой, как ставят на мусульманских могилах, но никого похоронено там не было, и фальшивый памятник лишь придавал приятную грусть темной купе печальных дерев. У выходных ворот помещалась конурка сторожа, в которую я иногда заходил отдохнуть. Прошло уже довольно времени, и я не только понимал по-турецки, но и сам мог слегка говорить с местными жителями. Впрочем, вступать в разговор приходилось мне очень редко, так как кроме слуг и пискливого домоправителя я никого не видал, а хозяин не вел продолжительных бесед со мною. Однажды, в особенно теплый вечер я заработался дольше, чем обыкновен но, и в ожидании сна бродил по саду, думая о своей участи, прислушиваясь к далекому лаю собак и глядя на розовую круглую луну,— как вдруг я услышал легкий говор, сдержанный смех и быстрый топот проворных шагов. Опустившись за куст, я увидел, как шесть женщин спешно спускались к пруду в сопровождении огромного негра с бельмом. Они переговаривались и смеялись, шутя по-девичьи, а их браслеты издавали легкий и дребезжащий звон, ударяясь один о другой. Вскоре я услышал всплески воды и более громкий смех, из чего заключил, что это — хозяйские жены, вздумавшие купаться, не найдя прохлады в открытых помещениях гарема. Через некоторое время они с тем же щебетанием проследовали мимо меня обратно. Я уже вышел из-за куста, чтобы идти спать, как вдруг раздался легкий крик и затем женский голос полушепотом заговорил: Кто ты? кто ты? кто ты? — Я — ваш садовник,— отвечал я. Тогда она вышла из тени и сказала: Никому не говори, что ты наг видел; забудь об этом и найди туфлю, которую я потеряла у пруда. Мы пошли вместе искать пропажу, и я смотрел искоса на свою спутницу: ей было лет двенадцать, она была худа и нескладна по-детски, и ее глаза блестели при луне сквозь тонкое покрывало. Наклоняясь к росистой траве, она уронила свою вуаль, но тотчас ее подняла и закрылась, взглянув на меня без улыбки. Я успел заметить прямой нос, низко посаженные глаза и маленький рот над небольшим подбородком. Она казалась серьезной и строгой, молча ожидая, покуда я ползал по мокрой траве. Когда я подал ей туфлю, она дала мне мелкую монету, спросив: Ты один у нас садовник? — Да, госпожа, больше у вас нет садовников,— отвечал я. Она пристально на меня поглядела, надела туфлю и побежала в гору, откуда ее звали вполголоса: Фаризада, Фаризада! — Иду,— отвечала она на ходу и, обернувшись, сделала мне прощальный знак рукою. Прошло несколько дней, и я уже стал забывать о ночной встрече, как однажды в полдень, когда я отдыхал в сторожевой каморке, ко МНР вошел негр с бельмом, неся на одной руке плетеную корзину, в другой — узел с какими-то тканями. Показав белые зубы вместо приветствия, он заговорил' Ты никогда не был в хозяйских комнатах? - Нет. — Ты ведь садовник? — Да, я занимаюсь господским садом. Тогда, приблизясь ко мне и все время улыбаясь, он продолжал: Тебя ждет госпожа Фаризада; надевай скорее платье, что я принес, накройся покрывалом, бери корзину и иди за мною. 406 Ничего не понимая, я исполнил требование негра к большому, казалось, его удовольствию, потому что он поминутно смеялся, хлопал ладонями себя по коленкам и бедрам и что-то лопотал, приседая. В корзине лежали бусы, браслеты и кольца ничтожной ценности. Когда мы вошли в сени, негр сказал находящейся там женщине: Позови, мать, госпожу Фаризаду,— вот та добрая тетушка, которую госпожа хотела видеть. Старуха, ворча, удалилась и через минуту вернулась в сопровождении Фаризады. Она была без покрывала и, введя нас в соседний небольшой покой, удалила служанку. Поглядывая на меня исподлобья, она сказала: Как зовут тебя? — Джон. Она повторила несколько раз мое имя, будто прислушиваясь к своим словам. — Что ты принес в корзине,— бананы? — Там бусы и кольца, госпожа. Помолчав, я начал: Вы меня звали! Она подошла ко мне и, неловко обняв за шею, поцеловала в губы, поднявшись на цыпочки. Потом стала говорить, как она меня полюбила с первого раза, как ей скучно жить в гареме и принимать ласки толстого Сеида. Она говорила очень быстро, прерываясь то смехом, то слезами, так что я понимал только общий смысл ее слов. Кончив свою речь, она опустилась на низкий диван и прижалась щекою к моему плечу, меж тем как негр, заслоняя окно, стоял лицом к нам и весело скалил зубы. Будто что вспомнив, она вынула из зеленых шальвар несколько пряников, угостила меня и негра и, захлопав в ладоши, вскричала: Сегодня у меня праздник: голубь моей печали, заноза моего сердца пришел ко мне! Ты, Баабам, должен сыграть, чтобы я сплясала для гостя. Слуга достал откуда-то инструмент с одною струною, по которой он неистово заводил смычком, а Фаризада, не спуская с меня глаз, танцевала, неловко заломив руки и поводя худыми плечами. Утомившись, она снова подсела ко мне, говоря: Теперь Джо будет говорить, а его милая слушать. Расскажи мне о своей матери, родине, как ты живешь и не видаешь ли во сне своей Фаризады? Я удовлетворил, насколько мог, ее любопытство и занимал ее грустною повестью о своей судьбе, пока раб не дал знать, что настала пора расстаться. Целуя меня на прощание, девочка говорила: Теперь я — твоя жена, понимаешь? ты должен часто ходить ко мне, носить цветы и ягоды; только приходи всегда в этом платье: так — безопаснее, и потом, ты в нем менее похож на мужчин, которых я очень боюсь. Баабам, проводив меня до сторожки, сказал: Будут болтать, что к тебе ходит в гости дама, потому что ты, парень, в этом наряде — совсем женщина и притом очень недурная. Хотя Фаризада и уверяла в невинности, что я — ее муж, однако я им не стал, несмотря на то, что часто бывал в гареме и целые ночи просиживал с нею в Славе Сеида. Детская нежность, игры, танцы, поцелуи, объятия,— вот все, что позволяла себе по отношению ко мне дикая девочка; я же не добивался большего, не будучи слишком увлечен и уважая в ней чужую жену. Жак, от которого не укрылось все это, советовал мне бежать с Фаризадой, уверяя, что всегда можно найти рыбака, который бы согласился за хорошую плату отвезти нас куда угодно. Выходя часто за провизией, хотя и в сопровождении эконома, марселец нашел случай переговорить с одним лодочником, насулив ему золотые горы, но сама Фаризада, сначала было с восторгом согла407 сившаяся на мое предложение, в следующую минуту наотрез отказалась ехать с нами, хотя все было приготовлено Баабамом и Жаком к побегу. Она плакала, топала ногами, кидалась на пол и говорила: Куда я поеду? муж узнает и утопит всех нас, и другие слова, которые говорят женщины, не желающие менять спокойную жизнь на полную опасностей неизвестность. Хотя девочка и отказалась ехать, о наших планах узнал Сеид и прежде всего посадил меня, Жака и негра в подвал. Мы не знали, что нас ожидает, и тяготились этою неопределенностью, но больше всего меня томила мысль о том, что сталось с Фаризадой. Оказалось, что выдал нас тот самый рыбак, с которым мы сговаривались о побеге. Когда, наконец, нас привели к господину, он сидел у павильона робкой лани, задумчивый, но не гневный. Не взглянув на нас, он начал: Собаки, сознаетесь ли вы в своем преступном замысле? — Мы не отпираемся,— отвечал я. — Чего вы заслуживаете? — снова спросил Сеид. — Смерти! — воскликнул негр, падая на колени. После долгого молчания хозяин начал: Да, вы заслуживаете смерти. Но на что мне ваша жалкая жизнь? лучше я продам вас за хорошие деньги, избавлю дом от заразы и город от чумы. Вы будете проданы в Стамбул, вы, трое. Негр поцеловал руку хозяина, я же подошел и спросил тихо: А что с госпожою Фаризадой? Турок нахмурился и задумчиво повторил: Да, что с госпожой Фаризадой? подумал бы об этом раньше, что с Фаризадой,— затем, улыбнувшись недоброю улыбкой, пихнул сидевшего у его ног мальчика с веером и направился к дому. Жак уверял, что маленькая Фаризада осталась жить в доме Сеида, что ее только больно высекли и не стали никуда пускать. На следующее утро мы были перепроданы знатному человеку в Стамбул, получив третьим товарищем еще негра Баабама с бельмом на левом глазу. ГЛАВА ШЕСТАЯ Нас продали очень знатному молодому человеку, приближенному султана, холостому, хотя и имевшему свой большой дом, но проводившему большую часть времени во дворе. Он был богат, у него было много слуг, лошадей, драгоценной посуды и платьев, но все хозяйство было запущено, так как во всем доме не было ни одного пожилого человека и самым старшим оказался негр Баабам. Когда хозяин оставался по вечерам дома, у него собирались друзья, и это было пение, танцы, шутки, рассказы, сласти и фрукты, флейты и арфы до самой зари. Он был султанским кафешенком, был высок, строен, с орлиным носом и надменными глазами, лет ему было около 18-ти и звали его Алишар. Хотя мы были невольниками, но имели достаточную свободу выходить со двора и много незанятого времени, чем друг мой Жак несколько злоупотреблял. Хозяин обращался просто и милостиво и нередко беседовал со мною, когда встречал меня в саду за работой. Так прошло месяца три. Жак все бегал по ночам в греческие и армянские кварталы, по утрам вставал сердитый, не раз переваривал и недожаривал кушанья и даже стал не совсем чист на руку. Алишар не наказывал моего товарища, если не счи408 тать, что однажды он запустил ему в голову соусником, так как Жак положил соли вместо сахара в сладкое блюдо. Вообще, с некоторых пор характер нашего хозяина начал портиться: султанский любимец сделался задумчив, раздражителен, часто сидел дома и не только не созывал гостей, но даже отказывал тем, которые приходили сами. Челядь шепталась, что господину грозит опала и, может быть, казнь. Мне было его очень жалко, и я старался при встречах взглядами и словами выказывать ему сочувствие, преданность и любовь. Но Алишар не замечал моих стараний и редко заговаривал со мною. Однажды на закате, когда я тащил на спине ветки яблонь, которые я срезал, чтоб деревья не глохли,— меня окликнул хозяин, сказав: Долго ты работаешь сегодня, друг. — Да, сегодня много дела, господин,— отвечал я. Помолчав, он спросил: Ты любил когда-нибудь в своей жизни? Смущенный неожиданностью вопроса, я медлил с ответом, меж тем как Алишар, казалось, забыл про меня и спокойно проводил по дорожке сорванною веткой, глядя в землю. Тогда я сказал: По правде сказать, я никого не любил, господин; на родине у меня остался друг, но я его давно не видал. Хозяин продолжал: А что бы ты сделал, если бы тот, кого ты любил больше жизни, больше белого света, наплевал бы на тебя, бросил, забыл,— так что оправдались бы слова поэта: Стали губ твоих гранаты злее зла! Стрелы глаз твоих — пернаты — злее зла! — Я бы убил того человека, или сам на себя наложил бы руки,— отвечал я, не задумываясь. Алишар долгое время стоял безмолвен, наконец, произнес: Ты говоришь как мужчина, друг мой, и дал мне знак рукою, чтобы я продолжал свой путь. Ночью я услышал близ сторожки легкие шаги и лай собак, тотчас же смолкший. Выглянув в дверное оконце, я при луне безошибочно узнал хозяина, который поспешно шел по направлению к выходной калитке. Не знаю, чем руководствуясь, я накинул платье и пошел вслед за Алишаром, стараясь держаться в тени. Отомкнув замок и выйдя на узкую улицу, султанский кафешенк пошел из переулка в переулок, с площади на площадь, будто не руководимый определенным намерением. Меня он не замечал, так как я все время был вдали, скрываемый тенью домов. Наконец, мы вышли к морю. Я остановился, не желая выступить на пространство, освещенное луною, и смотрел из-за угла, что будет дальше. Алишар, пошатываясь, подошел к лодке, отвязал ее, взмахнул медленно веслами и стал удаляться от берега. Выждав, пока лодка отъехала на достаточное расстояние, я быстро добежал до берега, ножом перерезал канат другого челна и, стараясь не шуметь при гребле, стал подвигаться, не теряя из виду господина и даже все приближаясь к нему. К моему удивлению, первая лодка остановилась, хозяин, ясно видный при луне, поднял руки к небу, громко вскричал и, скользнув вниз, с плеском скрылся в волнах. Не подъезжая еще к самому месту, я бросился в воду и, быстро догнав вынырнувшего юношу, ухватил его и, держа одной рукою, другою усиленно загреб к лодке. С трудом вытащив лишившегося чувств хозяина, я закутал его плащом и спещно устремил свой челн к берегу. Очевидно, Алишар пробыл в воде не очень долго, потому что еще не доезжая до суши, он открыл глаза и слабо простонал. Положив юношу на 409 песок, я долго растирал его, чтобы вернуть окончательно ему сознание. Наконец, он прошептал: Кто это? Зачем опять вызвали меня к жизни? Через некоторое время он поднялся с моею помощью и, опираясь на мою руку, медленно направился к дому. Никто, казалось, не заметил нашего отсутствия, и мы, никого не будя, тихо прошли в комнату господина, где я его переодел в сухое платье, натер вином и покрыл теплым мехом. Юноша за все время не проронил ни слова, только, когда я собрался уходить, он обвил мою шею руками и сказал: Я этого не забуду, друг мой. Я был уверен, что только легкая простуда может быть последствием ночного путешествия, и не имел никаких опасений, когда узнал, что наш хозяин вызван султаном на следующее утро. О печальном случае я никому не сказал, но был рассеян и с нетерпением ждал возвращения Алишара, который очень долго задержался во дворце. Но раньше еще, чем вернуться молодому господину, к нашим воротам привели трех белоснежных коней в полной серебряной сбруе и шесть черных рабов несли кедровые ящики за золоченые ручки. Это были подарки султана, помирившегося со своим кафешенком. Лицо Алишара, ехавшего в пышной одежде на черной кобыле, почти скрытой иод золотым чепраком, сияло, как луна в полнолунье, а надменные глаза глядели еще надменнее, чем прежде. Я от души поздравил юношу с возвращенным благополучием; ночное приключение казалось мне сном, но хозяин, очевидно, не забыл вчерашней про!улки, потому что, подозвав меня и поцеловав при всех, он сказал громко: Помни, что я — твой должник. Через несколько дней к нам должны были собраться друзья и родственники Алишара, чтобы праздновать его возвращение к блестящей судьбе. Мы с Жаком решили сделать какой-нибудь неожиданный подарок господину, насколько давали нам возможность наши силы и скромное положение. А именно: я задумал устроить грядку тюльпанов так, чтобы цветы ее составляли начертание начальной буквы имени Алишара, а Жак хотел изготовить, с помощью главного повара, бывшего с ним в дружбе, какой-то диковинный пирог. Нам оставался только вечер и ночь, чтобы привести в исполнение свои замыслы, так что мы не ложились спать, все время работая: я — рассаживая с фонарем пестрые цветы по только что вскопанной грядке, Жак в белой куртке хлопоча у пылающей печки,— и далеко по двору и по саду разносился запах сладких пряностей. Когда Алишар с гостями вышел на плоскую крышу, он остановился в изумлении и восторге: там, где вчера был простой зеленый луг, теперь виднелась пестрая нежная буква, каждый завиток которой был разного цвета и ласкал глаза своею прелестью. Призвав меня наверх, господин поцеловался со мною, снял перстень с пальца и, давая его, сказал: После пира ты узнаешь мою благодарность. Вечером Жак надел голубые шальвары, желтую куртку, голубой с белым тюрбан, тщательно вымылся и, взяв в руки золоченую палочку, пошел к дому в сопровождении шести поварят, высоко державших блюдо с пестрым павлином. Когда птица из тонкого позолоченного теста была поставлена перед Алишаром, Жак, после обычных приветствий, ударил по ней палочкой, и хрупкие осколки обнаружили внутри диковинной дичи чудно построенный из марципанов дом, точно изображавший жилище нашего господина. Окна из розовых леденцов блестели при свечах, а два ручья зеленого и алого сиропа сбегали непрерывно, сливаясь в слоеном бассейне. Жак отворил главную дверь, откуда вылетела уже живая на этот раз птица, неся в клюве 410 большое сверкающее яйцо на зеленой ленте; поднявшись над сладким дворцом, она уронила свою ношу, и рухнувший миндальный купол выпустил двадцать канареек, по числу гостей, каждая с круглым яичком в клюве на розовых и желтых ленточках. Будто танцуя какой-то сложный танец, или как солдаты при разводе, розовые полетели к сидящим налево, желтые — направо, и, сложив перед каждым из обедающих по пирожку в виде круглого цветка, что прежде приняли мы за яички,— вспорхнули на приготовленный над столом обруч и там согласно запели. Хозяин и гости несколько минут молчали, словно околдованные, наконец, господин вскричал: Отпускаю, отпускаю на волю! Вы не рабы мне больше, а товарищи. Дайте им лучшее из моих платьев, и пусть садятся трапезовать и веселиться с нами! Мы поцеловали руку Алишару, переоделись в дорогие одежды и праздновали всю ночь снова засиявшую звезду султанского кафешенка, но на следующее утро, переговорив между собою, мы попросили господина позволения остаться при нем, чтобы, будучи уже свободными, продолжать свои прежние занятия по доброй воле. Хозяин был, по-видимому, тронут нашей привязанностью и щедро одарил нас. Я нашел случай послать письмо в Портсмут, а мой товарищ, научившись стряпне, пек пирожки, которые я носил в город на продажу в свободное время. Я не был слишком огорчен, долго не получая ответа от мистера Фая, так как действительно привык к господину, притом же в это время случилось одно событие, приковавшее меня крепко к Стамбулу и толкнувшее меня впоследствии к дальнейшим скитаньям. ГЛАВА СЕДЬМАЯ Однажды, когда я стоял со своим лотком на перекрестке двух узких улиц, я увидел, как вдруг вся толпа хлынула в боковой переулок, будто ] стремясь к какому-то диковинному зрелищу. Мальчишки кричали, убегая (за угол, женщины, забрав грудных младенцев, спешили туда же, купцы вы\шлп на порог своих лавок и погонщики тщетно били ревущих ослов. Из переулка же доносилось щелканье бичом и крики: Дорогу, дорогу! Меня ! прижали к стене, и я не мог двинуться ни взад, ни вперед, пока |,людской поток снова не вернулся к месту, где я стоял. Все бежали за белой лошадью в зеленом чапраке, на которой сидела жен[щина в турецкой одежде, но с незакрытым лицом. Рыжие волосы, запле|тенные в мелкие косички, спускались из-под оранжевого тюрбана с павлинь!им пером, губы были плотно сжаты, лицо — без кровинки, рука крепко [сжимала поводья, а узкие сафирные глаза глядели прямо, будто не замечая [шумной толпы. Лошадь медленно ступала, высоко подымая ноги, а четыре |негра впереди расчищали путь, щелкая красными бичами и крича: Дорогу, |дорогу! Женщина сидела неподвижно, будто истукан, даже широкий плащ, скры|вавший ее плечи, густо-синий с желтыми разводами, не шевелился. В общей суматохе меня сильно толкнули, так что я упал на свой лоток, |заботясь только, чтобы самому не быть раздавленным, как мои пирожки. Шогда я поднялся, потирая бока, на улице уже никого не было, и только издали |раздавались крики и щелканье бича. В находившейся неподалеку знакомой лавке я узнал, что эта дама — же|на богатого греческого банкира, ссужавшего нередко султана большими 411 суммами. Там же я спросил, где живет прекрасная гречанка и как зовут. Конечно, первой моей заботой было отыскать ее дом, что удалось не сразу и не без труда. Это жилище было окружено со всех сторон вые кою каменною стеною, из-за которой выступали ветви густых дерев, так не было видно ни окон, ни дверей дома, расположенного внутри. Обой^ вокруг стен с одной улицы и с другой (дом стоял на углу), я мог замети только заколоченные наглухо ворота и небольшую калитку, тоже закрыт накрепко. И с тех пор каждый раз, что я выходил в город, я попадал в глухую улицу, где никто не мог купить моих пирожков, но никогда не встр чал греческой госпожи. Не встречал я ее и на других улицах Стамбул Свои чувства и действия я тщательно скрывал от Жака и от Алишара, торый относился ко мне с истинной дружественностью. Ходя усердно кажр день около знакомого ограждения, я заметил в одном углу карниз посред стены, над которым свешивалась толстая дубовая ветка. Это навело меня мысль проникнуть в замкнутый сад этим путем, что не трудно было привес? в исполнение. Встав на карниз, я ухватился за ветку и поднялся на ную ограду, откуда спустился по стволу на траву. Сад был не так густ и вели как казался снаружи, но около стены было темно, сыро и журчал где невидный ручей; в отдалении, на солнечной лужайке, виднелось уже крыльд какого-то здания. Осторожно подползя по густой траве к расписному окну жилища, я пр" таился, услышав звуки гитары. Окно распахнулось, и женский голос запе слова песни были турецкими, так что я понял их смысл, хотя, признать его там было не много. Насколько я помню, приблизительно было в тако роде: Солнце зашло — милый пришел, Солнце взошло — милый ушел. Солнце взойдет — милый уйдет, Солнце зайдет — милый придет. Небо бледнеет — сердца бьются, Небо алеет — слезы льются. Небо заалеет — слезы польются, Небо побледнеет — сердца забьются. Когда песня смолкла, я поднялся на цыпочки и взглянул в поко который оказался пустым. Я перелез через подоконник и очутился в комнат поразившей меня Своей обстановкой. Вдоль стен стояли высокие сундук покрытые коврами, высокая конторка помещалась у окна, а в углу висе! несколько изображений святых, потемневших от древности, с большой зе ной лампадой перед ними. Несмотря на полдень, в доме было темно и прохла| но, пахло кипарисовым деревом, ладаном — и почему-то анисом. Я просидел не двигаясь часа три, как вдруг ковер, закрывавший две}) в соседнюю комнату, распахнулся, и я увидел гречанку; она открыла длиннь ларь и начала перебирать какие-то ткани, не замечая меня, но мой невольм вздох и скрип сундука, на котором я пошевелился,— привлек ее вниманй Быстро захлопнув крышку ларя, она вскочила, уронив с колен вынут материи. Прижав руку к сердцу, женщина долго молчала, наконец произнв ла: Кто ты? зачем ты здесь? ты — вор? пошел вон. Я подошел к ней и хотел взять ее за руку, но гречанка, отступи* прошептала: Не трогай меня, а то я закричу! Чего тебе нужно? 412 Тогда я объяснил ей все: как я ее увидел в первый раз, не мог найти покоя, пока не достиг того, чтобы говорить с нею, видеть ее. Прищурив сафирные глаза, зеленоватые от света лампады, дама промолчала, потом тихо спросила: Ты — садовник, что живет у султанского кафешенка? — Да, это именно — я,— ответил я, несколько удивленный. — Ты очень самонадеян, юноша, как я посмотрю,— продолжала она, не то ласково, не то презрительно усмехаясь. У нее был ясный и сухой голос, более похожий на гобой, чем на звук человеческой речи. Я подумал, что она намекает на мое рабство, и рассказал ей, кто я и кто мои родители. Она подняла брови и медленно процедила: Может быть, я тебе и верю. В это время в комнату вбежала маленькая собачка и залаяла на меня; | гречанка взяла ее на руки, лаская, и спокойно заметила, взглянув в окно: I Вот идет мой муж. Тебе от меня больше ничего не нужно? Если Андрей застанет тебя здесь, он убьет нас обоих без разговоров. Собачонка все \ лаяла и ворчала, так что госпожа выбросила ее за окно в сад и, подойдя ко мне, сама взяла меня за руку и тихо сказала: Спрячься в сундук, я закрою его не плотно и наброшу легкую шаль вместо ковра, чтобы ты не задохся Потом я тебя выпущу, когда настанет время. Сам не смей выходить. Мне нужно тебе сказать кое-что. Едва успел я залезть в большой сундук по совету дамы, как вошли Андрей и собачка, тотчас принявшаяся лаять, обнюхивая все углы. — Что с нею? — спросил грек. — Я не знаю, жара ее беспокоит; собака мне надоела,— ответила госпожа. — Вот как? — произнес муж и заговорил по-гречески. Долго они говорили, будто ссорясь, наконец Стефания (так грек назвал жену) заплакала и ушла, а муж стал к конторке, зажег свечку в медном шандале и принялся писать, кашляя и кряхтя. У меня заболели все члены от лежания в согнутом положении и я боялся заснуть, чтобы не выдать себя храпом и не проспать прихода гречанки. Наконец, старик задул свечу и, вероятно, стал молиться, так как до меня долго доносилось какое-то бормотание и шорох из того угла, где висела лампада. Потом все смолкло и начали пищать крысы: у меня было сильное искушение вылезти, не дожидаясь госпожи Стефании, и отправиться домой, но слово, данное женщине, удержало меня от этого шага. Не знаю, сколько времени я пролежал таким образом, пока сквозь щель, закрытую только легкою тканью, я не увидел, что в комнату вошла гречанка с тонкой свечой в руках. Я ждал, что она подойдет к сундуку и выпустит меня, но она, очевидно, не собиралась этого делать, потому что, поставив свечу на конторку, направилась в угол, где недавно вздыхал ее супруг. Повременив некоторое время, я стал ее звать: Госпожа Стефания! госпожа Стефания! Не получая никакого ответа на мои восклицания, я приподнял крышку и, высунув голову, осмотрелся. Стефания с распущенными волосами, покрывшими ее плечи, как рыжий плащ, стояла на коленях перед иконами, заломив руки и шевеля беззвучно губами; меня она, казалось, не заметила, не отводя сафирных стоячих глаз от темного лика... Тогда я окончательно вылез и, подождав несколько минут, снова обратился к молящейся: Госпожа Стефания, вы мне желали сказать что-то? Но и на это гречанка не ответила, только повела, не оборачиваясь, на меня глазами. Она была очень бледна, пожалуй, бледнее, чем когда я встретил ее в первый раз. Видя, что на все мои зовы Стефания не обращает никакого внимания, я подошел к ней и коснулся ее плеча, тихо сказав: Прощайте, я ухожу, скоро рассвет. Гречанка вскочила и зашептала: Кто это? кто это? не кричи так! 413 — Это я, Джон, и я говорю совсем тихо. Я ухожу, вы мне скажете потом то, что хотели сказать. Но дама только дико озиралась и вдруг громко крикнула: Кровь, кровь!, причем так выгнулась, что я с трудом ее удержал за талию. Видя ео состояние, я усадил ее на сундук и, растирая похолодевшие руки, начал ее успокаивать: Никакой крови нет, я сейчас уйду, потому что скоро утро, а вы идите спать, чтобы вас не хватились. Если вам нужно мне сказать что-нибудь, я приду в другой раз, а теперь пойду, как вы сами пели вчера: Солнце взойдет — милый уйдет! Я хотел направить мысли Стефании к более веселым предметам упоминанием песенки, но, очевидно, ошибся в расчете, так как гречанка, еще более побледнев, прижала палец к губам и строго проговорила: Ты не должен повторять этой песни: она — не на каждый день и принесет тебе зло. Забудь ее. — Разве это — волшебная песня? — Да, она имеет силу призывать издалека влюбленных; даже если они умерли, они не смогут противиться заклятию. — Вот и отлично; когда мне будет грустно, я спою эту песню и кто-нибудь придет ко мне. Стефания схватила меня за горло руками и потащила к иконам, хрипло говоря: Клянись, клянись Господом Иисусом, Пречистою Его Матерью и Михаилом Архангелом, что ты забудешь все, что слышал, все, что видел, дорогу ко мне, меня — все забудешь. Я освободил свою шею из ее пальцев и сказал: Я могу обещать вам, что не буду повторять песни, не буду никому рассказывать о происшедшем, не буду искать встречи с вами, если так нужно, но, подумайте сами, как я могу забыть, имея память? Но гречанка твердила, стуча зубами и вся дрожа: Нет, клянись, клянись! В это время свеча, догорев, затрещала, и этот слабый звук так потряс взволнованную даму, что она с громким воплем бросилась из комнаты; зацепив рыжим локоном за медную обшивку ларя, она закричала: Пусти меня, пусти меня! и, рванувшись, оборвала тонкий волос и скрылась за дверным ковром. Я быстро вылез из окна и также помчался к стене сада, где не скоро нашел дерево, по которому я попал сюда. Можно себе представить, в каком состоянии вернулся я домой и провел первые недели после посещения Стефании. Только что я немного оправился и пришел в себя, как однажды вечером меня вызвала в сад неизвестная •женщина с письмом. Письмо было как раз от жены банкира и в нем говорилось, что, наверное, я не исполнил обещания и пел заклинательную песнь, потому что Стефания не знает покоя ни днем, ни ночью, томится желанием меня видеть и умоляет прийти к ней сегодня, так как муж ее отправился до утра в Скутари. Я знал отлично, что никогда не говорил магического заклятья и приписал желание Стефании видеть меня ее любви ко мне и сумасбродной фантазии. На мой вопрос, здорова ли госпожа, служанка ответила, что госпожа Стефания вполне здорова и ждет меня с нетерпением. Вечером я был в доме, или, вернее, в саду прекрасной гречанки, которая приняла меня под открытым небом, будто пренебрегая опасностями.. Прислуживала нам та же старуха, что приносила мне письмо; мы пили и оли досыта; Стефания была весела, как я не предположил бы, что она даже мо- \ 414 жет быть: играла, пела, смеялась и шутила, но ни разу меня не поцеловала и не обняла. Наконец, расшалившись, она предложила мне поцеловать ее, но с тем Условием, что я позволю себя привязать к дереву, тогда она подойдет ко мне близко, и я ее поцелую. Когда я согласился и гречанка крепкой веревкой привязала меня к дубу, она вместо того, чтобы приблизиться ко мне, отбежала и смеясь сказала, что сейчас придет ее муж, господин Андрей. Я просил ее прекратить шутки и исполнить обещание или, отвязав меня, отпустить домой, но вскоре убедился, что Стефания вовсе не шутила, так как старуха, посланная госпожой, привела старого бородатого грека и удалилась. Гречанка, указывая на меня, заговорила: Благородный супруг, смотри теперь, как я верна тебе: вот юноша, хотевший тебя обесчестить; я предаю его тебе, убей его, убей! возьми свой нож! И она вложила в руку старика длинный кинжал, но грек, схватив оружие, закричал на жену: Подлая колдунья! ты думаешь, я не знаю, что все это значит? ты заманиваешь для проклятого колдовства юношей, пользуешься их молодостью и хочешь, чтоб я проливал их кровь?! твоя прольется, твоя прольется! Он бросился за нею с ножом, она от него, и так они бегали вокруг дерева, как одержимые. Стефания не переставала осыпать мужа ругательствами, перечисляя, сколько раз она изменяла. Потом, не останавливая бега, как исступленная, она начала срывать с себя одежды и наконец остановилась, с распущенными волосами, до пояса голая, раскинув руки, вся вытянувшись и замерев. Ну бей, бей,— прокричала она. Старик ударил ножом в руку, плечо и спину, но нож будто разрезал воздух или скользил по мрамору: ни кровинки не вытекло из нанесенных ран. Тогда грек завизжал: Постой же, колдунья, и всадил ей нож прямо в грудь, откуда черным потоком хлынула кровь; кровь хлынула теперь и из прежних поранений, и женщина рухнула на землю, раскинув руки, как распятая. Мне наконец удалось перегрызть мою веревку и броситься к месту битвы. Грек, забывший, казалось, обо мне, бросил нож и убежал, а я наклонился над Стефанией; ее глаза синели при луне, как два глубокой воды сафира, а кровь все текла из ран. Меня она не узнала, только молвила коснеющим языком: Солнце взойдет — милый уйдет. После смерти!.. После смерти!.. Тут она умерла, а глаза остались открытыми, только потухшими. Гонимый неописуемым страхом, я бросился бежать и не знаю, как достиг дома. Я заболел сильной горячкою и долго пролежал, после чего Алишар предложил мне проехать в Дамаск. Во-первых, он хотел дать мне поручение в этот [Город, во-вторых, считал для меня полезным уехать из Стамбула, где я пере|жил столько волнений. Хозяин дал мне достаточно денег, сам купил ковров и послал вместе со мною повара Жака, чтобы мы с ним не расставались и в дальнейших скитаниях. I ГЛАВА ВОСЬМАЯ i Алишар сам проводил нас до корабля и, не без слез простившись, вказал нам, чтобы в случае нужды мы обратились к его друзьям в Дамаске Ш возвращались к нему, если захотим. Хотя я был достаточно бодр, чтобы Отправиться в путь, но какая-то болезненная тоска точила мне душу, так что дааже шутки Жака меня не веселили. Я целыми днями молча лежал на палубе, he ел, не спал, а когда засыпал, то был мучим тревожными и страшными 415 снами. То мне виделся г. де Базанкур, убитый мною, то мертвая Стефания, то бледный и печальный Эдмонд Пэдж, который бродил по берегу неспокой- • ного моря и тоскливо взирал на меня. Я кричал, просыпался, звал Жака, который меня успокаивал, пока я снова не вскакивал в смертельном страхе. • Наконец, я ослабел до такой степени, что меня перенесли вниз, где я лежал пластом в страшном жару. Только перед самым Бейрутом горячка меня оставила и я снова вышел на палубу, поддерживаемый верным Жаком. Моя голова была как выпотрошенная, тупо пустая, но во всем теле, через усталость болезни, чувствовались новые рождающиеся силы. И странно, что " жизнь в Портсмуте я гораздо лучше помнил, чем Смирну и особенно " Константинополь, от пребывания в котором у меня остались лишь смутные \ и тревожащие воспоминания. Жак мало говорил со мною о Стамбуле, изредка ; только упоминая имя Алишара, которое яснее всего другого жило в моей памяти. Я едва держался на ногах, когда пришлось спускаться в лодку, чтобы' переправиться на берег. Жак меня поддерживал и бережно доставил в гос-г тиницу, где покинул меня в маленькой грязной комнате, сам уйдя узнавать, j когда отправится караван в Дамаск, так как я желал скорее пуститься в j дальнейшую дорогу, а ехать одним было бы и дорого, и опасно. Мне было ] скучно и страшно так долго ждать товарища, и я, придвинув какой-то пустой ] ящик, находившийся в горнице, поднялся на него и стал смотреть в узкое окно , на небо, где летали стаями голуби. Не знаю точно, сколько прошло времени j в этом занятии, как вдруг меня вызвал из моего размышления грубый муж- ] ской голос, сказавший по-английски: Простите, я ошибся дверью. Я так бы-; стро обернулся, что чуть не свалился со своего ящика. В дверях стоял вы-1 сокий бородатый человек в широкой шляпе и европейском платье, загорелый,; с орлиным носом и большим шрамом через правую щеку. За поясом у него] было два пистолета, а в руке хлыст. Давно не слыхав родной речи, я был, так поражен, что некоторое время стоял без слов, равно как и неожиданный | посетитель. Наконец, я вымолвил: Как, вы — англичанин? — К вашим услугам,— отвечал незнакомец, прикоснувшись слегка к по-| лям шляпы. — Я тоже из Англии. Не были ли вы случайно в Портсмуте и не зна-| вали ли там мистера Фай и Эдмонда Пэдж, женатого на Кэтти Гумберт?] — В Портсмуте я был не так давно, но с указанными вами джентльме-^ нами знакомым не имею чести быть. — Как жалко! это — мой дядя и лучший друг. Гость пожал плечами и, помолчав, сказал: — Вы возвращаетесь в Англию? — Нет, я отправляюсь в Дамаск. — Я тоже еще не думаю ехать домой. Спокойной ночи. Джэк Брайт,—; произнес соотечественник, протягивая мне широкую волосатую руку. — Джон Фирфакс, сэр,— ответил я, пожимая его холодные толстые\ пальцы. В коридоре стоял хозяин гостиницы, еврей, и смотрел на наше прощание] с выражением неизъяснимого ужаса. Заметив мой изумленный взгляд, Брайт] обернулся, хлестнул изо всей силы гостинника по лицу и ушел, что-то бормо-] ча под нос. Напрасно я расспрашивал пострадавшего, чем он заслужил по-| добное обращение: он только качал головою, держась за щеку. Наконец,! несколько успокоившись, он прошептал: Вы знакомы с мистером Брайтом| и еще спрашиваете, чем заслуживают от него удары? — Я его совсем не знаю: в первый раз вижу. Лицо хозяина изобразило полнейший страх и недоумение: Как, вы не] 416 знакомы с Джэком Брайтом и он жал вам руку? тогда спешите уехать, скорее, скорее! — Мы все равно сегодня едем, но мне хотелось бы знать, в какой связи находится наш отъезд с визитом этого джентльмена? Но от еврея больше ничего нельзя было добиться, он только всплескивал руками и тотчас побежал за ворота смотреть, не возвращается ли Жак. Тот очень скоро пришел, устроив все, что было нужно, на наши рассказы о незнакомом англичанине не обратил внимания, расплатился в гостинице и стал меня торопить отъездом. Караван был не особенно велик, но имел то преимущество, что все путники направлялись в Дамаск. Всю трудную дорогу мы сделали без усилий и без особых приключений. Спустившись с Ливана в долину реки Литани, мы взяли направление между Антиливаном и Гермоном и покинули горы, только подступив почти к самому Дамаску, расположенному в цветущем саду, орошаемом сотнею ручьев и речек. Зрелище светлой, холодной Барады, текущей с Антиливана, садов, мечетей, мельниц, городских стен с башнями, бесчисленных рынков, живой толпы — было особенно привлекательно после сирийской пустыни. Мы остановились вместе с нашими спутниками в базарной гостинице; Жак пошел узнавать у начальника коврового рынка, где бы нам снять помещение для торговли, я же отправился исполнять поручение Алишара. Найдя не без труда старого шейха, которому было написано послание кафешенка, я передал письмо, взглянув на которое старик поцеловал восковую печать и стал мне выражать особенную почтительность. Как выяснилось, все поручение нашего доброго господина заключалось в просьбе оказывать нам всяческое содействие в незнакомом городе и даже ссужать в трудные минуты деньгами, которые он, Алишар, клялся отдавать шейху за нас. Таким образом мы легко водворились в полутемной узенькой лавке, где и заторговали, на первых порах не особенно успешно. Оттого ли, что нас никто не знал, оттого ли, что мы были не мусульмане, но к нам редко кто заглядывал, хотя Жак все время стоял у порога, веселыми шутками зазывая покупателей и бранясь с соседями. Тем более нас удивило, что нас стала очень часто посещать какая-то пожилая женщина, скромного вида, все торговавшая самые дорогие ковры; говорила она всегда с Жаком, смотрела же на меня. Это было предметом наших шуток, и всякий раз, когда Жак ее издали замечал идущей, он говорил: Вот идет ваша возлюбленная! — Скорей ваша, чем моя! — отвечал я, заранее вытаскивая лучший товар. Однажды она привела с собою даму, всю закутанную в плотное покрывало, которую рекомендовала нам, как свою госпожу. Разглядеть новую посетительницу не было никакой возможности, можно было только заметить, что она была довольно полна, черноглаза и не особенно молода. Голоса ее мы тоже не слыхали, так как все переговоры она вела через служанку, которой шептала свои ответы на ухо. Отобрав товару на значительную сумму, госпожа удалилась, сказав, что за покупками она пришлет человека, с которым я пойду в ее дом, чтобы получить деньги. Под вечер пришла та же пожилая особа, за которой я понес тяжелый тик. По дороге она много рассуждала о том, насколько скромность украшает юношество, и рассказала несколько случаев, где эта добродетель сделала счастье молодым людям. Я соглашался со своей собеседницей и дал понять йамеком, что я и себя причисляю к этой редкой в наше время породе скром14 М Кузмин 417 ных и молчаливых юношей. Я это заметила с первого взгляда; о, у Фатьмы опытный глаз на это. Госпожа тоже зорка: она определяет красоту, а я — стыдливость и верность! — Если занятие вашей госпожи более приятно, то ваше безусловно более почтенно,— заметил я. — Ах, любовь, не опирающаяся на добродетель, не долговечна! В таких разговорах мы достигли дома, где жила дамасская дама. Из болтовни старухи я узнал, что это — богатая вдова по имени Ноза, потерявшая первого мужа лет семь тому назад и вышедшая так неудачно второй раз за безнравственного молодого человека, что его пришлось прогнать из дому за кутежи и непристойные шашни. Я думаю, что все виденное мною в доме госпожи Нозы было не более, как обдуманное испытание моей скромности. Иначе я не могу себе объяснить, зачем меня с коврами привели прямо в большую комнату с бассейном, где купалось семь или восемь совершенно раздетых женщин. При моем появлении они всполошились, закричали, с визгом бросились все в бассейн, отчего вода сразу выступила на пол, и уже оттуда осыпали старую Фатьму упреками, наполовину притворными, потому что они вместе с тем смеялись, толкались, хлопали друг друга по голым спинам и брызгали на меня водой. Особенно голосила самая толстая, которая, не поместившись в бассейн, только уткнула лицо в своих подруг и болтала ногами, причем вся спина, ноги и прочие части тела были совершенно открыты. Моя спутница зашептала мне: Закрой глаза, закрой глаза! — и тащила меня за рукав дальше. Я был оглушен столь неожиданным зрелищем и дал себя увести из зала, откуда смех, плеск и визг раздались с удвоенною силою. Комнаты через три мы остановились в небольшом покое, где Фатьма оставила меня ждать госпожи. Ноза явилась в более прозрачном покрывале, так что я мог ее рассмотреть: ей было лет 40, более полна, чем казалось раньше, особенно в бедрах, лицо было не без приятности, но несколько обрюзгшее, длинный прямой нос, круглые глаза, маленький рот бантиком, сросшиеся брови и широко-толстый подбородок. Голос у нее был неожиданно тонкий, что меня рассмешило, когда я услышал его впервые. Приняв от меня товары, тщательно их проверив и сосчитав, она спросила: — Кажется, эта безрассудная Фатьма тебя ввела в женскую купальню? — Я ничего не заметил,— ответил я, опуская глаза. — Скромность, конечно, похвальна, но так ты, пожалуй, скажешь, что ты и меня не видал. — Когда я вас увидел, я забыл все, что было раньше. — Каков мальчик? — он уже умеет льстить! — воскликнула Ноза смеясь, но, по-видимому, мои слова понравились ей. На прощанье она дала мне кошелек, где я нашел, придя домой, десять золотых и перстень с большим топазом. Нам стало очевидно, что пожилая вдова неравнодушна ко мне, и все эти посещения Фатьмы и мое путешествие в дом госпожи Нозы,— не более как довольно обычные предисловия к еще более обычной развязке. Но я делал вид, будто ничего не понимаю, притворяясь целомудренным и глуповатым, что мне было очень нетрудно делать, так как я был весьма равнодушен к увядшим прелестям почтенной дамы. Между тем я с Жаком составили совершенно определенный план действий, который, не подвергая испытанию мое нерасположение к госпоже Нозе, доставил бы нам забавное и невинное развлечение. Действительно, нежность и настойчивость влюбленной вдовы все усиливались, но я под разными предлогами уклонялся от страстных ласк; когда 418 же, наконец, Ноза особенно усиленно потребовала, чтобы я открыл настоящую причину моей холодности, я будто в нерешительности молвил: Не подумайте, госпожа, чтобы я был неблагодарен, недостаточно ценил ваше доброе ко мне расположение, но дело в том, что я крайне суеверен и, обладая некоторыми познаниями в магии, не могу начать никакого важного дела без благоприятных указаний на этот счет. i Едва поспел я произнести эти слова, как моя возлюбленная загорелась неудержимым желанием испытать мои таинственные знания. Так как мы с , Жаком этого именно и ждали, то у нас было давно уже условлено, как ' поступать в таком случае. После долгих отказов я согласился вызвать духа для госпожи Нозы и назначил вечер, когда ей к нам прийти. Все было устроено в комнате, как мы видели у настоящих прорицателей в Константи! нополе. Роль духа, разумеется, исполнял мой товарищ, которого было труд* но узнать через серный дым, делающий мертвенным самое цветущее лицо. Даму оставили мы одну в темной комнате, причем я стал громко и нараспев декламировать начало Виргилиевской Энеиды, которая, как известно, начинается так: Arma virumque cano и т. д. Ноза слушала, трепеща, вся закутанная в темный плащ; потом я зажег серу и через отдернутую занавеску появился Жак в странном наряде из пестрых тканей. По обычаю заклинателей я сам говорил с тенью, а госпожа только дрожала в углу. Я спрашивал громко и властно, дух же ответствовал глухим, загробным голосом. Из нашего диалога выяснилось, что Ноза найдет свое счастье только в браке со мною, что она должна подарить мне часть своего состояния и что добрые гении ей благоприятны. Затем раздался сильный удар грома, не знаю как произведенный Жаком, и тень исчезла во вновь наступившей темноте. Когда снова зажгли свечи, дама лежала на полу без сознания, потрясенная всем, что видела. Когда я привел ее в чувство, она обвила мою шею руками и сквозь смех и слезы прошептала мне: Видишь, как правдиво говорят Духи? Духи могут и ошибаться,— сказал я уклончиво. Но вдова, обнимая меня, твердила, что она свято верит в гадание и все исполнит, что ей вещал дух. • Мне было немного совестно обманывать доверчивую женщину, но я не мог отступить от раз намеченного пути, думая, что открытием нашего плутовства я бы еще более огорчил и оскорбил бедную Нозу. И мне оставалось только до конца вести затеянную игру, что я исполнил не совсем охотно. Когда, отдав мне обещанную часть состояния, госпожа отпраздновала свадьбу со мною и мы остались одни в горнице, вдова разделась и подозвала меня к себе, но я оставался, не двигаясь, у входа. Тогда супруга спросила: Что же вы не подойдете ко мне, супруг мой? Разве я не стала вашей женою? Это совершенно верно, что вы стали моею женою, госпожа, но я сегодня за ужином ел лук и не осмеливаюсь оскорбить вас своим дыханием. Не вставая с ложа, она продолжала: Конечно, это не благоразумно, мой друг, что вы ели сегодня лук, но нужно ли стыдиться своей подруги? Подойдите ко мне, и ваше дыхание станет для меня приятнее мускуса, так как я люблю вас от всего сердца, поверьте. Не двигаясь от стены, я отвечал медленно и спокойно: И потом я скажу вам, госпожа, что я болен, совсем болен и не могу войти к вам. i"/Тогда Ноза, будто поняв мое притворство, вскочила с кровати, вся голая, : и 'подбежала ко мне. У нее были очень отвислые груди, большой живот, 114* 419 широкий, низкий таз и короткие ноги. Она меня схватила за рукав, немило-' сердно тряся, причем ароматное масло стекало с ее локтей на пол. Я, высвободив свою руку, спросил: Я сказал, что я болен,— чего вы желаете от " меня? Приблизив ко мне свое толстое лицо, Ноза зашептала в сильном вол- " нении: Ты болен? да? так что же ты не сказал этого раньше? разве твои j духи не знали этого — можно было бы отложить свадьбу! Я боюсь, что тогда пришлось бы отложить свадьбу очень надолго,! очень надолго,— сказал я многозначительно. Тогда м.оя супруга, будто прочитав мои мысли, вдруг разразилась неисто-] вою бранью; как поток, прорвавший плотину, она осыпала меня горьчайши-j ми упреками, пыталась меня щипать и царапать, наконец, схватив две спаль-| ные туфли, начала так ими меня колотить, что я должен был искать спасения в| бегстве. Она, как была, голая, так и бежала за мною по всему саду, крича мне! вслед: Мошенник, грабитель, христианская собака, вор, черт! и другие! нелестные названия. Выскочив за калитку, я помчался, не оборачиваясь, j меж тем как издали все раздавались пронзительные крики почтенной дамы, на которые отвечал лишь лай соседних собак. Жак ждал меня с нетерпением, и, отдышавшись немного, я начал свой ] рассказ, нередко прерываемый громким смехом нас обоих. На следующее утро пришла к нам старая Фатьма и передала от хозяйки, i что я могу не возвращаться в дом супруги, деньги оставить себе, но что госпо-1 жа Ноза просит вернуть ей перстень с топазом, дорогой ей, как память о пер- ] вом муже. Я молча передал кольцо служанке, которая, окончив свое шИ ручение, обозвала нас разбойниками, плюнула на землю и сердито пошла J домой. Мы так и не узнали, нашла ли неутешная вдова более удачно себе] четвертого супруга, потому что вскоре покинули Дамаск, отправившись к арабскому заливу. Меня влекли снова морские странствия, суля обманчивое забытье от тяжелых воспоминаний и тоски по родине. На суше казалось] мне, что корабль меня развлечет, но пробывши день-два на море, я уже| стремился к твердой земле. И я искал везде успокоенья, нигде его не находя| и не зная точно, какою одержим я тревогою. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ Нет надобности описывать наш путь до аравийского залива через пустыни i и горы. Утром, и вечером, и днем мы видели все ту же приблизительно! картину: волны песчаных холмов, уходящие вдаль, узкой лентой вьющийся! путь, кустарники, травы и тростники у пустынных речек,— все это одинако-1 во озарялось то восходящим, то заходящим солнцем; жаркий ветер засыпал] нас жгучим песком, и ночью, проснувшись от воя шакалов, мы видели над| собою совсем близко словно резные звезды. Наконец, впереди заблестела зеленая полоса воды за красными скалами. | Будто гонимый какой-то тревогою, я не мог дождаться, когда мы достигнем! берега и вступим на борт судна, но едва наступила ночь, как налетел! шквал, сломал мачту и руль, и так мы носились по произволу волн, неведомо! где, неведомо куда. К утру море не успокоилось и, во избежание опасности отц рифов, мы привязали себя вчетвером к огромным доскам, по двое на каждую, j и спустились в пучину. Оказалось, что мы как раз вовремя покинули судно, ^ потому что не поспели мы от него отдалиться на несколько сажен, как порыв] ветра направил его прямо на подводные камни, налетев на которые, оно| 420 мигом разбилось в щепы, как распадаются карточные домики детей от неосторожного толчка или легкого дуновения. Между камнями водоворот походил на воронку, так что, раз попав туда, судно выплевывалось морем уже в виде бесформенных обломков и щепок. Крики утопавших были заглушены воем и визгом волн. Когда мы наблюдали с нашей доски это зрелище, сильная волна захлестнула нас, так что я лишился чувств и очнулся лишь на пустынном берегу, усеянном обломками кораблей и мертвыми телами. Наклонившись, надо мной стоял Жак, усиленно стараясь вернуть мне сознание. За узкой полосою песка, где я лежал, круто подымалось высокое плоскогорье, поросшее мелким кустарником; едва заметная тропинка вилась вниз. Не успел я хотя бы немного оглядеться, как на вечернем небе вырисовалась толпа людей, которые тотчас же, сбежавши на берег, окружили нас и, связав нам руки крепкими длинными стеблями травы, повели в горы. Невдалеке от края плоскогорья находилась небольшая пальмовая роща со светлым ключом, там и сям были разбросаны хижины с остроконечными крышами: это и была деревня наших победителей. Навстречу им вышла толпа женщин, с бубнами, барабанами и песнями. Они окружили нас, еще не вводя в селение, и начали тщательно осматривать; кажется, их больше всего удивляла белизна нашей кожи и невьющиеся, плоские волосы. Выразив достаточно свое изумление и радость громкими криками, они выделили из своих рядов толстую старуху, которая принялась нас раздевать, бросая своим подругам каждую часть нашего костюма по очереди, вызывая каждый раз всеобщий хохот. Особенный интерес возбудила ширина наших шальвар, в каждую штанину которых забралось по две женщины; они начали прыгать, издавая гортанные, дикие звуки, почитавшиеся у них, очевидно, за пение. Все туземцы были высокого роста, чернокожи, с вьющимися жесткими волосами, оттопыренными губами; костюм их, не считая небольшого передника вокруг чресл, состоял из татуировки (особенно у мужчин), нескольких перьев в спутанных волосах и браслетов на руках и на ногах. Женщины отличались от мужчин только телосложением и тем, что у многих были грудные дети, подвязанные за спиной. Всего жителей было не более трехсот или 250 — и, кажется, они считали себя за особое племя, или, по крайней мере — государство, так как непрерывно воевали и дрались с соседними деревнями, после чего, в случае неудачи, был целодневный вой, в противном же случае были праздники: три дня и три ночи напролет плясали, скакали, пели, жарили коз на вертелах, пили какую-то пряную и опьяняющую жидкость, метали копья в цель, зажигали костры над морем и били в бубны и барабаны при появлении луны. Когда мужчины не дрались, они охотились, ловили рыбу, чинили попорченное оружие или лежали в тени шалашей, хвастаясь, по-видимому, своею доблестью и удачей. Женщины кормили детей, растирали хлебные зерна двумя толстыми плоскими камнями, свежевали дичь и жарили ее на вертелах или собирали какие-то травы, чтоб лечить ими раны и змеиные укусы. Насколько я понял, эти туземцы не имели почти никакой религии и чтили в одинаковой мере все, что поражало их девственное воображение: солнце, луну, звезды, гром, молнию, радугу, особенно счастливый лов рыбы, победу в сражениях, рождение ребенка, смерть и любовь. Положим, любви, как мы ее понимаем, они не знали, а имели лишь беспорядочные сношения с женщинами, на полное попечение которых и оставляли детей. Мальчик с десятилетнего t ведраста поступал в ведение мужчин и принимал полноправное участие в1 их трудах и опасностях. 421 Мы были приставлены к домашним работам и помогали женщинам, но нам очень скоро наскучило их любопытство и назойливость. Так как дикаркам всего удивительнее казался цвет нашей кожи, то Жак придумал средство уничтожить эту приманку для черных дам. А именно: мы стали каждую ночь натираться сажей из очагов, так что в конце концов приблизились по цвету кожи к окраске туземных тел. Женщины сначала нас не узнали, потом целый день приходили глазеть на наше превращение, щелкать языком и качать головою, но постепенно привыкли, потеряли к нам интерес и оставили нас в покое. Так прошло много недель и месяцев; мы потеряли всякую надежду вернуться на родину, которая даже во сне перестала нам представляться. Нас не выпускали за деревню, так что мы лишены были возможности даже бродить по берегу моря, отделявшего нас от далекой отчизны; наше рабство, казалось, никогда не прекратится,— как вдруг странный случай вывел нас совершенно из тягостного плена и засветил снова путеводную звезду скитаний. Впрочем, странного в этом случае была только его неожиданность. Однажды, в особенно жаркий день, когда все жители разбрелись по тенистым местам, женщины спали в шалашах, забыв о своих сварах, и только голые ребятишки возились в песке, да я с Жаком, перестав молоть зерна, тихонько вспоминали о Европе,— раздался далекий выстрел, и через некоторое время в деревню с берега прибежали два туземца, зажав уши и крича что-то страшным голосом. На их крики стали собираться чернокожие, громко обсуждая необычное явление. Женщины вышли из домов и тревожно прислушивались к говору мужчин; только дети спокойно продолжали играть, сыпя песок друг другу на голову. С каким-то тайным трепетом мы следили, как вооружались дикари, очевидно, готовясь к битве; жены помогали им, подавая то копье, то стрелу, то кожаный щит. Когда воины удалились нестройной толпой, оставшиеся дома дикарки собрались в кучу посреди деревни, бормоча заклинания, изредка прерываемые длинным и настойчивым криком, затем все разом повергались ниц и молча молились, потом вскакивали, кружились, бормотали, испускали вопль и снова падали. Так продолжалось до тех пор, пока все приближавшиеся выстрелы не сделались совсем близкими и беспорядочной массой не хлынули обратно чернокожие, преследуемые небольшой кучкой белых в широких шляпах, с мушкетами и пистолетами. Дойдя до середины деревни, европейцы дали залп, и все дикари, мужчины и женщины разом простерлись на землю, моля о пощаде. Тогда предводитель пришельцев дал знак остальным, и они, подняв живых и нераненых, связали им руки и отвели в сторону. Кто может представить себе мое удивление, когда я, выглянув из-за скрывавшего нас куста, узнал в капитане Джэка Брайта, когда-то виденного мною в Бейруте; большая черная борода, шрам через щеку, волосатые кисти рук, неподвижный взгляд и громкий, резкий голос не давали возможности сомневаться, что это он. Тогда мы вышли из засады, громко крича, что мы приветствуем братьев и соотечественников. Пришельцы казались удивленными несоответствием нашего заявления с нашим видом — и ждали, когда мы приблизимся. И действительно, наша внешность могла показаться странной: нагие, вымазанные по всему телу сажей, со всклоченными волосами, мы подвигались неровною походкой, протянув руки вперед и крича одновременно на двух различных языках. Но Брайт, все время пристально на нас глядевший, быстро подошел к нам, взял нас за руки и, обращаясь к товарищам, сказал: Это верно. Я знаю этих джентльменов и ручаюсь за правдивость юс слов. Вероятно, только большое несчастие, о котором не время расспраши422 вать, привело их к такому необычайному и неожиданному состоянию. Мы должны сделать все, что можем, чтобы помочь нашим братьям и успокоить их. Затем он приказал дать нам платье и отвести на борт судна. Нам ни разу не приходило в голову, покуда мы жили среди черных, что мы наги, и только теперь, встретившись снова с европейцами, почувствовали мы стыд и смущение за свою наготу. К берегу нас провел мальчик-юнга, так как капитан еще решал с советниками судьбу черных жителей, среди которых мы жили столько времени. Нам дали одежду, мы отмыли сажу, выпили виски, поели и спокойно стали ждать возвращения Брайта. Все произошедшее было так разительно, что почти лишило нас способности удивляться и радоваться. К вечеру пригнали на берег пленных туземцев, связанных длинной веревкою; они молчали, глядя задумчиво и покорно, как скот; разместили их в трюме, где было слишком мало места для всех, так что они лежали почти в два ряда, один на другом. Отдав последние распоряжения, капитан посетил меня и Жака, в отведенной нам каюте, спросил, куда мы хотели плыть, намекнув, что он правит свой корабль на родину в Англию, где должен быть по важному делу. Я сказал, что я не умоляю его ни о чем лучшем, как довезти меня до Портсмута, за что я был бы ему благодарен до самой смерти. Жак был грустен и молчалив и на вопрос, неужели его не веселит мысль вернуться на родину, ответил печально, что в Марселе у него нет никого близкого, и вообще нигде нет человека, к которому он был бы более привязан, нежели ко мне. Я обнял его и предложил остаться в Портсмуте, рассудив, что даже в случае, если бы мистер Фай отказался дать приют Жаку, то моему другу будет все равно, где заниматься тем, к чему он способен, в английском или французском порте. Дюфур сразу повеселел, и к нему вернулась прежняя ясная и невинная шутливость. Мы решительно не знали, чем обязаны милости и ласковости Брайта, который вовсе не производил впечатления человека любезного к первому встречному. Его обращение с нами не оставляло желать ничего лучшего, так он был внимателен и даже предупредителен. Когда случайно он оставался со мной вдвоем, он все время рассказывал о своих путешествиях, в которых он посетил Индию, Китай, Цейлон и другие сказочные страны. Его слова, простые и суховатые, рисовали волшебные картины дальних земель, их жителей и необычайного знания мудрецов. При этих повествованиях голос Джэка делался глуше, таинственнее и звучал, как большой колокол из дали густого леса. Об одном только молчал наш капитан,— что он делал в этих плаваниях, что он делал в Бейруте, как попал на дикий берег, откуда спас меня с Жаком, куда именно и зачем он едет теперь и кто он. Об этом он хранил молчание и мы не приставали с расспросами. Была еще одна странность, о которой мы вспомнили уже впоследствии,— а именно: всегда, среди какого бы то ни было оживленного или важного разговора, едва било одиннадцать часов, наш хозяин удалялся к себе в каюту, иногда даже не окончив начатой фразы. Мы приписывали это аккуратности, столь свойственной моим соотечественникам. Но случай показал нам, что это была далеко не одна аккуратность, а нечто более странное, важное и непонятное. Однажды вечером, когда Джэк по обыкновению удалился, прервав интереснейший рассказ, мы с Жаком, подождав некоторое время, пошли за хозяшом и, остановись около двери в его комнату, стали прислушиваться, бяышно ничего не было, но, приложа глаз к щелке, мы увидели следующую картину. Стены каюты были увешаны странными изображениями зоди423 акальных знаков, человека с раскрытою грудью, где пылало горящее сердце, какими-то чертежами и надписями на непонятном языке. Сам Брайт в шляпе сидел за большою книгой, неподвижно глядя на синий огонь небольшого треножника. Перед ним стоял совершенно обнаженный мальчик лет 13-ти, раскинув руки и смотря на то же пламя. Я не узнал сначала нашего юнгу; никогда впрочем не обращал я на него внимания. Он был бледен и худ, можно было пересчитать все ребра на боках, лицо, довольно обыкновенное, поражало прозрачною белизною, которая казалась еще сильнее от яркого, как вино, рта. Но меня поразили глаза мальчика: густо-сафирные, очень узкие, неподвижные, как бы незрячие, они сразу пронзили меня воспоминанием о Стефании, вся история которой, забытая было мною, всплыла до страшного ясно в моем мозгу. Юнге становилось, очевидно, холодно, потому что он дрожал всем телом все сильнее, покуда Брайт нараспев читал из книги, смотря на синий огонь. Наконец, он бросил на треножник какого-то снадобья, отчего слабое пламя вдруг вытянулось в длинный язык ярко-желтого цвета. Джэк перестал читать, вперив взор в угол комнаты, находившийся вне поля нашего зрения, мальчик же, перестав трепетать, застыл с раскинутыми руками, из которых без всякой видимой причины потекла тонкими струйками алая кровь. Мы смотрели, как околдованные, но вот пламя упало снова до синего огонька, юнга зашатался, готовый упасть, Джэк, побледнев, шумно перевернул страницу книги, потом взял длинный кинжал и направился к голому отроку. Не будучи в состоянии сдержать свое волнение, я закричал в ужасе: Остановитесь, остановитесь, Джэк Брайт! Я помню, что с моим криком слился другой нечеловеческий вопль, но больше ничего не удержал в памяти, так как упал на руки Жака, лишившись чувств. На следующее утро вошел к нам капитан, более бледный, чем всегда, но спокойный и сдержанный. Поговорив немного, он заметил: Мне кажется, для вашего спокойствия будет полезнее, если вы не будете покидать своей каюты. На судне вам могут встретиться сцены, которые, не будучи объяснены, только смутят ваш рассудок. Объяснять же их никто не имеет права. С тех пор нас не стали никуда пускать и все долгое плавание мы были как пленники; сам Брайт заходил к нам, по-прежнему рассказывал об Индии и Китае, так же уходил в одиннадцать часов, но запирал нас собственноручно на ключ снаружи. Я не знаю, сколько времени провели мы в пути, но когда мы достигли Портсмута, я узнал, что в отсутствии я пробыл два года, три месяца и десять дней, так как было 13 сентября 1691 года, когда я снова сошел на родимый берег. ГЛАВА ДЕСЯТАЯ Не доходя еще до дому, я узнал все новости, ждавшие меня на родине. Умер год тому назад мистер Фай, оставив меня наследником, была очень холодная зима, приезжали комедианты из Лондона, разбился невдалеке французский корабль, Кэтти Пэдж вскоре после свадьбы исчезла неизвестно куда; кто думает, что муж ее прогнал, другие предполагают, что она сама уехала на континент, бросив Эдмонда, третьи желают видеть в этом странное преступление, некоторые ищут еще более таинственных причин. Печально вошел я в свою горницу, где все осталось по-прежнему, только раскрытая страница Сенеки казалась мне перевернутой, неся другое, более утешительное, изречение. Дом был не топлен, так как никто не ждал моего 424 возвращения, шел дождь, и сумерки быстро падали. В комнату вошел Эдмонд, обнял меня и заплакал. Прослезился и я, глядя на похудевшего друга Мы не спрашивали друг друга о несчастиях, будто условившись, и спустились в столовую, где трещал камин, затопленный Жаком, успевшим тесно подружиться с Магдалиной,— и я стал рассказывать о своих странствиях, закурив короткую трубку. Когда дело дошло до нашего возвращения и я упомянул Джэка Брайта, Эдмонд, вскочив, воскликнул: Как Джэк Брайт? он здесь, приехал с вами? — Он точно приехал с нами, но здесь ли он еще, я не знаю, так как он спешил куда-то дальше. — Слава Богу! — сказал Эдмонд, снова опускаясь в кресло. — Разве он знаком тебе? что ж ты знаешь о нем? — спросил я. — Ничего, ничего, об этом после. Продолжай, прошу тебя, свой рассказ, — прошептал друг, закрывая глаза. — Но дальше нечего почти продолжать,— отвечал я. Окончив историю своих странствий, я долго сидел перед пылавшим камином рядом с Эдмонд ом, тогда как у дверей стояли Жак и Магдалина; последняя утирала передником слезы, а ноги мои лежали на мягкой спине старого Нерона. Путешествие сера Джона Фирфакса, будучи законченным само по себе, представляет ишь первую часть истории Фирфакса, вторая часть которой назовется Действия Джэка раита и последняя — Комната с воловьим окном .,г ^.^^ '^2r''v' --" • ВВЕДЕНИЕ У Чарльса Диккенса, в прекрасном, но мало известном романе Наш общий друг, мистер Бофин, читая биографии Плутарха Херонейского, испытывает разнообразные сомнения: то он верит всему написанному, то ничему не верит, то дарит своим доверием одну половину жизнеописания, причем не знает, которой отдать предпочтение. Будучи далек от мысли равняться с Херонейским мудрецом, я легко могу представить подобные затруднения у своих, хотя бы и снисходительных читателей, тем более, что, предпринимая Нового Плутарха, я отнюдь не думал предлагать на общее внимание компилятивные биографии и еще менее выдавать свои фантазии за исторические исследования. Конечно, я не буду легкомысленно утверждать, что Микеланджело жил в двадцатом веке, и не поселю Платона к зулусам, но, исключая самые основные биографические Очертания, в подробностях, красках, а иногда и в ходе описываемых событий предоставляю себе полную свободу. Главным образом, меня интересуют многообразные пути Духа, ведущие к одной цели, иногда не доводящие и позволяющие путнику свертывать в боковые аллеи, где тот и заблудится несомненно. Мне важно то место, которое занимают избранные герои в общей эволюции, в общем строительстве Божьего мира, а внешняя пестрая смена картин и событий нужна лишь как занимательная оболочка, которую всегда может заменить воображение, младшая сестра ясновидения. Мне бы хотелось, чтобы из моих жизнеописаний узнали то, что лишь самый внимательный, почти посвященный чтец вычитает из десятка хотя бы самых точных и подробных, фактических биографий,— единственное, что нужно помнить, лишь на время пленяясь игрою забавных, трагических и чувствительных сплетений, все равно, достоверных или правдоподобно выдуманных. Новый Плутарх будет заключать в себе около пятидесяти биографий и, конечно, подлежит рассмотрению лишь по окончании, но мне казалось, что и отдельно взятые главы оттуда могут представлять некоторый интерес для читателя. 427 Жизнь Калиостро КНИГА ПЕРВАЯ В. Э. Мейерхольд 1 Феличе Бальзамо старалась взглянуть на маленькое существо, лежавшее' около нее на широкой купеческой кровати, и говорила мужу: — Смотри, Пьетро, какие блистающие глаза у малютки, какой ум написан у него на лобике!.. Наверное, он будет если не кардиналом, то, во всяком случае, полковником!.. По правде сказать, ничего особенного не было в большеголовом маль- • чугане, корчившем свои распеленутые ножки; нельзя даже было сказать, на кого ребенок похож, на отца или на похудевшую Феличе. Тем не менее, синьор Бальзамо, на минуту оторвавшись от большой расходной книги и засунув перо за ухо, повернулся к кровати и, не подходя к ней, ответил: — Вероятнее всего он будет честным купцом, как его отец и дед. Может быть, впрочем, он будет адвокатом; это теперь выгодное занятие. Будущий адвокат залился горьким плачем, может быть, от судьбы, которую ему предсказывали родители, или от солнца, которое как раз на него бросало июньский квадрат. Бабка Софонизба быстро поднялась от столика, где она пила кофей около очага, передвинула ребенка в тень, закрыла его одеяльцем и, тихо шлепнув для окончания, подняла очки на лоб и промолвила: — Браки и должности в небе решаются. Никто не знает, кто кем: будет. Вот если он сделается графом или чудотворцем, то я удивлюсь и скажу, что он — молодец. Феличе, закрыв глаза, тихонько хлопала рукою по голубому одеялу, улыбаясь и словно мечтая, что будет с маленьким Беппо, недавно окрещенным в Палермском соборе. Летний жар уже сломился, и Пьетро Бальзамо отправился в прохладную лавку; ушла и повивальная бабка Софонизба, а Феличе все лежала, стараясь скосить глаза, чтобы увидеть Иосифа, который уже тихо таращил свои большие карие глазки. Действительно, не может быть у купца таких глаа, таких странных бугров на лбу, такой печати (конечно, печати) необыкновенл ности на всей большой голове. И мать, и сын оба думали и видели (по крайней мере, Феличе), как на стене выскакивали, словно картонные квадраты, на которых было наг писано поочередно: кардинал, полковник, адвокат, купец, чудотворец, граф. Последний квадрат появлялся чаще других и был весело-желтого цвета. В сумерках Пьетро вернулся, жена только что проснулась и, подозвал к себе мужа, тихо сказала: — Несомненно он будет графом! Бальзамо хотел было послать за доктором, думая, что у жены начинается бред, но Феличе остановила его, сказав, что она совершенно здорова. Пьетро сел у кровати и сидел долго, не зажигая огня и смотря на безмолвный пакетик, где заключался будущий полковник. Так досидели они до первых звезд, когда служанка принесла свечи и стала накрывать на стол для ужина. 428 Мальчик рос, как растут все дети небогатых купцов, хотя родители ему предоставляли больше свободы, чем это принято. Феличе огорчалась, что Иосиф плохо растет и будет маленького роста, несколько утешаясь тем, что он все-таки крепкого сложения, широкоплеч, имеет высокую грудь, маленькие руки и ноги (как у графа) и выразительное смелое лицо. И характер имел смелый, предприимчивый и открытый, не без некоторой вспыльчивости впрочем. Был щедр, почти расточителен, скор на руку и крайне самолюбив. Часто, когда Беппо прибегал домой и с жаром рассказывал об уличных драках, отец качал головою и полушутливо, полусерьезно говорил: Нет, брат, плохой из тебя выйдет купец! Разве только матрос на торговом судне. Уж очень ты задорен и важен, так жить нельзя! Мать ласкала сына и радовалась словам Пьетро, потому что вовсе не считала положение купца самым выгодным и достойным для своего любимца. Однажды утром он рассказал ей удивительный сон. Ему не спалось, и сначала наяву он увидел, как по темному воздуху двигались и сплетались блестящие голубоватые фигуры вроде тех, что он как-то заметил в учебнике геометрии: круги, треугольники, ромбы и трапеции. Соединялись они в необыкновенно разнообразные узоры, такие красивые, что, казалось, ничего на свете не могло быть лучше их, хотя и были они одного цвета. Как будто вместе с ними носились какие-то инструменты каменщиков, совсем простые: молотки, отвесы, лопаты и циркули. Потом он заснул и очнулся в большой зале, наполненной одними мужчинами, посредине стоял большой стол, как на придворных обедах, с хор раздавались скрипки, флейты, трубы и контрабасы, а сам Иосиф висел в воздухе, сидя на голубом облаке. Внизу, прямо под ним, на маленьком столике стоял графин с чистой водою, и около находился голый мальчик с завязанными глазами; руки его были скручены за спину полотенцем. И Иосиф понял, что этот пир — в честь его; у него горели щеки, он чувствовал, как билось у него сердце, между тем как голубое облако, описывая мелкие (все мельче и мельче) круги, опускалось прямо на столик с графином. Ему было так радостно, что он проснулся, но и проснувшись, продолжал чувствовать, как бьется его сердце и как пахнет вареным красным вином, смешанным с анисом и розами. Феличе весь этот сон поняла попросту и объяснила, что Джузеппе женится на графине, будет держать открытый дом и каждый день обедать с музыкой, которая будет играть арии Перголезе. Но, кажется, она боялась сглазить предсказание, потому что усиленно просила сына никому не рассказывать об этом виденьи, обещая и со своей стороны полный и строгий секрет. Вскоре после этого сна Иосиф, гуляя в отдаленной части города, засмотрелся на недавно отстроенный дом, с которого не успели еще снять лесов. Он был очень красив, в четыре этажа, выкрашенный в розовую краску; на крыше стояли гипсовые вазы, вероятно, чтобы потом сажать туда вьющиеся цветы. На крыльце сидела худая женщина с ребенком. Очевидно, она пришла издалека и несколько дней не ела, так бледно и худо было ее лицо. Нищая не обратилась к Иосифу, она его не заметила, да и потом, естественно было подумать, что такой маленький мальчик едва ли может оказать какуюлибо помощь, разве сбегать в аптеку или полицию. Но у Иосифа всегда почти были деньги. Имея доброе и быстрое на решения сердце, он, не дожидаясь обращения, сам подошел к сидящей женщине и молча протянул ей маленький "голубой кошелек, где бренчало несколько монет, которые он ей и предоставил Так как Иосиф был маленького роста, то на вид ему казалось не больше восьми лет. Нищая с удивлением посмотрела на благотворительного ма429 лютку в чистом синем камзольчике и не прятала кошелька, очевидно думая, что деньги не принадлежат мальчику, или что он сам не соображает, что делает. Но синьор Бальзамо очень важно заметил: — Не беспокойтесь, это мои деньги, и сейчас они мне не нужны. Я буду очень рад, если они вам пригодятся. Женщина разразилась благословеньями и поцеловала руку Иосифу, которую тот не отдернул, но, наоборот, очень охотно, по-видимому, подставил для поцелуя. Затем он, не спеша, повернулся и хотел было уже отправиться домой, как вдруг увидел, что его благодеяние не осталось без свидетелей. У соседнего дома стоял высокий молодой человек в сером плаще и внимательно смотрел на Иосифа. Сам мальчик не понимал, что заставило его подойти к незнакомцу и почтительно приподнять треуголку. Тот улыбнулся, но продолжал молчать и не двигаться. Остановился и Иосиф. Наконец, человек в сером плаще взял Иосифа за руку и спросил как-то странно: — Хотел бы ты иметь такой дом? Мальчик не любил, когда посторонние говорили с ним на ты и притом совсем не был подготовлен к такому вопросу; поэтому он промолчал и только перевел глаза на розовое здание. Незнакомец продолжал: — Но насколько прекраснее выстроить такой дом, нежели владеть им. Мальчик все молчал. — Как хорошо бы выстроить прекрасный светлый дом, который вместил бы всех людей, и где все были бы счастливы. — Дома строят каменщики! — Да, дитя мое, дома строят каменщики. Запомни, что я тебе скажу, но забудь мое лицо. При этом незнакомец наклонился к Иосифу, как будто именно для того, чтобы тот его лучше рассмотрел. Лицо его было прекрасно, и мальчик как бы впервые понял, что есть лица обыкновенные, уродливые и красивые. Молодой человек пробормотал: — Как ни таращь свои глаза, все равно ты позабудешь, что тебе не нужно помнить! Потом выпрямился и начал несколько торжественно: — Иосиф, у тебя доброе сердце и славная голова, смелый характер и веселый нрав. Я не говорю о других дарах. Никогда не употребляй их во зло другим и для достижения мелких, ничего не стоящих выгод. Будь расчетливым купцом, в этом я согласен, пожалуй, с твоим батюшкой, потому что злодейство, в конце концов, есть вещь невыгодная для самого злодея и ни к чему доброму не приводит. У тебя же большой, огромный путь! Ты даже сам не предполагаешь, какая участь тебе готовится. Мальчик вдруг заметил: — Нужно много учиться! — Да. Ты будешь учиться, но никогда не забывай двух самых верных учителей. Тут он положил одну свою руку на сердце Иосифа, другую поднял к небу. — Это — природа и чистое сердце. Они тебя научат вернее и лучше многих книг! Молодой человек поцеловал мальчика и быстро ушел, а Иосиф никому не рассказывал о своей встрече, но когда старался вспомнить лицо незнакомца, то никак не мог воспроизвести в своей памяти его черты. Осталось впечатление только чего-то необыкновенно прекрасного и милостивого. И по430 том еще Иосиф был уверен, что всегда узнал бы этого человека, где бы и когда бы он ни встретился еще раз. Несколько странно, что у Иосифа после этого случая появилась и быстро стала развиваться повышенная религиозность. Он не пропускал ни одной службы и, наконец, попросился у родителей в монастырь маленьких братцев, находившийся неподалеку от их дома. Так как Иосиф не высказывал желанья постригаться, а хотел только жить в монастыре, где жило на таких же условиях еще несколько мальчиков и молодых людей, то супруги Бальзамо его отпустили, тем более, что Феличе помнила про возможность для ее сына сделаться кардиналом, а Пьетро рассуждал так, что все равно, где учиться, лишь бы учиться, а из монастыря он может взять обратно Иосифа в любую минуту, когда тот понадобится. Иосиф учился довольно прилежно, особенно пристрастившись к химии и так называемым тайным наукам, в которых был достаточно опытен брат Пуццо, предложивший молодому Бальзамо отправиться с ним на остров Мальту. Иосифу было уже двадцать три года, а он не только ходил еще, к огорченью своих родителей, холостым, но даже не имел, по-видимому, никаких любовных связей. В городе по этому поводу были разные неверные и смешные слухи, но у маленьких братцев знали наверное, что Иосиф ведет себя целомудренно, отдавая все время, остававшееся от занятий, прогулкам за городом и простым играм. Вместе с Иосифом и братом Пуццо на Мальту отправился еще кавалер д'Аквино, старинный еще знакомец доброго монаха, очень скоро подружившийся с молодым Бальзамо, несмотря на разницу в летах. Кавалеру о ту пору было лет под сорок; он имел мягкие, вкрадчивые манеры, приятный голос, интересовался тайнами природы, магнетизмом, вел замкнутый образ жизни и считался человеком очень богатым. К Иосифу он отнесся так, как будто тот был ему кем-нибудь заранее рекомендован с самой лучшей стороны. Иосифа это не удивляло, так как он был несколько легкомыслен и принимал ласковое обращение как нечто должное. Впрочем, кавалер был, по-видимому, таким добрым и достойным человеком, что мог бы приобрести доверие кого угодно, не только двадцатитрехлетнего юноши, не видавшего ничего на свете, кроме своего Палермо. Иосиф отправился в путешествие в светском платье, причем кавалер настоял, чтобы он принял от него известную сумму денег как прибавку к ассигнованным ему на обмундирование от родителей, и оделся, не торгуясь и не соблюдая излишней экономии. Бальзамо обрадовался неожиданному подарку, так как отличался пристрастием к щегольству, хотя часто ходил небрежно и даже неряшливо одетым. Родители сердечно простились с сыном, и сам он от души прослезился, махая платком и смотря, как все уменьшался гористый берег и все туманнее становился родимый город. Но долго ли может грустить молодой человек с живым характером, любопытным умом и легким сердцем, впервые отправляясь в далекое плаванье, особенно, когда он уверен, что не только жизнь и продовольствие, но и известные развлечения обеспечены ему кошельком преданного и состоятельного друга? Конечно, остров Мальта и образ жизни рыцарей не очень подходили человеку, ищущему веселого времяпровожденья, и больше напоминают 431 место, куда ездят поучаться и брать пример строгой и духовной жизни, но так как Иосиф, повторяю, ничего еще не видел и, кроме того, имел искреннее и сильное влечение к занятиям, то он очень радовался и интересовался всем устройством и жизнью ордена и завел много знакомств, насколько приятных и поучительных, настолько и могущих быть полезными впоследствии. Кавалер д'Аквино, вероятно, принимая в соображение молодость своего спутника и боясь, чтобы он все-таки не соскучился на рыцарском острове, предложил ему проехаться в Испанию, на что Иосиф, конечно, с радостью и согласился. Брат же Пуццо остался на Мальте. Море производило на Иосифа необыкновенное впечатление. Несмотря на то, что все его путешествие состояло из коротенького переезда с Сицилии на Мальту и более значительной, но тоже небольшой переправы с острова на Испанский материк,— ему казалось, глядя на широкие блестящие волны и пенные борозды корабля, что он объехал чуть не весь мир, побывал и в Турции, и в Египте, и на Родосе. Ночи были безлунны, но все небо было засыпано звездами, как золотыми зернами. Часто на палубе кавалер беседовал с Бальзаме. Откинув назад голову, как он имел привычку делать, исполненный блестящих планов, Иосиф говорил: — Какие звезды, синьор! И это всё миры, в сотни раз большие, чем наша планета. А сколько солнечных систем! Как мир огромен, таинствен и прекрасен! И подумать, что человек, пылинка, может приобрести власть над всеми вселенными. Сказать: стой, солнце!, и оно остановится. Можно умереть от восторга, сознавая все величие человеческого духа! — Ты — львенок, Иосиф! — говорил кавалер, а Бальзамо, не опуская головы, широко разводил руками, будто хотел заключить в объятия весь звездный купол, все земли, и море, и палубу, и кофейный столик, на котором дымились чашки и желтела рюмка с ромом, так как Бальзамо до такой степени пристрастился к кофею, что не мог и часу существовать без него. — Я завоюю весь мир! — воскликнул Иосиф после молчания. Кавалер посмотрел на него удивленно. Тот продолжал медленно, словно читая в небе написанные слова: — Я овладею силами природы, земными, водяными, огненными и воздушными! Я овладею сердцами людей, их душами, их волею. Я сделаюсь могущественнее Цезаря, Александра и Тамерлана — и на земле настанут благость, мир и кротость! — Ты овладеешь прежде всего самим собою, своими страстями и желаниями и освободишь свой дух. — Да, конечно! — ответил Иосиф уже обычным тоном и принялся за кофей. — Потому что это большое искушение — власть, особенно власть духа. Одно из трех искушений Иисусу. — Но я чувствую в себе такую силу! — Сила в тебе велика, тем осторожнее нужно с нею обращаться. И потом i не следует забывать повиновенья. Кто не умеет повиноваться, едва ли сможет повелевать. — Разве я когда-нибудь нарушал послушание? — спросил Иосиф, ласково беря за руку Аквино. " Тот задумчиво посмотрел за борт. — Иосиф, тебе предстоит великая будущность, но и великие испытания, но Бог тебе поможет. ""i Бальзамо тряхнул волосами, будто он был так уверен в своих силах, что почти не нуждался в помощи, и ничего не ответил. 432 Кофей уже простыл, ром был выпит, на синем-синем небе будто воочию вращался звездный круг; от Юпитера шел бледный столб, в воде разбиваемый ночной рябью, и теплый, почти удушливый ветер доносил широкими потоками изредка горьковатый запах померанцев. Они приближались к Испании. Шел уже второй год, как уехал Иосиф и все не возвращался. Старый Бальз^мо схватил где-то злокачественную лихорадку, которую не выдержал его уже некрепкий организм. После смерти мужа Феличе сама вела торговлю, расплатилась с кредиторами и наняла знающего приказчика. Но, конечно, она думала, что было бы гораздо лучше, если бы скорее вернулся сын и взял все в свои руки. Особенно теперь, когда она и сама свалилась с ног и совершенно не знала, как окончится ее болезнь. С отъездом Иосифа и смертью старого Пьетро сами комнаты стали как-то темнее, меньше и казались более пыльными и затхлыми. Феличе лежала на той же кровати, где родился Иосиф, покрытая тем же одеялом, и печально думала о своей одинокой теперь жизни и, может быть, близкой смерти. Вдруг она услышала, как брякнуло кольцо у входной двери, еще раз, еще... сильнее — ив комнату быстро вошел коренастый молодой щеголь таких лет, когда уже нужно бриться через день. Он быстро подошел к кровати, отдернул полог. — Джузеппе, дитя мое! — Милая мама, добрый день. Феличе смеялась и плакала, осыпала сына поцелуями, рассматривала его лицо, нос, глаза, губы, даже ощупывала, как слепая. Иосиф смахнул слезу и стал рассказывать свои странствия, но казалось, Феличе их не слушала, а только смотрела на это лицо, на эти глаза, будто она завтра же должна была их потерять и хотела теперь насмотреться досыта. Сердце ее не обмануло: она не увидела больше сыновнего лица радостно и спокойно, а если и замечала его, то в разодранных видениях предсмертных мук, потому что бедная женщина умерла в ту же ночь, словно ее организм не выдержал радости. У нее было спокойное и довольное выражение, как у человека, который дождался хозяина, запер двери, передал ключ владельцу и мирно ушел домой. Джузеппе не был хозяином, который вернулся в насиженный дом. Непоседливость, любопытство и стремление к знанию увлекали его дальше. Впрочем, это желание поддерживал в нем и кавалер д'Аквино, приехавший с ним в Палермо. Ликвидировав родительскую торговлю и сняв положенный траур, Иосиф отправился в Рим, снабженный рекомендательным письмом к графу Орсини. Это было весною 1768 года. Папский Рим, несмотря на духовный сан государя, жил весело и свободно. Иосиф бегал первые дни как сумасшедший, осматривая памятники языческой и папской старины, пьянясь пышностью богослужений и процессий или глядя через окна кофеен на суетящийся и будто всегда карнавальный народ. Бывал он только у графа Орсини, не прерывая заброшенных было первое время по приезде занятий. Кроме общей пестроты и оживленности улиц, его немало привлекали окна магазинов, ремесленных заведений, где, казалось, были выставлены предметы, свезенные со всех концов мира. Жар не был особенно жесток и позволял Иосифу гулять по городу даже в те часы, когда римляне по привычке отдыхают после обеда. Однажды, проходя по эстраде Пеллегрини, Иосиф заметил в окне одного литейщика чугунное кольцо, украшенное старинными эмблемами, напомнив433 шими ему его давнишний сон. На пороге стояла девушка лет пятнадцати, с веселым и живым лицом, озабоченно и удивленно глядя на замешкавшегося молодого человека. Она спросила, не может ли чем служить синьору, причем тут же прибавила, что отца, Иосифа Феличьяни, в лавке нет, а она сама дочь его — Лоренца. Бальзамо представился в свою очередь и спросил насчет кольца. Лоренца сказала, что она не знает, за сколько отец продает эту вещь, и чтобы, если господину не трудно, он зашел завтра утром. — Тогда отец будет здесь, и вы с ним потолкуете. — Хорошо. И синьора Лоренца будет завтра тут? — Синьора Лоренца? Не знаю. Разве это вас интересует? Имейте в виду, что синьора Лоренца прекапризное существо и никогда не может сказать, что она будет делать через минуту. — Будем надеяться, что завтра мы увидимся. Итак, до завтра. Лоренца сморщила нос и присела, причем Иосиф заметил, что девушка немного хромает на левую ногу. Дав покупателю отойти несколько шагов, она окликнула его: — Послушайте, господин в зеленом кафтане! Вы не думайте, что я совсем глупая девочка и меня может провести любой молодчик. Мне уже пятнадцать лет, и я отлично понимаю, что вы вовсе не Бальзамо и даже не Иосиф. — А кто же я по-вашему? — Вы — граф! — Отлично. Как же моя фамилия? — Фамилия? Ах... да... фамилия. Ну, хотя бы Калиостро. — Почему же именно Калиостро? — спросил Иосиф, раздувая щеки от смеха. — Не смейтесь, пожалуйста. У меня есть тетка Калиостро. — Графиня? — Ах, нет! Если б она была графиней! — Что же бы тогда было? — Я была бы графининой племянницей! Нет, правда, вы не отпирайтесь, что вы — граф. Я это вижу по глазам. Только вы — скупы и, думая, что отец возьмет с вас дороже за то, что вы — граф, скрываете свой титул. Вот и все! Но я вас выдам папе, будьте уверены. — Как вам угодно. До свиданья, синьора Лоренца. — До завтра, граф. — Калиостро? — Калиостро. Оба рассмеялись, но на следующее утро Лоренца, действительно, представила Бальзамо как графа Калиостро, и литейщик даже стал расспрашивать, не в родстве ли молодой человек с их теткой Цезариной Калиостро. Кольцо Иосиф купил, но на следующее утро пришел на эстраду Пеллегрини опять, уже в качестве простого знакомого. Лоренца в один из визитов Иосифа сказала: — Синьор граф, у меня есть к вам маленькая просьба. — В чем дело, синьора? — Скоро настанет карнавал, любимое мое время... Я всегда гуляла с нашим знакомым медником Труффи, но он так ленив, бестолков и неповоротлив, что это отнимало для меня почти всю прелесть веселой прогулки... Вот если бы... впрочем, это слишком большая для меня честь!.. — Вы хотите, крошка, чтобы я вас сопровождал во время карнавала? — Нет, нет. Я просто так сболтнула... я не подумала. Не обращайте внимания. Лоренца притворно краснела, опускала глаза, стыдилась, но по лукавой 434 улыбке видно было, как ей хотелось, чтобы Бальзамо понял ее и сам предложил свое общество для веселых дней масленицы. Лоренца присела и прибавила: — Благодарю вас, ваше сиятельство, благодарю вас! Я постараюсь достать себе костюм, достойный вас. Лоренца была прелестна в красной маске; широкое зеленое платье графини, как она выразилась, делало почти незаметным ее хромоту, и Иосиф, которому все-таки было только двадцать пять лет, с удовольствием взял девушку под руку,— и они отправились по улицам, сплошь наполненным маскированной, кричащей, поющей толпой. Все пело, кувыркалось, целовалось, ленты взлетали в воздух, петарды трещали, свистки, гремушки, трещотки, барабаны раздирали уши, и на минуту, когда они вдруг разом стихали, слышались струны гитар, будто кто в бочку сыпал крупный горох, а в ней гудел фаготом майский жук. Выпущенные разноцветные пузыри с веревками летели, цепляясь и тыкаясь в балконы, украшенные старыми коврами, кусками парчи и цветными одеялами. Надувая щеки, трубил арлекин перед балаганом, а на занавесе другой, громадный, манерным пальцем указывал на вход. Алина, королева Голконды, Посрамленный Труфальдино, Сундук бедствий. Ребята грызли купол св. Петра, вытисненный на больших коричневых пряниках; собаки, лая, отдыхали в антракте с красными колпачками на ученых головах. Обезьяна вычесывала сверху блох на маскированных дам, бросавших в нее объедками яблок. Ракета! Рассыпалась розой, роем разноцветных родинок, рождая радостный рев ротозеев. Колеса кружились, качели, коньки, юбки парусом, чулки, полоски тела над ними. Кто-то качает высоко верблюжью морду, как насос. Все шарахаются разом, будто сам Климент ХП1 пастырским помелом перегоняет паству с места на место. С горы льется ручей, пестрый, словно кухарка вылила ведро, где куски и томата, и моркови, и зеленого лука, капуцинов, свеклы и красного перца, и жирная жидкость. Ах, серенада в беседке! А она на слоне двигается, будто сейчас всех раздавит. Треск вееров,— арлекин сделал неприличный жест. Блестят глаза, и густохрустальный смех исчезает в повечеревшем небе. Загорелись фонтаны. Кавалеры брызжут на пискливых маркиз и китаянок. Бубенчики. Лопаются трико. Все темнее. Виден месяц. Где же мечеть? Он один повис без минарета. С Палатина потянуло свежей землей и травою. Прощай, день! Соседнее Ave Maria звякает, как мирное стадо. Облако так тихо стоит, будто бы не знает, плыть ли дальше, или вернуться, или как белый подол опуститься на площадь. Лоренца, растрепанная, помятая, счастливая, возвращалась медленно домой под руку с Иосифом. Они тихонько переговаривались, вспоминая проведенный день: как они ели мороженое, рубцы и пряники в палатке, пили желтое орвьето, как смотрели фантошей, где деревянная королева была убита дубинкой за неверность, как им гадал астролог, как к Лоренце пристал монах с носом в полтора аршина и в шелковых, вышитых золотом чулках; как собачке отдавили лапу: она ее поджала, а директор успокаивал публику, говоря, нто теперь пострадавшей в некотором отношении будет удобнее: не нужно будет утруждать себя поднимать лапку. И всё, всё,— все мелочи они вспоминали, будто дети или влюбленные. 1 Лоренца шла, сняв маску и болтая ею на ходу. Глаза ее были задумчивы и нежны, а мушка со щеки съехала совсем к ноздре, придавая лицу смешной "и трогательный вид. Она несколько печально говорила: 435 — Вот и прошел день и раньше будущего года не вернется, да вернется уже не таким же. Я буду старше, не будет вас, мало ли что может измениться? Вы понимаете, как грустно, когда что-нибудь кончается? И я уже не графиня! Я очень глупая и, может быть, ветреная мечтательница, но вот я часто мечтаю... Вы не смейтесь, я этого никому не говорю, а между тем я должна это сказать, иначе я лопну... Мне бы хотелось не то что быть богатой или знатной, а бывать ими... Всегда, это скучно! А так: сегодня богатая княгиня, завтра поденщица, послезавтра монахиня... Может быть, я рождена быть картежницей, или актрисой. Я ведь очень веселая и выносливая... Или авантюристкой! Но одной скучно! И потом, я обожаю путешествия. Вы счастливы, всего так много видели. А мне уж пятнадцать лет, а между тем я никуда не выезжала из Рима — ведь это же ужасно! Но что об этом толковать!.. Судьба не всегда от нас зависит. Простите, что я так болтаю. Едва ли это вам интересно... Иосиф пробормотал какую-то любезность и поцеловал руку у девушки. Больше они не говорили, тем более, что дошли уже до дома Феличьяни. Через несколько дней лавку на эстраде Пеллегрини посетил граф Орсини и долго беседовал с хозяином, причем они заперли двери и Лоренцу выслали на улицу. Хотя девушка ничего против этого не имела, но все-таки ей показалось, что отец с гостем совещаются что-то уж очень долго. Наконец они вышли. Старый Феличьяни долго смотрел вслед уходившему графу Орсини, не накрывая головы шляпой, потом обратился к Лоренце: — Ну, стрекоза, можешь себя поздравить. — Не знаю, с чем! — ответила дочь, пожимая плечами. Отец объяснил ей, что граф приходил в качестве свата от Иосифа Бальзамо, и что он, Феличьяни, дал свое согласие, так что теперь дело только за нею. Лоренца, вспыхнув, воскликнула: — Вот и я буду графиней! Но какой плут этот ваш молодой человек! Хоть бы слово мне шепнул. Феличьяни, конечно, не очень охотно отдавал Лоренцу за человека, который не имел никакого места, не занимался никаким ремеслом, ни искусством и не получил наследства, но Орсини объяснил ему, что Бальзамо готовится к ученой деятельности и что на первых порах ему будут помогать друзья, так что молодая чета не только не будет ни в чем нуждаться, но даже будет жить в полном довольстве. Девушка радовалась, хотя и не была влюблена в Иосифа, так что, пожалуй, этот последний более нетерпеливо ждал свадьбы, которая и произошла 20 апреля 1768 года в церкви св. Марии на горушках. Лоренца и слышать не хотела, что Бальзамо не граф Калиостро, говоря, что ей ее мечты и фантазии дороже каких-то там полицейских бумаг. Иосиф не слишком горячо убеждал, до такой степени привыкнув к своему графству, что когда, иногда в минуты нежности, жена называла его Бальзамчик мой!, он совершенно серьезно хмурил брови и думал, кого имеет в виду графиня. Чтобы совсем не походить на Иосифа Бальзамо, он даже изменил свое имя, называя себя и подписываясь: Александр, граф Калиостро. Впрочем, он вообще любил инкогнито и псевдонимы, зовясь еще графом Фениксом и графом Гара, но это было впоследствии. Молодые жили еще восемь лет в Риме. Калиостро укреплял свое знание, силу и мудрость под опытным руководством. Лоренца немного выезжала, посещала театры и прогулки, нашила себе платьев, но все-таки была очень рада, когда муж объявил ей в 1776 г., что им предстоит отправиться в Лондон. Пред Лоренцой уже рисовалась жизнь, полная превратностей, приключений, величия и падения, о какой она мечтала в тот далекий день карнавала. 436 6 Они приехали в Лондон ясным июльским днем. Солнце достаточно грело, и улицы были, пожалуй, оживленнее, нежели в Риме, так что не будь небо так бледно, будто хорошо вымытый голубой ситец, и толпа не так молчалива, можно было бы подумать, что они не покидали благословенной Италии. Лондонский народ иногда и шумел, но это не был веселый гул южной площади, а брань и плач и выкрики закоптелых оборванцев, голодных детей в слишком длинных сюртуках и поломанных шляпах, да накрашенных женщин, теснившихся у самых стенок и одетых так, будто каждая часть их туалета была выужена мусорщиком из герцогских помойных ям, где она пролежала с полгода. Они держались робко и молча, только временами пронзительно переругиваясь между собою или с проходившими мастеровыми. Впрочем, дальше от старых кварталов улицы делались шире; небольшие домики, обвитые хмелем, с широкими низкими окнами имели, несмотря на то, что были крашены в темную краску или построены из некрашеного кирпича, довольно уютный и приветливый вид. Около многих из них были насажены кусты бузины и разбиты огороды с цветами и хозяйственными травами, на окнах висели клетки с Канарскими птичками, и внутри почти в каждой комнате был виден большой, занимавший чуть не четверть всего пространства, очаг с котелком. В одном из таких домов на Whircombstreet'e и поселился Калиостро, сняв верхний этаж у мисс Жульеты. Калиостро минуло тридцать три года. Он придавал большое значение этому обстоятельству, думая, что это — время его выступления на историческую арену, и считая жизнь до этого года лишь за подготовку, да и то, может быть, недостаточную, к этому шагу. В Лондоне он был посвящен в масонской ложе Надежда. Это не была аристократическая ложа, но скромное содружество, состоявшее, главным образом, из живших в Англии французов. Калиостро Выбрал именно эту ложу, не имея достаточных связей в Лондоне и, может быть, желая более заметным образом проходить первые ступени, будучи единственным титулованным лицом в этом обществе. Кроме того, он не мог не видеть, что в смысле практических знаний и способностей к изучению природных тайн и магии он превосходит многих, кто стоял выше его в ложе Надежда. Дома он продолжал занятия химией и математикой, делая опыты над увеличиванием алмазов и стараясь проникнуть в систему азартных игр. Кроме того, он исследовал высшую гигиену, которая давала бы возможность организму периодически восстанавливаться и противодействовать влиянию времени, для чего каждый месяц два дня он налагал на себя строгий пост и строгое уединение, даже не прибегал к любимому им кофею и обществу Лоренцы. Действительно, граф был очень моложав и в свои тридцать три года казался двадцатидвухлетним юношей, хотя и страдал при невысоком росте некоторою тучностью. Лоренцу последние опыты мужа интересовали больше всего, и, хотя она была на десять лет моложе Калиостро, она часто просила его после ежемесячного двухдневного затворничества передать и ей часть живительной силы. Граф, улыбаясь, сжимал ей голову обеими руками, потом проводил ладонями по ее лицу, шее, плечам и груди, уверяя, что ей еще рано прибегать к чудесным средствам. Лоренца чувствовала некоторую теплоту и словно уколы в крови от прикосновений мужа, но для верности белилась, притиралась и румянилась напропалую. Впрочем, маленькая, с занятной мордочкой, веселыми ужимками, она и теперь похожа была на девочку. Лоренца была не совсем довольна жизнью в Лондоне, она совсем не так себе ее представляла в своих мечтах. Согласитесь сами, довольно скучно 437 живой молодой женщине сидеть целыми днями в маленьком домике и, надевши наряды, смотреть на капустные гряды, меж тем как муж все время проводит в лаборатории или ходит по масонским собраниям, оставляя ее без внимания. Делу помогла мисс Жульета, хозяйка дома. Видя, что приезжие достаточно богаты и что Лоренца скучает и, может быть, желая пристроить своих знакомых, она предложила Калиостро взять себе секретаря и компаньонку супруге У мисс Жульеты как раз была в виду подходящая пара г-жа Блевари и синьор Вителлини. Первая была разорившейся португалкой, второй — проигравшимся любителем химии. — Как раз для вас! — ораторствовала мисс Жульета.— Мистрисс Блевари знает Лондон, как свои пять пальцев, и видела лучшие дни; это настоящая леди! Она вас не унизит своим обществом. Мистер Вителлини честнейший малый; он беден, это правда, но со всяким может случиться несчастье. Он хорошо пишет и, как и граф, интересуется химией. Он будет вам полезен, уверяю вас. Это доброе дело, поверьте. К тому же они ваши соотечественники. Добрая мисс Жульета и португалку причислила к дочерям Италии. Хозяйка совершенно напрасно тратила свое красноречие, потому что граф и графиня ровно ничего не имели против ее протеже, и на следующее утро Лоренца, выйдя в залу, увидела сидевшими у дверей две странные фигуры. Графиня всплеснула руками и, воскликнув: Вот так уроды!, не отвечая на низкие поклоны, бросилась за мужем. Знавшая лучшие дни, мистрисс Блевари оказалась маленьким, толстым существом с усами, как у жандарма, черным, как нечищеный сапог, одетым в красную робу, зеленую шляпу и лиловые чулки. Ее толстые кривые ноги висели, не доходя до полу; от пудры, которая обильно осыпалась на ее выступающую грудь и почти так же выдающуюся спину, лицо ее казалось еще чернее и усы задорнее, пальцы были в кольцах с крупными цветными стеклами. Около нее еле сидела задыхающаяся толстая моська, высуня язык, раскорячив ноги и все время чихая. По другую сторону двери осторожно, согнувшись в три раза, сидел старик в зеленых очках и с зеленым козырьком над глазами. Он нюхал табак и тоже поминутно чихал, стараясь делать это не в раз с моськой. Лоренца, введя Калиостро, снова всплеснула руками и села на диван от смеха. Уроды встали и низко поклонились. Графиня, преодолев смех, подбежала к мистрисс Блевари и быстро заговорила: — Никогда не снимайте этого платья, дорогая синьора, никогда. Мы так будем ездить по городу, и ваша душка мосенька с нами! Как ее зовут? Психея? Прекрасно! Мне будет казаться, что всегда карнавал! Иногда и синьор Вителлини будет нас сопровождать (тут любитель химии и Психея разом чихнули). Мы весь Лондон сведем с ума! И она стала крутить португалку. Моська не двигалась вслед за ними, только чихала всякий раз, когда они кружились около нее. На следующее утро Вителлини перевез свой чемодан, а Блевари свой сак, где была испанская шаль, кастаньеты, две бутылки хереса, молитвенник и три рубашки, и семейство графа увеличилось двумя персонами, не считая Психеи. У Вителлини было много свободного времени, которое он проводил обыкновенно в кабачке Трех китов, где был давнишним завсегдатаем и имел много друзей. Увидев, что любитель химии не слишком полезен при опытах, Калиостро пользовался им для посылок, но и на это дело честнейший 438 малый оказался мало пригоден, так как постоянно пропадал и возвращался домой ночью с помутившеюся памятью и преувеличенным сознанием собственного достоинства. Желая помочь своим собутыльникам в случавшихся иногда денежных за труднениях, он им посоветовал обратиться к графу Калиостро, говоря, что тот человек богатый, добрый и притом философ, следовательно не будет очень разбираться, правду ли говорят просители. Между другими был косоглазый мистер Скотт и некая Мэри Фрей, которым Вителлини долго не говорил о графе Калиостро. Наконец, у них дошло дело до того, что прямо хоть полезай в петлю. Тогда Вителлини открыл и этим своим приятелям о доброте своего патрона. На их несчастье у Калиостро в данную минуту не было денег, он ждал присылки из Рима. Мэри Фрей, назвавшаяся для большей простоты супругой мистера Скотта, сделала печальное лицо и медлила уходить. У нее было приятное, откровенное лицо с светлыми глазами и несколько большим ртом, в данную минуту завуаленное досадой и озабоченностью. Калиостро постоял несколько минут, утешая гостью, но печаль не сходила с ее физиономии. Мэри сидела, опустив глаза, и готова была заплакать. — Ну, так я пойду. Простите, что я вас беспокоила, граф. Благодарю вас за доброту...— и она, пошатнувшись, оперлась на спинку кресла, будто чтобы не упасть. Граф дал ей стакан воды и о чем-то задумался, смотря, как Мэри жадно глотала и, по-видимому, не собиралась уходить. — Вы очень огорчены, мистрисс Скотт, очень нуждаетесь? Мэри молча развела руками. — Я вам могу, пожалуй, помочь. Вы играете на королевской лотерее? — Я? Нет, сэр. — Завтра 14-го ноября. Поставьте на 1-й нумер. Если вы не доверяете мне, то завтра только следите за нумерами и проверьте мое указание. Поставите послезавтра на 20-й или 18-го на 55-й и 57-й. Мэри слушала графа внимательно, но несколько удивленно. Потом молвила скорбно: — Благодарю вас, но мне нечего ставить, у меня ничего нет. — На ставку я вам дам,— сказал Калиостро, вынимая два золотых. — Да наградит вас небо, сэр! — сказала Мэри, низко приседая, и вышла из комнаты. Калиостро долго стоял, задумавшись, наконец пробормотал: — Нет, я поступил правильно. Если бы я желал только проверки моих вычислений, кто бы мне помешал поставить самому на данные номера, но я знаю, что не следует обращать своих знаний на корыстные цели, я хотел сделать доброе дело этим беднякам. Мнимая мистрисс Скотт, не выходя еще из дома графа, записала на бумажке указанные ей графом нумера; вечером распили втроем со Скоттом и Вителлини дюжину портера и, убедившись, что 14-го ноября действительно выпал первый номер, 15-го уже поставили на 20-й. Успех превзошел их ожидания. 18-го уже все трое поставили свои деньги и выиграли целое состояние. Вителлини хотел хлопнуть себя по лбу, но, угодив по зеленому козырьку, тем не менее, воскликнул: — Ну, что? Не говорил я вам, что граф — философ? Кто же, кроме философа, удержался бы от лотереи, зная способ играть наверняка. — Тогда бы его заметили и выслали бы из Англии,— заметила Мэри Фрей. 439 — Она права! — добавил Скотт,— даже нам, друзья мои, благоразумнее играть по очереди, чтобы не возбудить подозрений. Сначала я, потом Мэри, потом мистер Вителлини. — Ловко придумано! Но как же мы будем играть, не зная нумеров? Скотт покосился на говорившую и спросил: — А ты думаешь, он больше не скажет? — Может сказать, может и нет. — А если его пригласить в долю? — Нет, на это он не пойдет! — заявил секретарь. В молчании некоторое время тянули портер, глядя на потрескивающий камин. — Мистрисс Скотт придется еще раз сходить и придумать новую историю,— посоветовал Вителлини. — Но раз он колдун, он узнает, что я вру. Итальянец вдруг загорячился и зачихал; прочихавшись, он начал совсем не так бурно, как можно было предположить по вступлению. — Он не узнает. Вы мне поверьте. Во всяком деле есть специальность. Он колдун по угадыванью лотерейных нумеров, но совсем дитя в смысле отгадыванья мыслей. Мое мненье, что разжалобить его можно. — Ну, хорошо, мистрисс Скотт пойдет, но с условием,— что вы выиграете, половина мне, моя же доля не делится. Графа не было дома, когда пришла Мэри Фрей. Лоренца, выйдя на голоса, остановилась было в дверях, но посетительница, быстро что-то сообразив, подошла сама к ней и представилась: — Мистрисс Мэри Скотт. — Вы к графу? Мэри вдруг заплакала. — Что вы, что вы, успокойтесь!.. Мистрисс Блевари, скорее соли, я боюсь, что синьора лишится чувств. Едва португалка скрылась, как Мэри Фрей заговорила торопливо: — Ваше сиятельство... я бедная женщина... у меня трое детей... мистер Скотт, мой муж, ужасный игрок и пьяница... я на улице... и трое малюток. Граф был так добр, что уже помогал мне, но этот игрок все отнял и пропил. Я боюсь даже... я так счастлива, что встретила вас... вы можете попросить за меня графа. Вы видите, как я мучаюсь... но я боюсь, что граф не будет великодушен во второй раз. О, какое несчастье! Если бы вы видели малюток, графиня! Мэри подняла глаза к небу и осталась так, будто в ней испортился механизм, и она не могла уже опустить глаза без механической помощи. Лоренца была очень взволнована. — Милая мистрисс, зачем вы так огорчились. Я уверена, что муж войдет в ваше положение и поможет вам, чем может. Я со своей стороны тоже готова... Лоренца стала искать кошелек, но Мэри остановила ее рукой и сказала: — Благодарю вас, но я хотела просить не денег. — Чего же? Мистрисс Скотт поднесла платок к глазам, и, вероятно, это было достаточной механической помощью, потому что, когда она опустила руку, ее взгляд был уже вполне нормален. — Чего же вам нужно? — переспросила Лоренца. — Нумер лотереи на седьмое декабря. Лоренца даже вскочила с ларя, на котором сидела (объяснение происходило в передней). — Какой нумер лотереи? Ведь это же ваш муж игрок, а не вы! 440 — Мне нужно знать, какой нумер выиграет седьмого декабря,— повторила Мэри монотонно и уныло. — И граф вам может это сказать? — Может, если захочет. Лоренца рассмеялась. — Право, вы принимаете мужа за ярмарочного шарлатана. — Ваш супруг, граф Калиостро — великий и мудрый человек! — ответила Мэри серьезно. — Может быть, но при чем тут лотерейные нумера? Зачем он будет их отгадывать? — Затем, чтобы помочь несчастным. Графиня принялась ходить по передней, нахмурившись и заложив за спину руки. Мало-помалу нахмурившееся было ее лицо прояснилось и сделалось почти веселым, когда она обратилась к мистрисс Скотт. — Хорошо. Я поговорю с мужем. Мэри бросилась целовать ей руки, как вдруг у входной двери раздался удар кольца. — Боже мой, это граф! Все погибло! — Идите скорее сюда, это выход прямо на двор. Приходите в восемь часов под окно, я дам сигнал! — поспела прошептать Лоренца, толкая гостью к стеклянной двери. Неизвестно, что говорила Лоренца с мужем, но, когда мистрисс Скотт вечером подошла к условленному окну, оно было темно, и только в лаборатории графа чуть светился красноватый огонь. Наконец, показался слабый • огонь свечи, рама полуоткрылась, к ногам Мэри упал сверток, и в снежной тишине раздалось: восемь. В свертке оказалась гинея, завернутая в бумажку, на которой было написано то же число 8. 8 Графиня выезжала с португалкой, главным образом, за покупками. Она покупала из любви покупать, ей нравилась почтительность приказчиков, светлые или полутемные лавки, загроможденные массою интересных, красивых и дорогих предметов, приходящие и уходящие покупательницы, шуршанье материй, разговоры и споры, толкотня, запах духов и легкая пыль над прилавками. Она смотрела на лавки, как на женский клуб, свела немало мимолетных знакомств и никогда не отказывалась выпить чашку чая в маленькой комнатке за лавкой, стоя. Однажды она встретилась с мистрисс Скотт. Лоренца ее узнала, а Мэри все время поводила глазами, будто ища кого-то и, увидя Лоренцу, успокоилась, однако, не подошла к ней, а, наклонившись над голубым кашемиром, стала тихонько говорить с приказчиком. Вскоре вошли Вителлини и косоглазый Скотт. Лоренца протеснилась к Мэри и заговорила весело: — Дорогая мистрисс, рада вас видеть! Я думала, что вы уехали! Помните, вы собирались сделать что-то в этом роде! Как ваш супруг, вы, кажется, были не очень довольны его образом жизни... Надеюсь, теперь все благополучно? Мэри печально ответила: — Благодарю вас, графиня. Теперь все более чем благополучно. Пусть небо наградит графа! Я была у него (не думайте, что я неблагодарна), но вас не было дома в то время. 441 - Он мне ничего не говорил. Жалко, что меня не было. Лоренца вынула табакерку и предложила мистрисс Скотт, но та живо возразила: Позвольте, я вас лучше угощу. Небывалый табак, он смочен в меду и продушен резедой, кроме того к нему подмешана китайская травка. — Не вредно ли? — спрашивала Лоренца, набивая маленькую ноздрю. Скотт и Вителлини были совсем рядом и кланялись ей. — Восхитительно! Никогда ничего подобного не нюхала. Синьора Блевари, попробуйте (вы позволите?), нужно дать и Психее. Лоренца смеялась и чихала, совала в нос португалке, которая, обороняясь и пятясь, наступила на моську. Приказчики улыбались и приостановили хлопать свертками материй, так как все покупательницы повернулись спиною к прилавку, наблюдая происходившую между Лоренцой и мистрисс Скотт сцену; местах в трех поднимался пар от чайных чашек, не видных в толпе. Благодарю вас,— сказала Лоренца, отдавая коробочку владелице. — Нет, нет, графиня, оставьте у себя. Это — слабое выражение моей благодарности. — Зачем, дорогая мистрисс? Конечно, табак восхитителен, но я даже не знаю, куда его пересыпать! Я не хочу мешать его с моим. Джо (обернулась она к лавочному мальчику в длинном зеленом фартуке)! Нет ли у вас пустой табакерки? — Я не позволю! — вступилась Мэри,— вы примете от меня этот маленький подарок не иначе, как с коробочкой: она не слишком плоха! Табакерка была золотая с эмалированною крышкою, где был изображен охотник, целящийся в утку и не замечающий, как из реки вылезает осторожно испуганная купальщица. Посмотрев, Лоренца сказала задумчиво: - Табакерка очень хороша, но я не могу ее принять, она слишком дорога, )раф будет недоволен. Почему? Почему? Граф не будет вмешиваться в маленькие женские любезности, поверьте. Если вы ко мне расположены хоть немного, вы сохраните эту безделку. Я ее не покупала, это досталось мне от покойной тетушки. Не пренебрегайте мною, умоляю вас. Я смотрю на вас, как на благодетельницу, я встану на колени и не подымусь, пока вы не согласитесь исполнить мою просьбу. Мэри говорила почти с неприличной страстностью; в толпе перешептывались, пожимали плечами, рассматривали через плечо графини табакерку; кто-то, поднявшись на цыпочки, пролил чай на Психею, которая зачихала; становилось неловко и комично. Лоренца все стояла, вертя коробочку в руках. — Нет, мне не следует этого делать! — проговорила она. Мэри с шумом бросилась на колени, свалив платьем с ног какого-то карапуза, приведенного бабушкой, который тотчас заревел и не покатился только потому, что вокруг было слишком много ног. — Графиня, я вас умоляю. — Встаньте, встаньте, дорогая мистрисс! Я беру ваш подарок, благодарю вас. Мэри вскочила еще быстрее, чем опустилась, и стала с жаром целовать Лоренцу. Дамы, видя представление оконченным, повернулись снова к при-1 лавкам, зашуршали шелка, сукна и кашемиры; ребенок успокоился, и Психей перестала чихать. ' Калиостро был очень недоволен этой историей, которую Лоренца рассказала ему вечером, но он был рассержен окончательно, когда оказалось, что в та-1'; бакерке двойное дно, и в тайном помещении находилось ожерелье значителен ной ценности и золотой футлярчик, где вместо зубочисток были вложен№ 442 свернутые банковые билеты. Он раскричался на графиню, будто она была виновата, говорил, что знает эти штучки,— мошенники хотят подкупить Лоренцу, а потом опять вымогать у него предсказанья. Лоренца, которая уже надела ожерелье и разглаживала на столе рукою свернувшиеся билеты, заметила спокойно: — Неизвестно еще, будут они к вам обращаться или нет. От вас зависит не давать им больше указаний. А если они — мошенники, так им и нужно. Эти деньги мои, и никуда я их отсылать не буду. Я была глупа, что призналась вам во всем. Я вас не спрашиваю, откуда у вас деньги, когда вы их не зарабатываете, и вам нет дела до моих денег. — Лоренца! — возвысил голос граф. — Ну, что ж? Я знаю, что я Лоренца! — Как вы говорите со мною? — Попросту. Я еще раз скажу, что денег я -отсылать не буду. — Из этого могут произойти немалые бедствия. Графиня пожала плечами. — Вы можете ошибаться, Александр. Если бы вы никогда не ошибались, вы видели бы, с кем имеете дело, и не водились бы со всякою дрянью. Помолчав, Калиостро промолвил, будто про себя: — Пусть все совершается, что предназначено: может быть, так будет лучше! Вероятно, Лоренца не слышала, что говорил муж, потому что, помолчав, заметила только: — А может быть, мы ошибаемся, и мистрисс Скотт вовсе не мошенница. С вашей помощью она выиграла много денег и захотела в моем лице вас отблагодарить. Нужно отдать ей справедливость, она сделала это очень деликатно. И я почему-то уверена, что она больше не будет к вам обращаться за отгадываньем лотерейных нумеров. — Дай Бог, но для большей верности мы переменим квартиру, чтобы меня не так скоро отыскали. 9 И граф, и графиня оказались правы: супруги Скотт не спрашивали больше лотерейных нумеров, но, конечно, очень подходили под определение мошенники. В начале 1777 года Калиостро переехал на другую квартиру, как раз попав в тот дом, где верхнее жилье снимала Мэри, но последняя только раскланивалась при встречах, не делая попыток вытянуть у графа деньги и не стараясь сблизиться с Лоренцой. Ее вид заставлял подозревать какой-то план, который и не замедлил обнаружиться. Может быть, граф и подозревал его, и имел предчувствия, но 7-го февраля его очень удивил вечерний визит судебного пристава и шести полицейских, явившихся, чтобы арестовать его за долг Мэри Фрей в размере двухсот фунтов стерлингов. Калиостро ответил, что он не знает никакой Мэри Фрей, не подозревая, что мисс Мэри Фрей и мистрисс Скотт — одно и то же лицо, и что он никому ничего не должен, но ему показали бумагу, где его долг подтверждается клятвенными заявлениями самой мисс Фрей и двух свидетелей. Калиостро пожал плечами и хотел было уже идти за сбирами, как вдруг в соседней комнате послышался шум и звук ломаемой мебели. Быстро отворив двери, он увидел, что двое людей старались открыть стенной шкап, где хранились его рукописи и разные мелкие, необходимые для опытов, вещи, меж 443 тем как разбросанные бумаги, вскрытое бюро и вообще полный беспорядок ясно показывали, что злодеи определенно чего-то ищут, пренебрегая ценностями и деньгами, которые лежали нетронутыми. — Арестуйте взломщиков вместе со мною! — закричал граф, обращаясь к полицейским,— какого еще надо доказательства их преступленья?! — Мы действуем на основании закона! — отвечал один из них, косоглазый, которого Калиостро где-то видел. — Они действуют на основании закона! — как эхо повторили полицейские. Граф яро оглянулся, но сдержался, только, скомкав платок, бросил его в стену и презрительно воскликнул: — Закон! Потом прибавил насмешливо: — Для вас будет совершенно бесполезно то, чего вы ищете, как греческая грамматика водовозу. — А разве граф знает, что мы ищем? — обратился к нему косой. Калиостро не ответил на вопрос, но, выходя из дома, остановился и произнес торжественно: — Вы думаете, мне трудно было бы освободиться от вас сейчас же и всем доказать свою невинность? Но еще не пришло время. Пусть совершается правосудие, чтобы обратившие на меня его меч от него же погибли! Мистер Скотт (теперь Калиостро точно узнал его) ответил: — К сожалению, английское правосудие, как и всякое, имеет не только глаза завязанными, но и уши заткнутыми, так что ни прекрасные речи, ни важные мины на него не действуют. Оно только взвешивает, а иногда и вешает. Но граф сам был похож на Фемиду: ничего не слыша и даже, кажется, не видя, он шлепал по грязи между полицейскими, изредка взглядывая на пасмурное лондонское небо. Действительно, сворованная мистером Скоттом книга, где были записаны изыскания графа о лотерейных билетах, и коробочка с красным порошком оказались совершенно не нужными. А между тем вся история была затеяна именно для того, чтобы добыть этот манускрипт, с помощью которого, по уверению Вителлини, и без Калиостро можно было угадывать номера, и красный порошок, необходимый для обращения любого металла в золото. Мошенники воспользовались английским законом, по которому кредитору, подтвердившему под присягой и нашедшему двух клятвенных свидетелей, что такой-то ему должен, давалось право подвергнуть аресту должника. Надеясь во время суматохи выкрасть нужное им, Скотт сам отправился вместе с полицейскими, часть которых была с ними в доле. Вителлини долго рассматривал рукопись со всех сторон, наконец объявил, что часть ее написана по-еврейски. Привлеченный по этому случаю к делу мистер Симоне, оптик, сказал, что книга написана по-арабски. Не имея возможности найти араба, Скотт посоветовал Вителлини почитать ее, перевернувши зеленый козырек задом наперед, лишил его участья в будущем барыше, а сам подал еще две жалобы на графа, обвиняя его в вымогательстве и кол* довстве. Английское правосудие длилось почти год, пока не обнаружилась истина, и граф Калиостро не был оправдан. Даже поручители от него отказались и, похитив из места его жительства, перевезли в Кингсбенгеву тюрьму. То его отпускали на поруки, то сажали в темницу, то разлучали с Лоренцой, то вновь соединяли, но граф хотел, чтобы все шло чисто юридическим путем, и только в декабре 1777-го года Калиостро, оправданный, реабилитированный, поки-1 нул Лондон, потеряв за время суда три с половиной тысячи гиней. Оправда 444 лись и слова графа относительно меча правосудия. Из четырнадцати главных его обвинителей и судебных врагов в течение года десять умерло, не будучи ни старыми, ни особенно болезненными, и только четверо остались в живых, завидуя мертвым: прокуроры Райнольс и Айлет, выставленные к позорному столбу за лжесвидетельство, судебный пристав Саундерс, заключенный в тюрьму, и, наконец, мистер Скотт, скрывшийся в глубь Шотландии, где, без друзей, без крова, он влачил свое существование, с ненавистью видя богатство и благосостояние других. И Мэри Фрей с чистыми глазами, и старый Вителлини с зеленым козырьком, и добрая синьора Блевари — все, все ушли в ту страну, где нет ни лотерей, ни табакерок, ни судов, кроме нелицемерного Божьего суда. КНИГА ВТОРАЯ 1 После Лондона Калиостро больше года провел в странствиях, хотя и вся его жизнь со времени отъезда из Рима — не что иное, как странствие, не только в том смысле, что всякий рожденный человек есть путник на земле, но и в смысле самого обыкновенного кочевания с места на место. Пробыв некоторое время в Брюсселе, где он несколько поправил свои расстроенные денежные дела, отчасти получив субсидии от друзей, отчасти увеличивая бриллианты, граф посетил Голландию, Льеж и многие города Германии. Будучи посвященным масоном, он повсюду встречал сердечный привет у братьев-каменщиков и вступил в голландскую ложу, называемую большою, и в льежскую Совершенного равенства. Везде он высказывал свои убеждения относительно доктрины и ритуала, изложенные им впоследствии под названием Египетского посвящения, советовал остерегаться суеверия и политики и старался уничтожить влияние португальца Хименеса и английского раввина Фалька. А Фальк был не последний чародей: это он дал герцогу Орлеанскому талисман, разбить который впоследствии удалось только молитве г-жи de la Croix. Тогда Филипп Эгалите побледнел в конвенте и лишился чувств. Так как часто не только свою миссию, но и происхождение, и имя граф Калиостро скрывал, то в некоторых местах его принимали недоверчиво и совсем не за того, кем он был. Так, например, в Кенигсберге барон Корф счел его за подосланного иезуита и так возбудил против него все общество, что граф принужден был покинуть город. Говорили, будто он — С.-Жермэн, чего он не опровергал; сам же себя он именовал иногда графом Фениксом и графом Гара, будто умышленно усиливая мрак и путаницу вокруг своей личности. В самом конце февраля 1779 года граф и Лоренца прибыли в курляндский город Митаву и остановились в гостинице на базарной площади. Они приехали около полудня, и Калиостро решил отдохнуть раньше, чем идти к Медем, к которым у него было рекомендательное письмо. Были уже сумерки, и растаявшая за день земля снова замерзла. Со двора, через который нужно было проходить в дом г-жи Медем, доносились детский крик и громкие взрывы смеха. Калиостро обернулся и увидел невысокую ледяную горку, с которой на широких саночках катались трое малюток, четверо или пятеро остальных 445 прыгало и смеялось на деревянной верхушке горы, тормоша высокую девушку лет восемнадцати в меховой шапке с наушниками и с большой полосатой муфтой. Лицо ее, круглое и румяное, освещенное последним отблеском зари и снега и оживляемое детским весельем, казалось почти сияющим. Короткая полудетская юбка позволяла видеть маленькие ноги, обутые в высокие валеные сапожки, отороченные мехом. Она смеялась и бросала вслед катившимся куски скатанного снега. — Лотта, Лотта, катись за нами! — кричали ей снизу. — На чем я покачусь? На своей шубке? Возвращайтесь скорее с санками. Потом, подобравши юбку, она стала усаживаться в широкие, но все же слишком тесные для взрослого человека, санки к общему веселью детей. — Ну, кто со мною? - Я! я! И я! И я, Лотхен, и я! — Ну, вались все кучей! И она сгребла действительно смеющейся и визжавшей кучей всех желающих. Санки тронулись. От неправильной тяжести свернули в сугроб, опрокинулись, и все пассажиры рассыпались и покатились уже самостоятельно, без санок, в разные стороны, теряя шапки, рукавички, мелькая ногами в теплых пестрых чулках, крича от испуга и восторга. Сама Шарлотта долго не могла встать от смеха. Наконец ее подняли общими усилиями, и она, отряхнувшись от снега, легкой походкой в кругу детей отправилась к дому. Калиостро, сняв шапку, спросил: Как пройти к г-ну Медем? Девушка остановилась в некотором изумленьи. Вы к папе? - Я к графу Медем, я не знаю, батюшка ли он вам. - Да. Это мой отец. У меня еще есть дядя, тоже Медем... Я сейчас вас проведу. Подождите, дети, не ходите за мною и поклонитесь господину. - Не беспокойтесь, я сам дойду, вы мне только укажите вход. Я не хочу мешать вашим развлечениям. Девушка покраснела. — Вы давно смотрите, как мы дурачимся? - Довольно. - Вы наверное подумали: какая глупая девушка, уже взрослая и возится с ребятами. Я люблю детей. - Это делает честь вашему доброму сердцу. — Ах, Лотта такая добрая, такая добрая! — Сестрица совсем как ангел! — Тише, дети, тише! - Это ваши братья и сестры? — спросил граф. — Не все. - Нет, все, ты всем сестрица, всем! — Видите, как вас любят. Шарлотта стояла, опершись рукою на голову самого маленького, и, улы"- баясь, ответила: — Вы их простите, сударь, они маленькие дикари и говорят без прикрас. И еще простите, что случайно вам пришлось попасть в такое шумное общество. — Мне случай дал возможность быть свидетелем очаровательной сцены. — Влагодарю вас! — ответила девушка, приседая, потом, указав графу подъезд и подождав несколько секунд, вдруг спросила вдогонку: , *, - Вы не из Берлина, сударь? , / — Моя последняя остановка была в Кенигсберге, но я был и в Берлине. 446 — Вы граф Калиостро? — Да, это я. — Вас ждут. Граф поклонился и продолжал идти к высокому крыльцу. Если вообще Калиостро ждали в семействе Медем, то в данный вечер, казалось, никто не был приготовлен к его появленью. Два брата Медем, нотариус Гинц и г-жа Кайзерлинг спокойно играли в карты при свечах и со спущенными шторами. Графиня Медем, г-жа Бирен и молодая г-жа Гратгауз рядом вязали за круглым столом; в соседней комнате кто-то играл на фортепиано; при каждом громком пассаже собачка поднимала голову и ворчала, а г-жа Кайзерлинг, не отрываясь от карт, кричала: — Тихо, Фрид! Это советник Швандер играет Гайдна. Все в порядке. Через три комнаты служанка резала хлеб и расставляла тарелки; парень с фонарем стоял у порога, принеся молоко с погреба, и говорил о погоде. Все было в порядке, все было как всегда в этот мирный митавский вечер. Приезд незнакомого человека нарушил спокойствие ужина. Прочитав переданное ему письмо, Медем поцеловался с графом и, показав на него рукою своим семейным, произнес: — Это он. Когда дошла очередь пожать руку Калиостро до советника Швандера, последний, посмотрев на гостя поверх очков, спросил: — Не граф ли Феникс вы в одно! и то же время? — Да, я иногда называюсь и этим именем, когда нужно соблюдать особенную тайну. Я думаю, что это не меняет дела. — О, конечно! Нам писал о вас майор Корф. — Из Кенигсберга? — Вы угадали. Калиостро нахмурился. Г-жа Кайзерлинг, складывая и раскладывая карты, которые она держала в руке, заметила про себя: — Советник верен себе, как часы! Калиостро сдержанно, словно с неохотой, произнес: — Г-н Корф прекрасный человек, насколько я могу судить... — Прекрасный, вполне достойный! — с удареньем подтвердил Швандер.— Но иногда легкомысленно судит о некоторых вещах и людях, которые вполне заслуживают более серьезного и осмотрительного отношения к ним! — Вы отлично говорите, но я думаю, что в вещах важных именно эта-то осмотрительность и руководит всегда майором. Граф очевидно начинал приходить в волненье и даже некоторый гнев. Осмотревшись, он говорит: — Меня удивляет ваше недоверие, господа. Когда я снабжен такими письмами от обществ... — Вы их показывали и в Кенигсберге? — Конечно! — И, однако, они не убедили майора! Калиостро только мигнул глазами и продолжал: — Я приезжаю в дикую и варварскую страну... — Позвольте, господин гость! Не следует порочить тех людей, которые оказывают вам гостеприимство. Мы вовсе не так дики, как вам угодно думать: у нас есть посвященные и общество; кроме того, почтенный доктор Штарк уже давно преподает нам церемониальную магию. 447 — Церемониальная магия! — нетерпеливо воскликнул граф и обернулся. На пороге стояла Анна Шарлотта Медем, окруженная теми же детьми. Калиостро быстро подошел к ним. — Тут есть какой-нибудь ребенок нездешний? — Как нездешний? — спросила Шарлотта,— они все из Митавы. — Я хотел сказать, не из этого дома. — Вот маленький Оскар Ховен, ему давно пора домой! — ответила девушка, выдвигая вперед мальчика лет шести. — Нет! — проговорил тот, упираясь. — Как, ты не Оскар Ховен? — Не надо домой! — Пусть он останется на полчаса! — сказал Калиостро и затем продолжал властно, будто отдавая приказание: — остальные дети пусть удалятся. Пошлите письмо к г-же Ховен, пусть узнают, что она делала в семь часов, подробно и точно. Здесь все свои? Медем молча наклонил голову в знак утверждения. Заперев двери, Калиостро положил руки на голову маленького Оскара и поднял глаза к небу, словно в мысленной молитве. Затем произнес странным голосом, совсем не тем, что говорил до сих пор: — Дитя мое, вот книжка с картинками, ты увидишь там маму. Говори все, что заметишь. При этом он обе руки сложил тетрадкой и поместил их ладонями к глазам малютки. Тот вздыхал и молчал, его лоб покрылся испариной. Было так тихо, что было слышно, как потрескивают восковые свечи на карточном столе и тихонько ворочается собака. — Говори! — повторил Калиостро еле слышно. — Мама... мама шьет, и сестрица Труда шьет. Мама уходит, кладет шитье, подвигает скамеечку под диван... сестрица одна... аи, аи! Что это с сестрицей? Как она побледнела... держит руку у сердца. Вот опять мама, она целует Труду, помогает ей встать... А вот пришел Фридрих... он в шапке... кладет ее на сундук... обнимает маму... Труда улыбается... Фридрих очень красный... Ребенок умолк. Все оставались неподвижно на местах, часы тикали. Лицо мальчика перестало быть напряженным, и он заснул спокойно. В двери постучали. В письме г-жи Ховен было написано: В семь часов я шила с Гертрудой, потом вышла по хозяйству. Вернувшись в комнату, я увидела, что с дочерью сердечный припадок, она была страшно бледна и рукою держалась за сердце. Я очень испугалась, стала ее целовать, стараясь перевести в спальню. Тут совершенно неожиданно для нас вошел Фридрих, который вернулся из имения раньше срока и которого мы считали за десять верст от Митавы. Дочери 1 стало легче, так что она даже стала улыбаться. Тут пришел ваш посланный, и вот я нишу. Медем читал письмо вслух. Не успел он его окончить, как Шарлотта через всю комнату бросилась к Калиостро, смеясь и плача стала целовать ему руки и колени, восклицая словно исступленная: — Дождались, дождались! О, учитель! Какой счастливый день! — Милое дитя! — нежно сказал Калиостро, целуя Шарлотту в лоб и под-| нимая ее с пола. Граф Медем почтительно подошел к Калиостро и сказал, наклоняя голову: — Учитель, простите ли вы нашу недоверчивость, наше сомнение? " Поверьте, только желание искреннего рассмотрения и добросовестность за-| ставили нас не сразу раскрыть сердца. Дни лукавы, а врагов у братьей немало. 448 Порыв Шарлотты никого, по-видимому, не удивил. Она была известна как девушка экзальтированная, порывистая и переменчивая. Обладая острым, слегка насмешливым умом, прекрасным и благородным сердцем, детским и мечтательным характером, она пользовалась большим влиянием не только в семейном кругу и у митавских масонов, но у многих людей, даже мало ее знавших, так что ее мнения и поступки иногда служили совершенно неожиданными примерами. Но в кружке Медемов перемены настроений непостоянной Шарлотты действовали, может быть, более, чем следовало, и отражались неизменно как давление атмосферы на барометр, так что Калиостро даже сам не предполагал, какую одержал победу, покорив сердце девушки. Кроме того, имея через отца большие связи, Анна Шарлотта их энергично поддерживала, будучи яростной корреспонденткой, и, сидя в Митаве, имела новости, привязанности, поручения, дела, безделие, сведения о книгах, автографы знаменитостей почти из всех городов Германии, России, Польши, Франции и Англии. Она знала почти все европейские языки и была хорошей музыкантшей, играя на фортепьяно, скрипке и арфе и обладая приятным, несколько сухим голосом. На следующее утро Лоренце сделали визит Шарлотта с матерью, ее тетка, г-жа Кайзерлинг и другие дамы их кружка, а скоро граф и графиня переселились к Медемам, чтобы Калиостро удобнее было наставлять своих новых учеников. Пошли весенние дожди, не позволяя часто выходить из дому. Калиостро был всецело занят устройством новой ложи, и даже часть дома Медемов переделывали специально, чтобы можно было собираться и делать опыты ясновидения, точно следуя указаниям нового учителя. Лоренца несколько скучала, хотя и подружилась с Шарлоттой. Но идеалистическая экзальтированность девицы Медем не очень нравилась итальянке и была ей даже непонятна, так что графиня чаще проводила вечера за картами с пожилыми дамами. Это было уже в начале апреля. Граф пошел погулять по уединенной дороге, редко обсаженной березами и ведущей к кладбищу. На середине пути было выстроено довольно неуклюжее круглое сооружение с тремя окнами, называвшееся кладбищенской беседкой, туда никто не заходил, так как оно стояло в стороне и казалось мало привлекательным с виду. Сюда-то и зашел Калиостро не столько отдохнуть, сколько для того, чтобы остановить быстро бегущие мысли, которые рисовали уже ему Петербург, куда он намеревался отправиться, двор, северную Семирамиду, будущую свою славу, влияние и новые путешествия, новые успехи, новые ученики. Калиостро отгонял эти мысли, но, когда случалось ему быстро ходить, особенно одному, всегда эти картины, эти мечты приходили ему в голову. На этот раз графу показалось, что его место уже занято, так как из беседки раздавались голоса, но оказалось, что внутри никого не было. Калиостро заглянул в окно; оказалось, что по другую сторону здания, где был пустырь, находилась скамейка, где теперь сидело двое молодых людей, одного из которых граф сейчас же узнал за брата Анны Шарлотты, молодого Амедея Медем, другой ему был неизвестен. Они продолжали разговор громко, очевидно не думая, что их кто-нибудь услышит, к тому же зная, что место очень пустынно. — Я так измучился в разлуке! — говорил тот, кого граф не знал,— я считал не только дни, часы там, вдалеке от всех вас, от тебя, от ненаглядной Шарлотты... Помнит ли она обо мне? — Она тебя любит по-прежнему... но теперь... отец ведь запретил говорить о тебе после того, как ты поссорился со своим батюшкой... 15 М Кузмин 449 — С тех пор, как разнесся слух, что отец лишил меня наследства и выгнал из дома? — Зачем так горько говорить? Конечно, отец, желая сделать свою дочь счастливой, не может опираться на одни твои чувства. — А и на капитал? — Не на капитал, а на твое положение и доброе имя. Сестра и сама могла бы всем пренебречь, если бы... — Если бы меня любила? — Она тебя любит, Петр. Ты не можешь ничего сказать против этого. Это верно. Но она не хотела огорчать отца. Вообще здесь все против тебя очень восстановлены. — И это из-за детской шалости! — Из-за детской шалости! Молодые люди помолчали. Потом Амедей спросил: — Как ты вернулся? Ты помирился с бароном, или этот приезд навлечет на тебя еще больший гнев? Слышно было, что тот только вздохнул. — Что же, Петр, ты не отвечаешь, или ты уже не считаешь меня своим другом? — Я не изменился, я все тот же Петр Бирен, но я никому бы не посоветовал уезжать на полгода; самые крепкие, самые священные привязанности не выдерживают такого срока. О, Лотта! — Я тебя уверяю, что сестра моя любит тебя по-прежнему. И вот что я предложу тебе! Если ты явился тайком и не хочешь, чтобы тебя видели, поселись в моей рабочей комнате, туда никто не ходит, а обед я тебе буду носить, как тюремщик. Может быть я даже намекну Лотте и устрою вам маленькое свидание. — Амедей, ты настоящий друг! — А ты не верил этому? Но пойдем. Становится темно. Но все-таки в Митаве трудно прожить инкогнито... Действительно, становилось темно, в зеленоватом небе засветились звезды, и едва можно было различить лужи на дороге. Калиостро, подождав, когда уйдут друзья, стал уходить тоже, как вдруг ему показалось, что по дороге мелькнула серая тень. Будучи полон только что слышанного разговора, граф крикнул в сумерки: — Шарлотта! Анна Шарлотта! Тень остановилась. Калиостро быстро по лужам подошел к ней; действительно, это была сестра Амедея. Она была в сером плаще и вся дрожала. — Отчего вы здесь, дитя мое, и в такой час? Желая преодолеть волнение, она ответила, стуча зубами: — Я могла бы задать тот же самый вопрос вам, граф. — Мне никто не может задавать вопросов. Но вы вся дрожите, вам холодно... Куда вы идете? — Туда! — ответила девушка тоскливо, протягивая руку вперед. — На кладбище? Шарлотта кивнула головою. — Зачем? Что за безумие! — К брату. — К вашему брату Амедею? — Нет, к моему брату Ульриху! Она отвечала монотонно и уныло, вроде ясновидящей, была совершенно непохожа на ту Лотту, что каталась с горы в детской куче, но Калиостро, 450 успевший несколько привыкнуть к характеру Анны Шарлотты, уже не удивился этим переменам. Между тем девушка продолжала: — Мой брат Ульрих скончался прошлый год... О, ни одна душа не была мне так близка, как его! Она и после смерти имеет постоянные сношения со мною. Я слышу его голос... чувствую его мысли, желания!.. Это странное и сладкое блаженство. Учитель, не препятствуйте мне. Она продолжала дрожать и, казалось, сию минуту могла упасть. Калиостро взял ее за руку. — Разве ваш брат здесь похоронен? — Нет, он похоронен в Страсбурге, но он любил это место, и его душа охотно сюда прилетает. — Успокойтесь! Она уже здесь. Вы слышите? Выплыла неполная и бледная луна, осветив лужи и колонны беседки; тихий ветер качнул прутья берез. Шарлотта закрыла глаза и склонилась на плечо Калиостро. — Да, я слышу, я чувствую! Как хорошо! — шептала она. Граф повел ее домой, закрыв от сырости полой своего плаща и поддерживая одной рукою. Она едва передвигала ноги и улыбалась, как больная. Тени от голых деревьев смутным рисунком бродили по лицу и фигуре идущих. — Учитель, не оставляйте меня! — сказала Шарлотта. Калиостро, помолчав, ответил: — Скорее вы меня оставите, дитя мое, чем я вас покину. — Я вас оставлю? Это может случиться, если вы оставите сами себя! — с жаром прошептала Шарлотта и снова склонилась на его плечо. Старуха Медем видимо была расстроена и невнимательно слушала Шарлотту. Та сидела на низеньком табурете и пела, аккомпанируя себе на арфе. Казалось, девушка похудела, хотя лицо ее не было меланхолическим, а освещалось скрытой, чуть теплившейся надеждой. Последние дни Анна Шарлотта была особенно неровна, то молча сидя часами, то вдруг прорываясь какой-то буйной радостью. Сегодня был день тихой, элегической грусти. И романс, который она пела, подходил к ее настроению. В нем говорилось о разлученных влюбленных, которые одиноко поверяют свои жалобы, одна — лесным деревьям, другой — морским волнам, и арфа передавала то влюбленные стоны, то шум дубравы, то морской тихий прибой. Окончив песню, девушка не поднималась, а рассеянно перебирала струны, словно не желая, чтобы звуки улетели бесследно. — Чьи это слова, Лотта? Я что-то позабыла. — Чьи это слова? — задумчиво повторила Шарлотта и поправила волосы. — Да. Ты сама верно не знаешь. — Нет, я знаю очень хорошо. — Чьи же? Шарлотта улыбнулась. — Имени этого поэта я не могу произносить в вашем доме. — Что за странное выражение в вашем доме? Разве дом твоих родитеяей, вместе с тем, не твой дом, дитя мое? — Конечно, так, но не я устанавливаю в нем разные правила и запрещешя, я подчиняюсь и нисколько не выражаю неудовольствия. — Можно подумать, что ты в тюрьме. — Никто этого не подумает, милая мама, и я не думаю. 5* 451 Мать подошла к Шарлотте, все продолжавшей сидеть на табуретке, и прижала голову к своей груди. — Любишь? — спросила она, помолчав. Девушка ответила, слегка усмехаясь: — Ты видишь, я благоразумна и скрываю довольно хорошо свои чувства. Я не настолько люблю того, кого нельзя здесь называть, чтобы из-за этой привязанности забыть все, но я ни за кого не пойду замуж, кроме как за него. Я думаю, что я этим никому не причиняю огорчения. — Бедная Лотта! — проговорила г-жа Модем и задумалась. — Но, мама, что с тобою? Ты сама чем-то расстроена. — Нет, ничего! — Ну, как же ничего! Я вижу, чувствую. Ты не сможешь обмануть моего сердца. Скажи, дорогая, скажи, как я тебе сказала. Г-жа Медем вздохнула и тихо ответила. — Очень горестно ошибаться в людях, встречать вместо дружеского участия черствый педантизм. Особенно в тех людях, к которым идешь с открытым сердцем... Не зная, к чему ведет свою речь старая дама, Шарлотта глядела вопросительно и молчала, ожидая продолжения. — У меня случились маленькие денежные затруднения, которые мне не хотелось доводить до сведения мужа и твоего дяди. Собственно говоря, это дело, подробности которого тебе нет необходимости знать, меня не очень огорчает. Меня огорчило совсем другое обстоятельство, имеющее впрочем касательство к этому делу... Я обратилась к графу... — К графу Калиостро? — спросила дочь, нахмурившись. — Да, к графу Калиостро, нашему учителю и другу. — Простите, мама, что я вас перебиваю... Но что вам нужно было, деньги? — Если хочешь, деньги, притом такие, о которых никто бы не знал. Я попросила графа прийти мне на помощь и употребить свои знания в алхимии и свой опыт в увеличивании брильянтов. — Но, мама! — воскликнула с упреком младшая Медем и даже слегка отстранилась от матери. — Что мама? Он сделал бы доброе дело и поступил бы дружески по отношению к нашему семейству. Доктор Штарк, несомненно, это бы сделал. Шарлотта молчала, крайне взволнованная; наконец беззвучно спросила: — И что же граф? — Отказал... наотрез отказал. Сказал, что это все временные заботы (будто я не знаю, что это затрудненье временное! Но я не святая!), что знанье преследует другие цели, целую кучу вещей! Был надменен и неприятен. Боюсь, что наша дружба его портит. Старуха хлопнула табакеркой и недовольно умолкла. Молчала и Шарлотта, лицо ее сияло, из глаз текли слезы. Наконец она сползла к коленям матери и заговорила восторженным голосом: — Он отказался, благодаренье Небу! Он отказался, а ты так просила! Милый граф, дорогой учитель, вы выдержали большое испытанье! Мама, мама, не огорчайтесь, вы были только орудием в Божьих руках. А затруднения, они минуют! Бог пошлет своего слугу, может быть, он уже на пороге, чтобы избавить нас, слабых, и от этих мелких забот! Она целовала и гладила старую даму, как вдруг, взглянув в зеркало, вскрикнула и вскочила: — Граф, и с ним... и с ним барон Петр фон Бирен! — Шарлотта! — строго начала г-жа Медем. 452 — Раз он идет под руку с графом Калиостро, значит можно произносить его имя: Петр фон Бирен, Петр фон Бирен! Возлюбленный мой. И девушка спрятала свое пылающее лицо на груди г-жи Медем, которая, выпрямившись и насторожившись, смотрела на двери. На пороге, улыбаясь, показался граф под руку с высоким молодым человеком с маленькой головой, прямым носом и выдающимся подбородком. Он то краснел, то бледнел, вертел в слишком длинных руках треуголку, вообще казалось, что Калиостро насильно тащит упирающегося юношу. Не дав времени заговорить г-же Медем, граф быстро и громко начал: — Анна Шарлотта права: имя этого молодого человека может звучать в этом доме как имя всякого благородного и честного человека. Г-жа Медем, барон Петр фон Бирен является как ответ на ваше желание. Он помирился со своим отцом, со своей совестью и восстановляется во всех своих правах. Только черствые сердца могут помнить прошлое, заглаженное раскаяньем и добродетелью, зло. Примите юношу из моих рук. Еще прибавлю: Петр Бирен любит вашу дочь и она — его. Не следует тушить чистого пламени их сердец, чтобы их души, ожесточившись, не загорелись тусклым огнем страсти. Г-жа Медем, я обращаюсь к вам, как к матери, как к благородной и великодушной женщине, как к ученице — взгляните на них! У вас доброе сердце. Благословите их. Убедить вашего супруга берусь я. Г-жа Медем долго молчала, смотря то на пришедших, то на застывшую на ее груди Шарлотту, наконец сказала: — Добро пожаловать, молодой друг. Калиостро зааплодировал, проворчав: Браво свату, и толкал барона, чтобы тот скорее целовал руку у будущей тещи, как вдруг Шарлотта, подняв свое заплаканное и смеющееся лицо, бросилась через всю комнату не к Бирену, а к арфе, быстро опустилась на табурет, рванула струны и, закинув голову, запела полным голосом, на этот раз не казавшимся даже сухим: Творца прославим' Он велик! Любовь Он и благоволенье. Святим в сердцах Господень лик, Любви небесной отраженье. Г-жа Медем стояла растроганная, прижав платок к глазам, опираясь, с одной стороны, на во весь рот улыбавшегося графа, с другой — на барона фон Бирена, не отводившего воспаленных и восторженных глаз с закинутой головы певицы. На пороге показался г. Медем, увидя группу, остановился, приложив палец к губам, будто прося не прерывать музыки, так как он все понял и на все согласился. Деревья уже покрылись зеленым пухом, дороги просохли, запели птицы, пастухи уже недели две выгоняли стада в поле; граф устроил особенную ножу, посвятив все семейство Медем, их родственников, семейство Ховен, зоветника Швандера, нотариуса Гинца, доктора Либе и даже кенигсбергзкого майора Корфа, бывшего гонителя Калиостро, теперь приехавшего в Митаву и сделавшегося одним из самых ревностных учеников нового учигеля. Граф делал последние наставления и проводил последние дни в кругу 453 друзей, собираясь вскоре отправиться в Петербург. Предстоящее путешествие не очень нравилось митавцам, рассчитывавшим, что Калиостро надолго, если не навсегда, останется в их городе, но наставник понимал, что его деятельность не может ограничиться Курляндией и что, несмотря на крепкие сердечные привязанности, путь его лежит все дальше и дальше. Семейство Медем считало его вполне за своего человека, особенно Анна Шарлотта и ее жених, видевшие в Калиостро благодетеля и виновника их счастья. Они мечтали, что он отложит свой отъезд до дня их свадьбы, но Шарлотта не просила об этом, зная, что дела более важные, чем ее личная судьба, занимают графа, и втайне надеясь, что к концу мая он вернется в Митаву. Сам Калиостро был озабочен и несколько рассеян: часто во время бесед он умолкал, все молча ждали его слова, через минуту он проводил рукою по глазам, извинялся и продолжал свою речь усталым, разбитым голосом. 13 мая было назначено последнее собрание. Лоренца уже уложила сундуки и баулы, потому что на раннее утро были заказаны лошади. Все были печальны и нервны, как перед отъездом. По обыкновению, в комнату, где стоял стол с графином чистой воды, заперли голубя (на этот раз маленького Оскара Ховена, как и в день приезда Калиостро) и, прочитав молитвы, сначала спрашивали у него, видит ли он, что делается в зале, чтобы знать, готов ли он принять видения. По знаку Калиостро Шарлотта опустилась перед ним на колени, держа в руках карманные часики. Сам граф стоял у двери в маленькую комнату, чтобы лучше слышать ответы голубя. — Видишь ли ты нас? — спрашивает граф. — Вижу! — раздается из-за двери. — Что делает Анна Шарлотта? — Стоит перед тобой на коленях, в руках у нее часы, на часах десять часов. Все это вполне соответствовало происходившему. — Что ты еще видишь? За дверями было тихо. — Что ты еще видишь? Опять не было ответа. Все молчали и напряженно ждали. Шарлотта так и осталась, не вставая с колен. Вдруг в голубиной комнате нежно и внятно прозвучал поцелуй. — О, небо! -•- прошептала Шарлотта. Повременив, Калиостро снова спросил: — Что ты видишь? — Духа, он в белой одежде, на ней кровавый крест. — Какое у него лицо, милостивое или гневное? — Я не вижу, он закрыл лицо руками. — Спроси об имени. — Он молчит. — Спроси еще раз. — Он продолжает молчать. — Спроси как следует. — Он говорит... он говорит, что позабыл свое имя. Калиостро побледнел и произнес дрожащим голосом: — Что ты еще видишь? Молчание. И снова нежно и внятно прозвучал поцелуй. — Среди нас Иуда! — закричал на весь зал граф, смотря пылающим взглядом на Анну Шарлотту. 454 Та закрыла лицо руками, поднялась среди общего смятения, но когда, отведя руки, взглянула на неподвижного Калиостро, с криком: Он сам упала на пол, как бездыханная. Лоренца долго не мбгла привыкнуть к петербургским белым ночам, она занавешивала тремя занавесками небольшие окна их квартиры близ Летнего сада, закрывалась с головою одеялом, даже прятала голову под подушку, напрасно: болезненная белизна, словно тонкий воздух или запах, проникала через все препятствия и томила душу, заставляла ныть сердце и кровь останавливаться. — Ах, Александр, я не могу! — говорила графиня,— мы живем слишком близко к полюсу! На Калиостро целодневное светло не производило такого болезненного впечатления; наоборот, эти ночи нравились ему и удивляли его, как и всё в этом странном городе. Ему даже казалось, что призрачный свет — самое подходящее освещение для призрачного плоского города, где полные воды Невы и каналов, широкие перспективы улиц, как реки, ровная зелень стриженых садов, низкое стеклянное небо и всегда чувствуемая близость болотного неподвижного моря — все заставляет бояться, что вот пробьют часы, петух закричит,— и всё: и город, и река, и белоглазые люди исчезнут и обратятся в ровное водяное пространство, отражая желтизну ночного стеклянного неба. Все будет ровно, светло и сумрачно, как до сотворения мира, когда еще Дух не летал над бездной. Дни были ясные, холодные и очень ветреные, пыль столбами носилась по улицам, крутилась около площадей и рынков, флаги бились кверху, некоторые офицеры ездили с муфтами, и сарафаны торговок задирались выше головы. Первые шаги Калиостро в новом городе были не совсем удачны. Свиданье с майором Гейкинг, молодым кирасиром, повело к обоюдному неудовольствию, почти ссоре. Граф в первый свой визит не застал барона Гейкинга, который на следующее утро почтительно приехал к Калиостро. Но новый учитель не понравился молодому офицеру. Расстегнутый ворот домашнего платья, красное толстое лицо, сверкающие глаза, перстни с огромными (барону показались фальшивыми) камнями, быстрые движения, ломаный, полуфранцузский, полуитальянский язык, напыщенные обороты речи, властное обращение — все заставляло его думать, что он видит перед собою зазнавшегося шарлатана. Это впечатление не ускользнуло от внимания Калиостро. Он перестал бегать по комнате и, круто обернувшись, прокричал: — Вы сомневаетесь? Но я вас заставлю трепетать! Барон усмехнулся и заметил сквозь зубы: — Имейте в виду, что я способен дрожать только от лихорадки. Калиостро все больше и больше вскипал. Опустив одну руку в карман, где бренчали монеты, и выставив другую в перстнях, он произнес: — Видите эти брильянты, слышите золото? Это добыто моими знаниями, высокой наукой. Гейкинг молча опустил глаза, будто стыдясь за своего собеседника. Граф вне себя заорал: — У вас есть умерший дядя! — Есть. Это ни для кого не секрет. 455 — Сейчас я вызову его тень, дерзкий мальчик. — Вызывайте, но с одним условием. Я выстрелю в него из пистолета. Для тени это безопасно. Калиостро секунду смотрел на барона, потом бомбой вылетел из комнаты. Гейкинг пожал плечами и стал тихо ходить по ковру, позвякивая шпорами. Лоренца, слышавшая всю эту сцену, ломала руки, не зная, что сделает граф, но минут через пять Калиостро появился переодетым в парадный кафтан и вежливо произнес: — Может быть, г-н барон не откажется откушать кофе? Гейкинг отказался, они поговорили несколько минут об общих митавских знакомых и расстались, но офицер не мог позабыть смешного и подозрительного впечатления, которое произвел на него Калиостро, и рассказы Гейкинга о его свидании с графом немало повредили последнему. Барон Карберон (впрочем, он получил баронский титул только в 1781 году), наоборот, отнесся очень приветливо и радушно к нашему герою. Он был убежденный духовидец, петербургский масон и большой друг Мелиссино, с которым вскоре и познакомился Калиостро. Выходку барона Гейкинга они объясняли тем, что тот имеет надменный характер и, кроме того, очень горд своею принадлежностью к берлинской Ландложе, которая вообще несколько пренебрежительно относится к шведским и английским масонам. Карберон устроил графу и прием ко двору. Императрица приняла Калиостро с улыбкой, но милостиво. Она уже охладела к масонам и хотя не преследовала их, но далеко не так покровительствовала, как лет пятнадцать тому назад. К тому же она убедилась, что они не так ей полезны, как она предполагала, а мечтательность и прекраснодушное фантазерство казалось ей смешным и опасным. Калиостро показал несколько опытов во дворце. Екатерина внимательно следила, но потом произнесла: — Браво, граф! Но что сказал бы мой друг, покойный Вольтер? Узнав, что Калиостро занимается медициной и лечит, она советовала ему обратить особенное внимание именно на эту отрасль знания, потому что облегчение человеческих страданий — достойное занятие мудреца. Доктор Роджерсон самодовольно закашлялся, приняв замечание на свой счет, но посмотрел на Калиостро косо. Первые пробы лечения Калиостро производил дома на своей жене, когда у нее болела голова или зубы. Понемногу он стал исцелять некоторые болезни, то пользуясь известными лекарствами, то составляя снадобья сам, то наложением рук без всяких медикаментов, то приказывая нездоровью, как слуге, покинуть болящего. Он вылечил барона Строганова от нервного расстройства, Елагина, Бутурлину и многих других. Наконец, он избавил от неизлечимого рака асессора Ивана Исленева, чем особенно прославился в русской столице, потому что Исленев после выздоровления впал в какое-то восторженное слабоумие, запил и целыми днями бродил по улицам, прославляя приезжего чудотворца, а за ним следом бегала жена его, ища повсюду своего пьяного мужа. Слава Калиостро распространялась по разным слоям общества; после господ к нему повалила челядь: лакеи, повара, кучера, форейторы и горничные. С бедных он ничего не брал и даже снабжал их деньгами и платьем. Однажды он исцелил даже на расстоянии, сидя у Потемкина во дворце и не 456 вставая с кресла. Со светлейшим его связывала крепкая духовная связь, так как Григорий Александрович с первой встречи полюбил графа и уверовал в его силу и знание. Впрочем, было еще одно обстоятельство, которое привлекало к Калиостро русского баловня и даже приводило его часто в небольшие темноватые комнаты у Летнего сада. Потемкин полюбил не только графа, но и графиню, и сделал это, как и все, что он делал, без удержа и без оглядки. Калиостро, может быть, и замечал это, но смотрел сквозь пальцы, не придавая большого значения любовным историям, зная Лоренцу в сущности верной подругой и отлично понимая, что, во всяком случае, шума поднимать не следует. Уже три месяца прошло, как граф приехал в Петербург; город уже не так удивлял чужестранца, и темные последние августовские ночи уже не томили бессонницей Лоренцу. У Потемкина горели три лампадки перед образами, и свет их мешался с алыми лучами заката. В окна был виден золотой пруд и круглые, светлые ивы. Сам светлейший в халате без парика сидел на низком диване и слушал печально и мрачно, что говорил ему бегавший по комнате Калиостро. Наконец тот умолк. Потемкин медленно, будто с трудом, начал: — Регенерация, говоришь. Регенерация духа, возрождение... ах, граф, если бы верить, крепко верить, что это возможно! Что это не аллегория! Душа так истомилась, загрязнилась. Порою сам себе в тягость! Молитва? Но нужно, чтобы растопилось сердце, чтобы слова молитвы не тяжелыми камнями падали куда-то. И куда? С первого взхляда я полюбил тебя, поверил, но как преодолеть косность тела, плоти? Ох, как трудно! Я понимаю, чувствую, что разорви цепи, путы тела, желаний наших маленьких, себялюбия, гордости, корысти, и сделаешься легким, как перышко, как стекло светлым. — Я говорил вам, ваша светлость, внешние наружные предписания, которые способствуют внутренней победе. — Говорил, помню... Вроде наших постов. Что ж, это хорошо. Но вот что мне смешно. Скажем, построить дом в этом саду, аккуратный, с кухней и баней, и удаляться туда для духовного возрождения по известным числам! Вот что меня смешит. Пет, пустыня, так пустыня в лесу, в тундрах у Белого моря, с комарами и грязью. Или в шуме и пьянстве, ничего будто не меняя, вдруг измениться. Может быть, это еще труднее. А так, как ты говоришь, мне что-то не очень нравится. Это для немцев годится. — Для всякого человека свои пути, свои правила спасения. Я думаю, ваша светлость, ваш путь возрождения не требует изменения ваших внешних привычек. — Привычки-то у меня очень затруднительные. — Вам помогут Небо и ваши друзья. — Знаешь? На Бога надейся, а сам не плошай. А друзья? До первого чина, до первой бабы. Какие у меня могу г быть друзья? — Вы очень мрачно и несправедливо смотрите на людей. — Поверь, справедливо. Да я ведь знаю, на что твой намек. Тебе-то я верю. Не верил бы — не говорил бы. Граф поклонился. Потемкин, помолчав, добавил с запинкой: — Еще меня одно смущает. Не отводишь ли ты меня от церкви? Это ты брось. — Помилуйте, ваша светлость, разве я говорил когда что-нибудь подобное? Наоборот, крепче держитесь за внешнюю церковь, особенно если она вам помогает. 457 — Ты очень свободный человек, граф, свободный и широкий. Ты во всем это так. Ведь я перед тобой виноват. — Я не знаю вашей вины передо мною. — Не знаешь? — Не вижу никакой вины. Потемкин усмехнулся. — Ну, будь по-твоему: не виноват, так не виноват. Мне же лучше. Когда Калиостро ушел, хозяин долго стоял перед окном, смотрел на потемневший уже пруд, перекрестился и обернулся. В дверях стояла Лоренца, опершись рукой о косяк и улыбаясь. — А, вот так гостья! Ты не встретилась с мужем? — Нет, а разве он был здесь? Не дожидаясь ответа, Лоренца быстро подошла к Потемкину и обняла его. — Светлость не в духе сегодня? Сердится, разлюбил? — Фу, как глупо! Лоренца взяла со стены гитару и села под образами с ногами на диван. — Цыганский табор? Графиня запела вполголоса итальянскую песню. Потемкин сначала стоял у окна, потом подсел к Лоренце и, гладя ее ногу, слушал. — Еще спой, пташка! — попросил он и тихо начал говорить, меж тем как Лоренца пела. — Ты колдунья, Лоренца, как муж твой колдун. Ты зверек, заморская пташка, замороженная. Я люблю тебя за то, что ты хромая, тебе этого не понять. Ты не хромая. Ты хроменькая, убогенькая. Тебя нужно целый день носить на руках. И хорошо, пожалуй, что ты не русская. Ты обезьянка и тем нежнее мне. Я даже не знаю, есть ли в тебе душа. Лоренца кончила и слушала причитанья Потемкина. Потом спокойно сказала: — Светлость не любит бедной Лоренцы, он ее стыдится. Он никогда не возьмет ее с собой в театр или хоть прокатиться. Он боится. Потемкин нахмурился. — Бабья дурь! Мало я с тобой сижу. Кого Потемкин боится? — Светлость сидит со мной! Это не то, не то. Что ж я для него таракан, который должен сидеть за печкой? Лоренца целовала его своими тонкими губами, закидывая голову и закрывая глаза. Лампада погасла. Потемкин твердил, наклоняясь сам всем телом к лежавшей: — Пошла прочь, пошла прочь, обезьяна! Наконец, надолго умолк в поцелуе, отвалился и прошептал, улыбаясь: — Славная регенерация! 8 В числе пациентов Калиостро был бесноватый, Василий Желугин, которого родственники посадили на цепь, так как он всех бил смертным боем, уверяя, что он — Бог Саваоф. Жил он где-то на Васильевском острове. Первый раз, когда графа ввели к больному, тот зарычал на него и бросил глиняной чашкой, в которой давали ему еду. Чашка разбилась о стену, а Калиостро, быстро подойдя к бесноватому, так сильно ударил его по щеке, что тот свалился на пол, потом, вскочив, забормотал: 458 — Что это такое? Зачем он дерется? Уберите его сейчас же. Вторая оплеуха опять свалила его с ног. — Да что же такое? Что он все дерется? Калиостро схватил его за волосы и еще раз повалил. — Да кто есть,-то? — Я? Марс. — Марс? т , "—' Да, Марс. — С Марсова поля?1 ,А я бог Саваоф. • Калиостро опятьего ударил. — Да ты не дерись, а давай говорить толком. — Кто это? — спросил граф, указывая больному на его родственников. — Мои рабы. — А я кто? — Дурак. Опять оплеуха. Больной был бос, в одной рубахе и подштанниках, так что можно было опасаться, что он зашибется, но Калиостро имел свой план. — Кто я? — Марс с Марсова поля. — Поедем кататься. — А ты меня бить не будешь? — Не буду. — То-то, а то ведь я рассержусь. У графа были заготовлены две лодки. В одну он сел с больным, который не хотел ни за что одеваться и был поверх белья укутан в бараний тулуп, в другой поместились слуги для ожидаемого графом случая. Доехав до середины Невы, Калиостро вдруг схватил бесноватого и хотел бросить его в воду, зная, что неожиданный испуг и купанье приносят пользу при подобных болезнях, но Василий Желугин оказался очень сильным и достаточно сообразительным. Он так крепко вцепился в своего спасителя, что они вместе бухнули в Неву. Калиостро кое-как освободился от цепких рук безумного и выплыл, отдуваясь, а Желугина выловили баграми, посадили в другую лодку и укутали шубой. Гребцы изо всей силы загребли к берегу, где уже собралась целая толпа, глазевшая на странное зрелище. Больной стучал зубами и твердил: — Какой сердитый, вот так сердитый! Чего же сердиться-то? Я не бог, не бог, не бог, ей-Богу, не бог. Я Васька Желугин, вот кто я такой! А вы и не знали. — А это кто? — спросил граф на берегу, указывая на родителей Желугина. — Папаша и мамаша! — ответил тот, ухмыляясь. — Вы можете его взять домой, рассудок к нему вернулся,— молвил Калиостро. Граф, желая отереть воду, струившуюся по его лицу, сунул руку в карман и не нащупал там табакерки, подаренной ему Государыней. Васька, видя озабоченное лицо Калиостро, засмеялся. — Табакерочку ищете? А я ее подобрал! — И откуда-то, как фокусник, вытащил золотую коробочку. — Где же ты ее подобрал? — У вашей милости в кармане и подобрал. Граф обвел глазами присутствующих и молвил: — Рассудок к несчастному вернулся. — Понятно вернулся, раз табакерку своровал! — раздались голоса. 459 Тут ударила пушка с крепости. Больной закрестился, залопотал: Не бог, не бог! и хотел выскочить из шубы и пуститься бежать в мокром белье, но его удержали. На набережной был и асессор Исленев, и жена его; оба находились в сильном возбуждении, и асессор казался пьяным. Калиостро хотел было ехать домой переодеться, так как, не рассчитывая сам на ванну, не захватил с собою перемены платья, как вдруг к месту происшествия подкатила открытая коляска, в которой важно сидела Лоренца, а рядом нахмуренный Потемкин. Лоренца выскочила к мужу и стала его расспрашивать, но снова толпа шарахнулась, расступилась и глазам всех предстала Императрица с маленьким зонтиком и лорнетом у глаз. Коляска Государыни остановилась почти у самого тротуара. Обозрев мокрого Калиостро, разряженную Лоренцу, смущенного Потемкина, мокрого же в одном белье из-под шубы Желугина и прочих, Екатерина улыбнулась и промолвила: — Да тут всё знакомые! Я думала, наводнение, а это граф чудесит. Но что это за люди? — Я не бог, я не бог, я Васька Желугин! — затараторил излечившийся, пытаясь выскочить из своего тулупа. — Что это за шут? Юродивый? Екатерина нахмурилась. — Разумейте языцы! — гнусаво и очень громко возгласил асессор и ударил себя в грудь.— Целитель и спаситель, граф Калоша, благодетель! — он тянулся поцеловать у Калиостро руку, жена его тянула за полу, ваточный картуз свалился, а за ним растянулся и сам асессор. — Он пьян! — сказала Императрица,— убрать, пусть проспится. — Матушка, Государыня, десять лет ходил с раком!..— завопил было Исленев, но его подняли и уволокли. — А кто же эта дама? — дальше спрашивала Екатерина, снова поднимая лорнет, который она опустила на время выступления Желугина и Исленева. — Моя супруга, графиня Калиостро. Лоренца присела чуть не до земли. Императрица долго смотрела на нее и на Потемкина, наконец молвила: — Я и не знала, что графиня так хороша. — Для меня хороша, она мне жена. — Ну, я думаю, что графиня и не для одного графа хороша! — сказала Государыня и дала знак трогать, но, обернувшись, еще добавила: — Что это, граф, я слышала вздор какой-то. Думаю, что враки. Ведь ты же полковник испанской службы, а Нормандес уверяет, что нет у них в списках полковника Калиостро. Путает наверно. Ну, будь здоров, не простудись. Дела Калиостро пошли все хуже. Императрица стала к нему заметно холодна, с нею вместе и двор не так стал относиться к графу. Доктора с Роджерсоном во главе заволновались и стали распускать всякие сплетни про своего конкурента. Говорили, что он излечивает только нервозных субъектов или мигрени. Про ребенка, которого он вернул к жизни, уверяли, что тот был просто подменен другим. Барон Гейкинг и граф Герц злословили и острили насчет Калиостро во всех салонах. Сам Потемкин стал как-то неровен и не так часто беседовал с учителем, предпочитая почти открыто выставлять Лоренцу как свою любовницу. Это грозило скандалом. Кавалер Карберон, Мелиссино и другие друзья советовали Калиостро уехать, тем более, что Адам Понинский зазывал графа в Польшу, а шведский король Густав тоже передавал свое приглашение, специально прислав в Петербург полковника Толля. Проборовшись с врачами почти год, Калиостро выехал из Петербурга в апреле 1780 года, при460 чем полиции донесли, что граф выехал из всех застав. Везде его видели, и везде он оставил свою подпись. Куда он выехал с заплаканной Лоренцой, было неизвестно, но приехал он тем же апрелем в Варшаву. 9 В польской столице Калиостро встретили любезно и пышно. Приехавший раньше него Понинскии всех предупредил о прибытии великого учителя, расхваливая его силу, будто это возвышало в общественных глазах и самого пригласившего. Ложа тамплиеров ждала с нетерпением графа, ожидая от него новых откровений; варшавские алхимики и каббалисты, а их было немало, интересовались его химическими опытами и пресловутым светящимся камнем, о который можно зажигать свечи и который гаснет от простого прикосновения рукава; дамы мечтали о предсказаниях и интересовались графиней Лоренцой, а сам Адам Понинскии фантазировал, что он выпросит у Калиостро домашнего духа и будет водить его гайдуком. Собственно говоря, Варшаву они только проехали, прямо отправившись в загородный дом Полянского, где для Калиостро были отведены пять комнат, и в отдельном флигеле тотчас же начали устраивать лабораторию под присмотром пана Мосчинского. В первый же свой выход в ложе Калиостро всех поразил следующей демонстрацией. Велев всем присутствующим подписаться на пергаменте, он сжег его у всех на глазах и потом тайными формулами заставил тот же свиток упасть с неба нетронутым, с полными, даже не закоптившимися подписями. Несколько светских предсказаний упрочили его известность. Но здесь мало говорили о возрождении духа и еще менее были склонны к сентиментальному прекраснодушию митавцев. Варшавяне требовали золота, каббалистических брильянтов, светящихся камней и поразительных успехов в разных областях, кончая успехом у женщин. Адам Понинскии был капризный и великодушный человек, но, зараженный духом среды, часто поражал Калиостро грубостью и недуховностью своих желаний и требований. Лоренца зато была в полном восторге от привольной и пышной варшавской жизни. Имея и посторонние знакомства, кроме масонских кружков, Понинскии ввел итальянку в общество, наполнявшее свое время прогулками, праздниками, театрами и балами. Время было летнее, Лоренца часто ездила по усадьбам, всегда сопровождаемая именитыми и неименитыми кавалерами, которым нравилось свободное обращение и полудетская красота графини. В июне, в день рождения 1рафипи Калиостро, Понинскии устроил роскошный вечер и ночной праздник у себя за городом. Ожидали массу гостей и самого короля, несчастного Станислава Августа Понятовского. После обеда гости рассыпались но саду; на лужайке предполагались танцы, по озеру ездили ложечники в голубых кунтушах, и эхо смягчало до нежного воркованья охотничьи hallali и мазурки. Над высокими липами и каштанами лиловело сладкое дымное небо, будто в истоме мерцали звезды; мальчики бегали, высоко подняв подносы со сластями или темным медом, разбуженные пчелы, жужжа, падали на траву, где горели еле видные при пестрых фонарях светляки. Начался фейерверк: кружились, взлетали, щелкали, шипели и лопались разноцветные брызги; с далекой псарни каждому взрыву отвечал долгий лай, пробуждая дальше, как эхо, лай деревенских шавок за Вислой. 461 Адам Понинский, взяв Калиостро под руку и отведя в темную проговорил капризно: — Вы можете быть довольны. Какой праздник для милой графин; — Вы слишком добры, сударь! — Пустяки! Какой же иначе я был бы кавалер? Но у меня прос; к графу. — Говорите. — Дайте мне напиток, чтобы сломить эту упрямицу пани Кепинск Вы не знаете, это необъезженная лошадь! Но хороша дьявольски. — Какой напиток? — Пустяки! Капли две. Вы же не можете этого не знать! — Конечно, я знаю подобные средства. — Ну вот, и для приятеля все это сделаете. Я могу вам еще пригодиться Калиостро посмотрел на капризное лицо поляка, освещенное напол" вину желтым, наполовину зеленым светом бумажного фонаря. — Но зачем вам прибегать к таким средствам? Вам приятнее, есл дама полюбит вас добровольно. — Черт ли мне в ее доброй воле. Я хочу добиться, больше ниче; — Я не могу этого сделать. — Отчего? Вы чем-нибудь недовольны или графиня, кто-нибудь из ел, вам нагрубил? — О, нет, но я не дам вам эликсира. Понинский искоса взглянул на собеседника. — Может быть, граф не знает рецепта, тогда, конечно, другое дело, Калиостро быстро схватил Ленинского за руку. — Идемте! - Куда? Граф вел хозяина к уединенному павильону на берегу пруда. В окно разноцветно волнами врывались огни, отраженные водой и небесами, музыка с озера и лужайки, запах скошенной травы и сладкой липы. В комнате было несколько стульев, стол, диван, на стене против окна помещалось круглое зеркало. — Смотрите! — приказал Калиостро. В зеркале, кружась, отражались уменьшенные огни фейерверка и темное небо. Постепенно из пестрого движения выплыли прозрачные черты, и огни, будто живая кровь под кожей, шевелились под ними. Прямой нос, опущенные губы и по-китайски приподнятые глаза выражали веселость, надменность и своенравье. — Пани Кепинска! — воскликнул Адам и упал на колени. — Это труднее сделать, чем наболтать пузырек, которого вам я не дам! — сказал Калиостро, выходя из беседки. Скрипки одни уже пели с лужайки, рожки умолкли. Граф сел под большой фонарь и вспомнил, что в кармане у него письмо от Шарлотты Медем, которая к нему не писала давно. Ему его передали перед самым обедом, и он не поспел его прочитать: Милый и добрый учитель и брат, не буду вам писать новостей, так как их нет, а старые вы все знаете. Скажу вам то, что давно хотела сказать. Знаете, у меня есть зуб против вас. Почему вы не заехали в Митаву, где все вас так любят, где каждая вещь хранит для меня воспоминанье о вас? Конечно, ваш великий путь лежит мимо нас, скромных и незаметных, но, дорогой учитель, боюсь сказать, до нас доходят тревожные слухи. Я их гоню, не верю, чтобы даже слухи не темнили светлого имени Калиостро. Ведь вы на виду у всего света. Какая осторожность 462 требуется. Вы даете людям то, чего они просят, но то ли им нужно, чего они хотят? Подумайте. Они запросят у вас денег, успеха, любви, почестей, фокусов. Этим вы можете их уловить ко спасенью; ну, хорошо ли это? Я не сужу, я спрашиваю. Может быть, я предупреждаю и умоляю. Но нет, я слишком уверена в графе Калиостро и знаю, что он никогда не свернет с пути, хотя бы обманчивая видимость и говорила нам противное. Да хранит вас небо, учитель. Целую ваши руки. А. Шар. Медем. Калиостро оглянулся, ему показались такими далекими не только двор Медемов, где Шарлотта каталась с горки, но даже и покои светлейшего, в которых тот вздыхал о регенерации духа. Скрипя каблуками по сырому песку, к нему быстро подошла Лоренца. Положив голову ему на плечо, она помолчала, потом произнесла будто про себя: — Это жизнь! О, Александр, я начинаю расправлять крылья! Польским прошелся со мной король! Она опять задумалась, потом проговорила недовольно: — Что у тебя вышло с синьором Понинским? Нужно исполнить его просьбу, ведь это пустяки, какие-то капли. Он так щедр и любезен, может быть, нам пригодится и на будущее. Граф ничего не говорил, смотря на звезды. Потом спокойно и тихо произнес: — Завтра мы уезжаем, Лоренца. Графиня подняла было брови, но, взглянув на мужа, поняла, что прекословить было бы бесполезно. КНИГА ТРЕТЬЯ Чья карета, красная, с пестро измалеванным гербом, изображавшим в одном углу лазурного поля золотую куропатку, мчалась по Страсбургу с шести часов утра до поздней иногда ночи? Мчалась по бедным кварталам, по богатым улицам, иногда в Базель, иногда в Саверн. На чьем пути нищие останавливались, крестились и благословляли небо? Чьи двери осаждались больными, начиная с блестящих офицеров и кончая деревенскими роженицами? Чей слуга все время разносил порошки, мази и капли? Чей салон самый многолюдный, самый оживленный, где сидят по три часа от пяти до восьми, остаются, кто хочет, обедать, всегда открытый стол, где бывают графы, кардиналы, базельские банкиры и богатые еврейки? Чье имя служит городскою гордостью, ради кого гостиницы вечно полны приезжих, дороги наполнены пешеходами, будто богомольцами в храмовой праздник? Кто это? Граф Калиостро. Лоренца может быть довольна. Кажется, еще никогда они не были окружены таким почетом, таким обожанием, таким прославлением! Калиостро вскоре по приезде в Страсбург показал себя как чудотворный целитель; его всегда скорая помощь, бескорыстье, вдохновенный и властный 463 вид привлекали к нему такую массу больных и любопытных, что через месяц, уже в октябре 1780-го года, он должен был снять большое помещение на оружейной площади, где и продолжал свою деятельность в самых широких размерах. От пяти до восьми у него были медицинские приемы, куда действительно собиралось не только все страсбургское общество, но и приезжие специально издалека. Всем он находил привет, наставленье, средство или просто улыбку. Графиня сидела у камина в соседней комнате, окруженная дамами, счастливая и гордая. Главными друзьями графа были кардинал Роган и базельский банкир Сарразен, оба богатейшие люди. Подружились они на почве исцелений, так как кардинал был освобожден от астмы, а кроме того избавил от скарлатины кузена своего, князя Субиз, для чего Калиостро ездил даже в Париж на 13 дней, а у Сарразена граф вылечил жену. Оба крепко привязались к Калиостро и были до конца верными друзьями. В Страсбурге Калиостро почти исключительно занимался медициной, возбуждая, конечно, зависть врачей, которая, однако, до середины 1780 года не смела высказываться. Особенно не любил Калиостро доктор Остертаг. Скоро ему нашлись союзники по ненависти к графу. Одним из них был виконт де Нарбонн, молодой человек, почти мальчик, очень красивый, служивший в местном полку, хвастливый, влюбчивый и упрямый. Он долго ухаживал за Лоренцой, она, по-видимому, оказывала ему внимание, но не в такой мере и не так очевидно, как ему хотелось бы. Однажды в августе на обеде у кардинала виконт сидел рядом с Лоренцой. Передавая ей соусник, он смотрел на ее лицо своими светлыми, как светлые фиалки, глазами, не замечая, что коричневый соус течет струей на розовое платье графини. Лоренца тоже этого не замечала, сама смотря с удовольствием и удивлением на розовое лицо, печальное и страстное, де Нарбонна. Г-жа Сарразен через стол закричала: — Но послушайте, господа, вы думаете, что платье графини — роза, которую нужно поливать удобрением. Оба вздрогнули, покраснели, и соусник окончательно упал на колени Лоренцы. Все вскочили, дамы бросились вытирать пострадавшую, мужчины смеялись, граф нахмурился, а виконт проворчал, от смущения не вставая с места: — Сколько шума и разговора из-за какого-то соусника! Г-жа Сарразен воскликнула, поворачивая Лоренцу, как куклу: — Но ведь платье все испорчено, какая жалость! — Можно купить новое! — не совсем соображая, что говорит, отвечал де Нарбонн. — Я вам говорил, графиня, чтобы вы не садились рядом с этим господином! — заметил громко Калиостро. Виконт вскочил, с треском отодвинув стул и гремя амуницией, шпорами, саблей, цепочками, будто встряхнули мешок с металлическим ломом. — Вы нахал, сударь, я вас вызываю на дуэль! — закричал мальчик сорвавшимся голосом и покраснел, как свекла. — Я не фехтовальщик. Это ваше дело,— ответил граф спокойно, но побледнел и сжал кулаки. — Тогда стреляйтесь на пистолетах! — И этого не буду. Мое дело возвращать людям жизнь, а не отнимать ее. - Трус. Лоренца бросилась к графу, крича Александр, но вдруг тарелка, брошенная виконтом, как диск, мягко поднялась и со звоном разбилась о голову Калиостро. Общий крик, летит стул, по углам чуть не дерутся, 464 споря, кто прав, графа оттаскивают, он растрепан, лицо красно, костюм растерзан, де Нарбонн, громыхая, уходит, хлопает дверью, кардинал для чего-то снял парик и на его лысину желтым кружком капнул воск с люстровых свечей. Лоренца давно без чувств, испуганные кареты быстро разъезжаются в разные стороны. Мнение многих: вот что значит водиться с неизвестными графами и графинями, которые вам сваливаются как снег на голову. Кардинал считается колпаком; Сарразены что же? — разбогатевшие еврейские выскочки, а виконт де Нарбонн — мальчик из,хорошей семьи с манерами и традициями. На следующее утро по городу были расклеены памфлеты на графа, графиню и кардинала. Было смешно, смеялись даже те, кто дружил с Калиостро, доктор Остертаг потирал руки. Выкопали какие-то слухи, сплетни, неудавшиеся леченья. Родильница и бабка предъявляли претензии к графу, его собственный слуга и помощник, Карл Сакка, рассказывал по кофейням о хозяине вещи, каких не выдумать бы фельетонистам. Калиостро сократил приемы, хотел уехать, но остался по просьбе друзей, думая этим подтвердить свою невинность. Более скромная жизнь только в кругу философических друзей не была особенно по душе Лоренце, и она была почти рада, когда граф покинул Страсбург. Популярность его не уменьшалась, но шум и блеск его существования убавились; иностранцы не приезжали, некоторых он сам не допускал, жену держал взаперти, молодых людей не зазывал и вообще вел себя очень сдержанно. Виконт де Нарбонн, встречая на улицах Лоренцу, кланялся ей издали, краснел и потуплялся, а граф грозил ему палкой. Наконец, главный друг Калиостро, кардинал де Роган, переехал в Париж, а из Неаполя пришло известие, что кавалер Аквино умирает и хотел бы видеть старинного своего спутника. Все-таки в Страсбурге Калиостро пробыл около трех лет и был знаменит не меньше собора. Наше солнышко уезжает! — говорили горожане и поднимали детей, чтобы те видели, как быстро катилась размалеванная с гербами карета, с одной стороны которой кланялся красный граф, а с другой — кивала нарумяненная Лоренца. Приняв последний вздох и последнее наставление своего друга и покровителя, Калиостро посетил Бордо и осенью 1784 года приехал в Лион. Его огорчали разделения между масонами, различие и соревнование юж, диспуты и распри; он хотел всех братии собрать под одно крыло, ;ак добрая наседка цыплят, всех привести к египетскому согласу, встать во лаве и... голова кружилась от мысли, что было бы дальше! Что венценосцы, то святейший отец был бы тогда в сравнении с ним, Калиостро?! Теперь го главным занятием было леченье и организация обществ. В Лионе была е двенадцатая ложа; кроме того, там были последователи Сведенборга и геники неизвестного философа — мартинисты. Там была известна страсгргская деятельность графа, и его прибытия ждали с сердечным волнегем. В тот же день в честь приезда Калиостро было устроено факельное ;ствие, перед гостиницей королевы, что держали дамы Форэ, была неполна серенада, девочки в белых платьях поднесли по букету графу и графиих наперерыв приглашали на обеды и засыпали подарками. Лоренце т почет казался скучноватым, и она вздыхала, вспоминая не только варвские праздники, но и Петербург, и даже недавно покинутый Страст. Банкир С. Костор вполне заменил графу базельского Сарразена, 465 выдающиеся и влиятельные в духовном отношении люди не только относились благосклонно, но заискивали у нового учителя, и звезда Калиостро засветилась мирным, но большим и светлым огнем. Но сам мастер тоже не радовался. Надоела ли ему тихая и спокойная работа, питал ли он более честолюбивые мечты, смущали ли его сомнения, или он просто устал, но все печальнее и как-то тяжелее становилось его лицо, лишь глаза горели и воспламеняли попрежнему. Ложа Победительной мудрости была уже устроена, открылась подписка на сооружение зданья храма в Бротто за рекой, никакого разделенья не предвиделось, время шло благочестиво и достойно. Верх мирной славы графа произошел в среду 24 ноября 1784 года, когда на собрании братьев Калиостро вызвал тень недавно скончавшегося Проста де Ронэ; и она всем была ясно видима, говорила со всеми и всех благословила. Прост де Ронэ умер в полной бедности, все свое огромное имущество раздав бедным и обществам. Братья были взволнованы до слез появлением почтенной тени; все обнимались, плакали, бросались к ногам Калиостро и даже, выходя на улицу, сообщали свою радость прохожим. Граф пришел домой поздно, долго прощаясь на улице со своими учениками. Лоренца, по-видимому, уже спала, все было темно. Войдя в свой кабинет, граф почувствовал, что в комнате кто-то находится. При этом не было холодка, как от присутствия духов, а теплый комнатный воздух был тих и душен. Значит, находился человек. Может быть, вор? Калиостро громко сказал в темноту: — Кто здесь? Ответа не было. Слабое мерцанье неподвижно стояло там, где были стол и книжный шкап. — Кто здесь? Я знаю, что здесь кто-то есть,— повторил Калиостро. — Граф Калиостро, зажгите огонь. Пусть будет свет! — раздался мужской голос. Граф несколько раз стукал кремнем, наконец, зажег свечу на комоде. У стола стоял молодой человек в простом темном платье, но с ярко-розовою перевязью через плечо. Калиостро не нужно было вглядываться, он сразу узнал того незнакомца своего детства,— того человека с прекрасным лицом, и даже не удивился, видя его совершенно неизменным. Граф не очень любил воспоминанья детства, предпочитая воображать себя существом, взявшимся неизвестно откуда, но теперь в этой комнатной ночной тишине, с глазу на глаз с таинственным гостем, его сердце тепло и мягко раскрылось. Еще минута, и он бросился бы на шею незнакомому юноше. Тот смотрел печально и строго, словно сожалея. — Граф Калиостро, я пришел вас предупредить. — Мне грозит опасность? — Да, но от самого себя. Граф, проверьте свое сердце, вспомните вашу деятельность и только если найдете, что она никогда не была продиктована корыстью, тщеславием, гордостью или властолюбием, только тогда ее продолжайте. — Моя совесть чиста, я не имел ни одного из перечисленных вами побуждений. Гость помолчал, потом ясно выговорил: — Это неправда. Калиостро вскочил. — Как неправда? Что же, вы лучше меня знаете мои побуждения? — Лучше. — Чего же тогда спрашивать, тогда объявляйте, приказывайте. — Я пришел не приказывать, а предупреждать. 466 — Я не знаю, теперь все командуют. Митавские девочки шлют мне наставленья и не насчет того, как играть в куклы. — Анна Шарлотта одушевлена лучшими стремлениями, и она вас не наставляла, а умоляла. Калиостро пожал плечами, потом спросил просто: — Чего же вы хотите? — Я говорю не от себя. Граф Калиостро, не увлекайтесь честолюбием, не откалывайтесь из желанья самостоятельности, потому что всякий откол — поранение, не вступайте в интриги политические или корыстные, не пускайте пыль в глаза бедным ротозеям, не желайте быть прославленным. Надейтесь только на Того, чье Царство — Сила и Слава. — А если я не исполню этого? — Вы будете оставлены. — Оставлен? Кем? Незнакомец молчал. Калиостро принялся бегать по комнате. — У меня есть друзья высоких степеней и могущественных влияний, у меня есть сила, богатство, знание. Кем могу я быть оставлен? — Старайтесь быть другом Тому, без которого все друзья ничто. Граф расхохотался. — Поверьте, я лучше вас знаю все это. — Граф Калиостро, прошу вас не разговаривать со мной таким тоном и перестать метаться из угла в угол. — Простите! — Я говорю не от себя, я вас предупреждаю. Если вы не верите, я вам могу дать знак. Вокруг гостя странно зареяло какое-то неопределенное сияние, предчувствие света, воздух сделался легче и теплее; казалось, сейчас послышится не то звук, не то запах. Калиостро протянул руку: — Я верю. Оба стояли молча. — Граф Калиостро, может быть, не следует говорить того, что я скажу, но ответственность я беру на себя, Иосиф Бальзамо, не губи себя, прошу тебя послушаться. Голос незнакомца зазвучал совсем по-другому, он протянул обе руки, и Калиостро бросился к нему на грудь. Больше гость ничего не говорил; обняв последний раз графа, он поклонился, покрыл голову треуголкой и вышел за дверь. Калиостро долго стоял смущенный, растроганный, не замечая, как по толстым щекам его текут слезы. Проведя рукою по лицу, он заметил, что оно мокро. Будто придя в себя, он бросился к двери, словно думая, что там еще кто-нибудь есть. Потом шлепнулся в кресло, опять вскочил и, сдвинув парик на сторону, принялся бегать, шепча: — Выдумка! И я хорош: граф Калиостро плачет в объятиях мальчишки! Великий мастер, стыдитесь! Ваша сила, знание — все исчезнет? Глупости! Вот я велю свече потухнуть — и она гаснет (и, действительно, свеча на комоде заморгала, заморгала и погасла, будто кто прикрыл ее колпачком) , вот велю ей гореть — и она снова светит (правда, свеча снова забрезжила и разгорелась). Ото, наша сила еще не исчезла! А не исчезла сила — и все в порядке! Я буду сильнее всех! Какой восторг! Все люди мне подчинятся, и я им дам то, что им нужно. Царство мое будет царством милости и благости. Бедные братья, хотите вы золота? Золото к вам потечет из моих рук, как источника, хотите успеха — успех идет вам навстречу; любви, власти? — Все вам дастся, только признайте меня. Я беру все ваши 467 слабости, ваши грехи на себя; спите спокойно, только поставьте меня верши- i телем вашей судьбы! Кто может становиться между мною и моим Богом, какие самозванцы в серых плащах? Все это фокусы! Никто лучше меня не, знает Его воли, Его желаний, Его путей. Пусть меня оставляют, я не буду оставлен! Калиостро, закинув голову, поднял глаза, остановился в каком-то неподвижном восторге, как вдруг легкий металлический треск и звяк привели его в чувство. Он прямо бросился к стене, где висела обнаженная шпага. Теперь на гвозде повис только один кусок, прилегающий к рукоятке, остальные два обломка лежали на земле, скрестившись. Калиостро опустился на пол и долго смотрел на мерцающий крест из сломанного натрое лезвия, потом вскочил так порывисто, что свеча потухла, и закричал: — Графиня! Лоренца, Лоренца! Жена, вероятно, спала крепко, потому что никто не отозвался на крик Калиостро. Закрыв лицо руками, он прошептал: Один, один!, но вдруг выпрямился и, толкнув бренчавшие обломки ногою, произнес торжественно: — Свет увидит, что может сделать один Калиостро, предоставленный собственным силам! Отъезд графа 28 января 1785 года, обставленный полною тайною, для всех был большой неожиданностью; впрочем Калиостро любил такие неожиданности, окружая иногда неважные поступки туманом, чтобы они не отличались для непосвященного взгляда от таких, которые действительно требовали таинственности. Лионские масоны надеялись, что мастер вернется к 20-му августа, когда предполагалось торжественное открытие обновленной ложи, и предполагали, что в Париж графа вызвали масонские дела, так как в феврале там должен был быть съезд разных лож под названием Филалеты. Может быть, Калиостро и думал принять участие в заседаниях филалетов, может быть, скорее хотел броситься в кипучую парижскую жизнь, бороться, блистать, удивлять и властвовать, убедиться, что сила его не потеряна, уверить себя на деле и скорей, скорей. А, может быть, на его отъезд повлияли письма г-жи де ла Мотт, писавшей ему время от времени. Он так хорошо помнил эту приятельницу кардинала, с которой он познакомился еще в Соверне! Она была мила, небольшого роста, с каштановыми волосами, вздернутым носом, голубыми глазами и слишком большим ртом. Происходя из обедневшей дворянской семьи, выросшая почти в нищете, пока ее не взяла на свое попечение маркиза Бугэнвиль, Жанна де ла Мотт, уже скоро пять лет, была замужем за жандармским офицером, толстым г-ном де ла Мотт, имела свой салон в Марэ и пользовалась влиянием у королевы. Злые языки уверяли, что маленькая ла Мотт просто сняла в Версале комнату и сидела там иногда без еды, просто для вида, когда слуги важно заявляли, что госпожа поехала ко двору. Но, как бы то ни было, многим лицам она оказывала протекцию и доставляла места, разумеется, за плату деньгами или товарами, потому что она могла выхлопотать и поставки. Она оказала некоторые услуги родственнику де Роган, что еще больше скрепило ее дружбу с кардиналом. Калиостро она легкомысленно и туманно писала, что его присутствие было бы очень полезно, так как ни она, ни добрый кардинал не могут решиться на какое-то дело. В Париж граф приехал в начале февраля и, очевидно, собирался устроиться на широкую ногу, так как, проведя всего несколько дней в отеле, 468 где платил по пятнадцати луидоров в день, он снял особняк маркизы д'Орвилье, по соседству с г-жой де ла Мотт, в том же Марэ, и обставил его очень быстро богатою мебелью. Филалеты действительно рассчитывали на участие Калиостро в их заседаниях, но граф заставлял себя упрашивать, предъявлял разные требования, чтобы пригласили непременно г-на Лаборда, чтобы уничтожили архив филалетов, чтобы раньше признали обязательным египетское посвящение, так что братья увидели, что, пойдя на уступки, они тем самым предрешают исход совещаний, и оставили его в покое. Кажется, Калиостро ожидал других результатов от своей требовательности, но представился вполне довольным и занялся устройством собственной ложи. Кардинал ждал его с нетерпением. Ему столько же нужен был совет Калиостро, сколько хотелось просто рассказать про необыкновенное приключенье. Спросив мельком про дела графа, кардинал с таинственным и лукавым видом произнес: — Ну, граф, нам нужна ваша помощь. — Вы знаете, что мои знания и способности всегда к вашим услугам. — Знаю, но тут нужно совсем особое, непригодное к другим случаям искусство. Речь идет о слишком высокопоставленном лице. — Что вы, мой друг, говорите? Как будто не знаете, что для всех людей действуют одни и те же правила? — Мне нужно узнать, получила ли королева ожерелье? — Какая королева? Мария Антуанетта? — Ну да, Мария Антуанетта. Видите ли, милый граф, вы, конечно, только что приехали и не знаете, что тут происходило. Это тайна, но вам я могу открыть. — Тем более, если вы ищете совета. — Полгода тому назад мне нужно было передать королеве прошение. Мне устроила свиданье наша добрая маленькая фея, г-жа де ла Мотт. Это было летом в саду Трианона. Незабываемые минуты! Ну, хорошо, дело было сделано, все вышло как нельзя лучше. Теперь, месяца два тому назад, та же де ла Мотт пишет мне, что королева в большом затруднении, г. Бемер сделал специально для нее ожерелье, но королева сейчас не имеет должной суммы и ищет кого-нибудь из друзей, кто втайне от короля, разумеется, помог бы ей устроить это дельце. Я очень благодарен г-же де ла Мотт, что она меня известила. Мне было стыдно не поспешить помочь нашей обожаемой королеве, когда у меня кружева на праздничной сутане стоят 100 000 франков, и когда я принужден держать четырнадцать дворецких. Четырнадцать! Я только на днях это узнал. Иначе не обойтись. Тем более, что с г-ном Бемером мы условились, что платежи будут производиться частями, как обещала и королева возмещать затраты. — Вы видели письма королевы? — Ну, конечно, и подпись: Мария Антуанетта Франции. — При чем же тут Франция? — Но она королева Франции. — Все-таки глупо так подписываться. — Вы стали вольнодумцем. Королева прелестна. Калиостро был рассеян и скучен. Ему казалось, что кардинал какой-то не тот, что бывало. Самый Париж ему представился вдруг мельче, буржуазнее и скучнее. Он равнодушно спросил: — Чего же вы хотите, мой друг? На мой взгляд дело запутанное и не совсем чистое. Хорошо, если вы пострадаете только материально, 469 т. е. денежно. Но раз все формальности соблюдены, условия ваши подпи*| саны, и вещь передана королеве, то значит дело кончено. Чего же вы хо-] тите? — Узнать, передано ли ожерелье по назначению. — А вы кому его передали? — Г-же де ла Мотт, которая при мне же отдала его посланному от Марии | Антуанетты, которого я знаю в лицо, так как он же сопровождал королеву j на свиданье в Трианоне. Калиостро молчал; молчал и кардинал, очевидно, недовольный, что eroj рассказ не произвел желаемого впечатления. Снизу раздался звонок. Калиостро заметил: — Конечно, я вам узнаю, но, думается, что вам и так эта история стоила немало денег. Кардинал самодовольно кивнул головою. — Конечно, г-жа де ла Мотт очень милая женщина. — Кто говорит, что г-жа де ла Мотт очень милая женщина? Как, графКалиостро в Париже, и я ничего не знаю? Злодей, злодей! Но вы загладите вашу вину завтра в пять часов у меня. Не правда ли? Я живу в Марэ, Неф С. Жиль. И вы в Марэ? Мы все соседи. Ну, кардинал, я сажусь, не дожидаясь приглашенья. Впрочем, я так болтаю, что вам некогда предложить мне кресло. Я так расстроена, г-н Бемер все-таки не выходит почему-то у меня из головы. Я так впечатлительна. Наш ангел королева вчера была вся в голубом. Можно было умереть от восторга. Хотя кардинал и придвинул кресло к камину для г-жи де ла Мотт, она все же двигалась по комнате, повертываясь, приседая, разводя руками, словно танцевала менуэт. Ужинать решили здесь же для тепла и не зажигать люстры, поставив только канделябры. Когда кардинал вышел зачем-то, де ла Мотт, сощурив глаза и понизив голос, сказала: — Вы упрекали кардинала в расточительности и предупреждали относительно меня? — Откуда вы знаете? — Так, я просто слышала. Вам не выгодно со мною ссориться. Вам нужны деньги и власть, все это в моих руках. Если хотите, давайте дружить, вы не раскаетесь. Г-жа де ла Мотт говорила очень быстро, боясь, что войдет кардинал. Она наклонилась к графу, причем он видел всю ее небольшую грудь в разрезе открытого платья, и сказала: — Хотите союз? Не пренебрегайте. Я могу дать недурные советы. Когда будете узнавать об ожерелье, в голубки возьмете ла Тур, мою племянницу: она очень способная девочка. Входил кардинал. Де ла Мотт рассмеялась и хлопнула графа по руке. — Однако, какие манеры привез из провинции граф! Мы это всё здесь переделаем. Идя домой, Калиостро вспомнил, что все время властно правила разговором и будто отдавала приказания г-жа де ла Мотт, а он, Калиостро, покорно слушал. Опыт даже с очень способной племянницей г-жи де ла Мотт не удался. Маленькая ла Тур не увидела ни королевы, никакого духа, а только расплакалась и болтала какой-то вздор. Тетка ее тут же приколотила, сказала, что она 470 и без сеанса знает, что королева ожерелье получила, так как сегодня от нее принесли письмо, где она просит подождать, как-нибудь устроиться до 1-го октября, когда она внесет двойной взнос, а пока присылает тридцать тысяч в качестве процентов. Кардинал обрадовался, подарил голубке коробочку с драже и даже утешал графа в неудаче. С парижскими существующими ложами Калиостро постепенно расходился, устроив свою отдельную, но замечал, что опыты чаще не удаются, так что приходилось прибегать к механической помощи или даже просто помощи рук. Лоренца служила ему в этом хорошей помощницей. Граф не делал из этого никаких заключений, только сердился и, сердясь, упрямей старался добиться того, что от него ускользало. Не замечал или не хотел замечать и того, что состав слушателей его делался все более легкомысленным и смешанным. Правда, оставался кардинал, Сарразены и Леожан — друзья, но первый был увлечен и взволнован авантюрой с ожерельем, а вторые были далеко. Митава, Петербург казались оставленными за адильон верст. Граф устроил свой дом богато и импозантно, и с внешней стороны его жизнь была крайне блестяща. Его собрания обратились в смешанный салон, где посетители менялись каждый день, говорили о делах, назначали свиданья. Между тем как граф, собирая обрывки вдруг почему-то исчезнувших знаний, говорил напыщенные и смешные речи об Атлантиде, Египте, арканах, философском камне, прерывая их комплиментами близко сидящим дамам. Впрочем, суеверная слава о нем держалась крепко, и ночью, проходя пустынным Марэ, крестьяне со страхом показывали друг другу на огонь в его лаборатории и спешили дальше, крестясь. Г-жа де ла Мотт перенесла часть своей деятельности в салон Калиостро, что прибавило ему оживления, но не способствовало духовности и серьезности общества. Графиня должна была бы радоваться светской жизни, но ее тревожило состояние Калиостро, которое, несмотря на внешне как будто еще увеличившуюся деятельность графа, чувствовалось тревожным и мрачным. Когда он не думал, что на него глядят, лицо его делалось обрюзгшим, печальным и тупым. Кроме того, Лоренца, при всей своей наивности, замечала, что чаще и чаще граф бывает смешным, что шепот и смешки окружающих почти не скрываются и что он слушает растерянно и жадно всякого, кто властно говорит. Наконец весь Париж, светский, газетный, масонский, уличный, придворный, разинул рот от изумления и смеха: граф основал женскую ложу Изида и мастером выбрал графиню Лоренцу. Сделано это было по совету г-жи де ла Мотт. Туманные и высокопарные объяснения Калиостро о значении женщин в общей регенерации духа еще более смешили не только остряков, особенно, когда вспоминали, какой рой пустых хохотушек, старых дев, авантюристок и сводень ринулся в открытые двери этого святилища. Появились памфлеты, стишки и брошюры, где Изиду сравнивали чуть не с публичным домом, а Калиостро изображался в виде султана среди своих жен. Особенно смущало одних и веселило других, что после сеансов, на которых присутствовал и Калиостро, все переходили в соседнюю залу, где были накрыты столы, ждали кавалеры и запросто ужинали, танцевали и пели куплеты. Однажды утром кардинал приехал в Марэ сильно потрясенный. Прямо пройдя в кабинет, он бросил перчатки в камин, вместо того, чтобы положить их на геридон, и начал, отдуваясь: — Граф, я виноват, я скрывал от вас, но теперь я признаюсь и умоляю о совете. — В чем дело? — спросил Калиостро тоже взволнованно, видя искреннюю тревогу де Рогана. — Королева ожерелья не получила. 471 - Как? — Бемер узнал это от г-жи Кампон, лектрисы королевы. Все письма подложны. Мария Антуанетта Франции! вы правы: кто же будет подписываться так глупо? Мы все обмануты, но, главное, задета честь королевы. Ювелиры были уже в Версале, там все известно. Боже мой, что же нам делать? — Ехать к королю, броситься к его ногам и сказать правду. — Нет, я этого не могу сделать. — Тогда это сделает за вас ваш друг. — И этого не надо! слишком поздно! — и кардинал закрыл полное лицо маленькими ручками. Калиостро молчал, глядя в окно и стараясь собрать свои силы. Что-то последнее рухнуло словно около него. Но силы не увеличивались. Кардинал поднялся совсем старичком. — Прощайте, учитель, благодарю вас за любовь и за советы, которыми я, к сожалению, не мог воспользоваться,— и вышел. Калиостро стоял посреди комнаты. Покинут! Справится ли? Конечно, есть и другая сила. В комнате утром Лоренца кроила новый лиф, ножницы и бумага лежали на солнце. Граф подошел к ним, улыбаясь, и машинально стал вырезывать мелкие неровные звезды, шепча: — Есть и другие силы, другие силы! В дверь постучали. Вошел человек средних лет, похожий на адвоката. Увидя ножницы в руках Калиостро, он попятился, но потом сверкнул глазами и поклонился. Назвался Франческо ди С. Маурицио, уверяя, что бывал у графа на приемах. Калиостро молчал, ожидая, что будет дальше. На полу лежали мелкие неровные звезды. Гость еще раз поклонился, прижимая руку к сердцу. Было неприятно, будто он без костей. — Не удивляйтесь, что я вам скажу. Нас никто не слышит? — Никто. — Я пришел вас спасти. Вы оставлены, но несправедливо. Калиостро нахмурился. — Почему вы это говорите? Гость, извиваясь, поклонился. — Простите. Я вас зову. Мне поручили снова дать вам помощь. — Знак, знак! — Калиостро топнул ногою. — Я знаю, что вы оставлены и скоро будете в Бастильи, сударь. — Что же дальше? — Обе ваши темницы будут разрушены, срыты с лица земли. Поверьте мне, я вам помогу. Кто же вам поможет, эта мошенница де ла Мотт? Калиостро молчал, потупясь. Потом глухо спросил: — Что я должен делать? Незнакомец изогнулся чуть не до полу, отвечая: — Помириться с Апостольской Церковью. Калиостро во все горло расхохотался, потом вдруг заметил мелкие звезды на полу и медленно подошел к гостю. Тот стоял, улыбаясь, и не гнулся. — Так вы?.. — Да, конечно! — ответил Франческо, пожимая протянутую ему руку. Кардинал, как оказалось, был лучший провидец, нежели граф Калиостро: было действительно поздно обращаться к королю. Версаль был в волненьи после депутации ювелиров, которые все рассказали королю; был тай472 но созван совет министров, на котором было решено подвергнуть аресту кардинала де Роган, которого арестовал сам король публично на приеме 15-го августа, г-жу де ла Мотт, арестованную 18-го августа, и, наконец, Калиостро, арестованного после всех, может быть, по наговору г-жи де ла Мотт, 23-го августа в 7 часов утра. Арестовали и ничего не знавшую Лоренцу. Г-жа де ла Мотт сопротивлялась властям; хотя арест ее производился днем, она разделась, спустила шторы и легла под кровать. Сначала она кричала, что она спит, потом уверяла, что не может выйти, так как совсем голая, ее вытащили за ногу, причем она укусила в икру сержанта; она все буянила и вопила, наконец, разбила об голову арестовывающего ночной горшок и только тогда предалась в руки правосудия. Всем известное дело тянулось с августа 1785 по июнь 1786 года. Кардинал постарел, вел себя смирно, отвечал тихим голосом и не мог сообщить ничего, чего бы не знали тот же Бемер, г-жа Кампон или любой непричастный к делу человек. Граф Калиостро и г-жа де ла Мотт обвиняли друг друга. Г-жа де ла Мотт волновалась, плакала, кричала, выдумывала всякие обвинения вроде того, что граф наслал ей в камеру блох и т. п. Калиостро на вопрос кто он? отвечал: — Знатный путешественник,— и потом, поговорив часа полтора о сотворении мира и тайнах природы, называл г-жу де ла Мотт воровкой и вруньей. Судьи дремали, свечи оплывали, и подсудимых разводили по их местам. Между тем нужно было торопиться с этим делом, так как в нем была замешана королева. Письма ее сочли подложными только на основании подписи Марии Антуанетты Франции, так как такая подпись не принята и не умна. Но ведь можно и королеве иногда быть неумной и в делах необычных подписываться не так, как принято! Уверяли, что и письма были подложны, и на свиданье к кардиналу ходила вместо Марии Антуанетты судомойка г-жи де ла Мотт (это сходство не оскорбило королеву, но вызвало краску на лице кардинала), и что роль слуги королевы исполнял г-н Рето, который служил у г-жи де ла Мотт, где кардинал его видел всякий раз, как бывал там. Не было явных улик, но дело для всех было подозрительным и странным, тем более, что отдельные части ожерелья могли быть пущены в продажу через подставных лиц кем угодно. Начались очные ставки. Надеялись многое выяснить из очной ставки графа и г-жи де ла Мотт; но на этот раз Калиостро изменил своей важности и красноречию. Едва только ввели ее, как Калиостро закричал и обрушился на свою приятельницу с извозчичьей бранью. Г-жа де ла Мотт не осталась в долгу, потому что, окончив браниться, она схватила зажженную свечку и бросила ее в живот Калиостро, но так неудачно, что капли сала попали ей самой в глаз, и она чуть не окривела. Граф воскликнул: — Небо тебя покарало! Г-жа де ла Мотт показала ему язык и замолкла. Наконец, 31 мая кардиналу и графу Калиостро был вынесен оправдательный приговор. Лоренца была освобождена еще 26 марта. Пленников выпустили на волю ночью, около полночи 1-го июня; тем не менее, все пространство перед Бастилией было полно народом. Народ же толпился на лестнице, ожидая выхода оправданных. Как-то сразу в объятиях Калиостро очутилась Лоренца. — Александр, Александр. Небеса видят правду! — восклицала она, покрывая лицо и руки мужа поцелуями. С улицы доносился шум. 473 — Что это? — спросил граф,— или это простой уличный шум я, отвыкнув, принимаю за народное волнение? — Там народ приветствует освобождение графа,— объяснил подскочивший Франческо. Калиостро прислушался. Внизу гудели голоса на одной ровной ноте, на которой вдруг выскакивало: Долой убийц!, Долой фальшивомонетчиков!, Да здравствует справедливость! Наконец кто-то вдали прокричал, как петух: Да здравствует Калиостро! Граф улыбнулся. Франческо ди С. Маурицио взял его под локоть и, извиваясь, говорил: — Добрый французский народ любит графа. Целый цепь стоит толпа, ожидая вашего выхода. Они простые и чистосердечные; с ними можно делать, что угодно: они доверчивы. Калиостро отстранился несколько, будто не помнил, что это за человек, где он его видел, и зачем он здесь. — Я — Франческо ди С. Маурицио. Вы меня не помните? Граф болезненно сморщился. На Франческо почему-то были рабочая блуза и замасленный колпак. Выйдя на улицу, он снял колпак и, махая им как дирижер, закричал: — Да здравствует граф Калиостро, невинно пострадавший Несколько голосов ему ответило. Шел теплый черный дождь; черная мокрая толпа гудела, кое-где видны были фонари на палках. Калиостро протискался, сжимая руку Лоренце! — Может быть, это самая счастливая минута моей жизни! Толпа бросилась бежать за каретой графа, то крича да здравствует Калиостро!, то смерть палачам!, потом отстала, чтобы громить трактир. Черный дождь гулко лился. Калиостро дремал в карете, покачиваясь, держа руку Лоренцы в своей и всякий раз, когда пробуждался, удивляясь, зачем в их карете сидит Франческо. Дома была приготовлена домашняя встреча графу, и на столе у него лежало письмо от Шарлотты Медем. Калиостро задумчиво покачал его на руке, потом пошел мыться и переодеться. В письме было несколько строк. Граф Калиостро, я вам была верна, покуда вы были верны сами себе Теперь об этом не может быть и речи. Как человека мне вас жалко, и я готова буду сделать все, что вам нужно, но как учитель и брат вы для меня совершенно умерли, и я могу только плакать о вас и о себе всю свою жизнь. Может быть, даже хуже, чем умерли, потому что человек мрака хуже мертвого тела. Забудьте, что я была когда-то вашей ученицей, Анной Шарлоттой ф. Медем. Все оправданные, тем не менее, должны были покинуть Париж как можно скорее, тем более, что Мария Антуанетта, узнав о приговоре, была взбешена и легко могла найти способ избавиться от неприятных и неудобных для нее людей. Кардинал уехал в Овернь, а Калиостро с Лоренцой отправились в Лондон. Вероятно, графу хотелось теперь в расцвете, как ему показалось после 1-го июня, своей славы показаться там, где были его первые шаги, но в Англии сейчас же начал против него газетный поход знаменитый журналист Моранд, говорят, подкупленный французским правительством. Калиостро захотел отвечать тем же оружием и помещал статьи, ответы, нападения, письма и брошюры, где чувство достоинства заменялось подозрительным красноречием, а полемика — бранью. Пробыв меньше году в Англии, почти исключительно про474 ведя это время в борьбе с Морандом, так что под конец это перестало интересовать даже любителей скандалов, Калиостро снова переправился на материк. Пробыв некоторое время в Базеле у Сарразенов, он направился через Швейцарию в Рим, куда давно хотелось графине. По пути Калиостро выбирал места, где у него оставались верные друзья вроде Сарразенов или лионского г-на С. Костор, или же небольшие городки, где он лечил с переменчивым счастьем, делал кое-какие не сохранившиеся предсказания да основывал египетские ложи. В Зон встретился с Казановой, но оба великие человека друг другу не понравились. В швейцарском городе Освередо они остановились несколько дольше. Это было в сентябре 1788 года. Дни стояли солнечные и ясные; из окон их номера были видны снежные горы, где вечером и утром горит небесная альпийская роза. Лоренца встала очень рано и, открывши окно, выставила голову в свежий прозрачный воздух. Почти не было видно людей, какие-то старухи спешили в капеллу, звонкий колокол которой напоминал пастушьи звонки; внизу на озере ловили рыбу, и вода, и горы, и лодки — все было молочно-голубого цвета; кричали петухи, и куры спокойно, еще по-утреннему, кудахтали; пахло парным молоком и чуть-чуть сеном. Из некоторых труб поднимался уже дым, голубой на голубом небе. Хорошо в такое утро быть проездом в местности, в которую никогда не вернешься. Лоренца не заметила, как подошел к ней Калиостро и положил руку ей на плечо. — Ранняя птичка! — Да. Я теперь и забыла, что значит рано вставать. Оба помолчали, смотря на голубую радость за окном. — Какая простая жизнь, как жизнь младенца! — сказал задумчиво граф и вздохнул. — Тебе некогда и отдохнуть, Александр! Завтра все узнают, что ты приехал, и поплетутся больные, калеки, твои масоны и желающие подачек. А ты устал, мой милый! Я даже устала, а редко женщины, особенно такие пустые, как я, устают от суеты. — Мой отдых — делать добро. Лоренца, помолчав, спросила: — Александр, ничего не случилось? — Нет, что могло случиться? — Я не знаю, я спрашиваю. Помолчав, она снова спросила: — Зачем около нас этот С. Маурицио. Он — гад. Я не брезглива и плохо разбираюсь в людях, мне не противны мошенники, я даже г-жу де ла Мотт могу находить милой, но этот Франческо, зачем он с нами? — Его же здесь нет. — Да, он ждет нас в Риме, готовит там квартиру. Рим! Это моя родина и потом город, который нельзя не любить. Но теперь мое чувство как-то делится: мне и радостно видеть место, где я росла, где мы с тобой встретились, и, вместе с тем, будто чье-то черное крыло все покрывает. Мне кажется, это от С. Маурицио. У тебя плохие слуги! Вителлини, Сакки, но Франческо мрачнее всех. — Ты пристрастна к нему. Просто он тебе не нравится, вот и все. Он честный малый. — Дай Бог. Солнце, вставая все выше, позолотило голубой утренний свет. Лоренца опять начала: — У тебя, Александр, мало друзей и будет еще меньше. У тебя один настоящий друг, это — я, но какой же я тебе друг. Ты знаешь, я нашего брата, 475 женщин, не очень-то высоко ставлю, а самое себя вижу хуже многих. Курица какая-то! — Что ты сказала? — рассмеявшись, переспросил граф.— Курица? Какие у тебя мысли в голове. Он обнял еще раз Лоренцу и постоял молча. Лоренца еще раз сказала: — А все-таки, что-то изменилось, и я даже скажу, с каких пор. — С каких же? — Незадолго до нашего отъезда из Лондона. Граф побледнел и закрыл окно, по ошибке закрыл и ставни. Утро исчезло. — Что ты хочешь сказать, Лоренца? — Зачем ты закрыл окно? — Холодно. — В тебе что-то исчезло. — Лоренца! — Что-то исчезло... — Но что? — Я сама не знаю. — Не надо никогда этого говорить! — Хорошо, я не буду, но это так. — Это не так, глупая курица! Калиостро начал одеваться, потом действительно поплелись больные, калеки и т. п., и он позабыл об этом разговоре и лишь гораздо позднее, в римской тюрьме, вспомнил о вызвавших его досаду словах единственного и глупого своего друга, Лоренцы. Франческо ди С. Маурицио, в самом деле отправившись раньше в Рим, снял там на испанской площади помещение для Калиостро и убрал его по своему усмотрению. Особенно поражала своим устройством приемная зала: огромная комната была вымощена зеленым мрамором, по стенам висели чучела обезьян, рыб, крокодилов, по карнизу вились греческие, еврейские и арабские изречения, стулья стояли полукругом, в центре треножник для графа, а посредине зала стоял большой бюст Калиостро, сделанный с оригинала Гудона. Тайные занавески, потайные входы, скрытые лестницы в изобилии разнообразили помещение. Граф остался не очень доволен, но ничего не сказал, тем более, что Франческо уверял, что подобным образом обставленная комната производит непобедимое впечатление на римскую публику, вкусы которой он будто бы отлично знает. Лоренца просто боялась входить в эту залу, особенно когда Калиостро восседал на треножнике и давал ответы собравшимся. Но все в Риме изменилось за эти пятнадцать лет; почти никого из прежних друзей и знакомых не было, и общество собиралось смешанное, легкомысленное и непостоянное, пожалуй, еще более жадное до диковинных зрелищ и опытов, нежели парижская публика, так что С. Мауряцио был отчасти прав, устраивая для него такую балаганную обстановку. Калиостро не удалось в Риме устроить собственную ложу, а от существующих он сторонился, так что даже почти не был ни на одном из братских собраний. Можно было подумать, что он следует первому совету Франческо помириться с Апостольскою Церковью, но сдержанность графа объяснялась другими причинами. Не закрывая уже глаза на то, что силы его слабеют, знание и влияние утрачиваются, опыты часто не удаются, он предпочитал делать сеансы у себя, где система портьер, 476 зеркал, выдуманная С. Маурицио, много помогала в том случае, когда приходилось прибегать к механической помощи, а странные чучела и тексты отвлекали внимание. Лоренца, единственный друг, была как-то в стороне, проводя большую часть времени в прогулках по разным частям Рима не только там, где она выросла и где встречалась с графом, но и там, где она никогда раньше не бывала. Словно она хотела насмотреться досыта ненаглядной и торжественной красотою унылого и прекрасного города. Графине шел тридцать седьмой год, она пополнела, и хромота ее стала менее заметна, а свежее, без единой морщинки, лицо действительно заставляло подозревать, что Калиостро знает секрет молодости. Лоренца зашла как-то в церковь; это была маленькая приходская церковь, день был будний, и молодой священник с мальчиком служили тихую обедню для трех-четырех человек. Графиня удивилась, она, кажется, со дня своей свадьбы не была в церкви. Она не растрогалась,— ей стало жаль себя и на кого-то обидно. Она опять вспомнила про Франческо. Время шло, приближалось Рождество Христово. Однажды на праздниках Лоренца, сидя у окна, вдруг услыхала дудки и волынку, то пифферари шли с вертепом поздравлять христиан с праздником. Лоренца упросила графа позволить пригласить к ним пифферари, сама ветром сбежала с лестницы. Дул холодный ветер, и, казалось, скоро пойдет снег. Такая тишина на площади, мальчики везут свой картонный пестрый вертеп. Лоренца, накинув шубку на одно плечо, крикнула весело, как девочка: — Мальчики, зайдите к нам! Маленький сделал было шаг к синьоре, но старший взял его за руку и, посмотрев на дом и Лоренцу, ответил, не снимая шапки: — Нам некогда! — Почему некогда? Пойдите, поиграйте. Вон, какая у тебя славная волынка. Мальчик нахмурился. — Мы к еретикам и жидам не ходим. Вы проклятые. Для вас Христос не родился. Графиня осталась стоять на пороге, шубка на одно плечо, рукой опершись о косяк, улыбаясь, будто замерзла. Потом тихо побрела по лестнице, когда уже маленькие пифферари с своим вертепом скрылись из виду. Придя домой, Лоренца бросилась на кровать и громко зарыдала. Калиостро, даже позабывший про пифферари, спрашивал жену с тревогою: — Но что с тобою, Лоренца? Курочка, что с тобою? — Мы проклятые, для нас Христос не родился, и даже дети, уличные мальчишки, гнушаются нами. Калиостро, помолчав, сказал ласково: — Ведь ты знаешь, что это вздор. Охота верить и придавать значение словам детей. Однако, Римская курия рассуждала не лучше маленьких пифферари и 27 декабря арестовала графа и графиню Калиостро как еретиков, колдунов, масонов и безбожников. В доносе, на основании которого был произведен этот арест, было так охотно описано все странное убранство графского помещения и так любовно поставлена каждая мелочь в вину, что сделать это мог только человек, устроивший это убранство, т. е. Франческо ди Маурицио, который как раз куда-то исчез. Так как масоны думали, что арест графа повлияет на их судьбу, то все в ту же ночь бежали: и Вивальди, и Танганелли, и художник Любель; маркиза 477 Вивальди, та даже переоделась венгерским гусаром для бегства. Никто не разделил участи с Калиостро, кроме несчастного приятеля и спутника его на всю жизнь, бедной Лоренцы. 8 Римская курия на все привыкла смотреть с точки зрения вечности, потому срок от 27 декабря 1789 до 20 апреля 1791 года ей казался довольно коротким для того, чтобы вынести свой приговор над несчастным заключенным. Сначала графа заточили в крепость Св. Ангела, потом перевели в тюрьму С.-Лео близ Урбано. Редко кто выходил к милой жизни из этих мрачных затворов. Разве только для того, чтобы увидеть в последний раз золотое вечное римское небо сквозь дым и искры еретического костра! Графиню убеждали давать показания против мужа, как против простого мошенника и шарлатана, уверяя, что таким образом наказание будет легче; Калиостро оправдывался, делая логические и богословские доказательства своей правоты и чистоты своего сердца. Соединяя все вместе, получали смешную и чудовищную жизнь учителя, самозванца, целителя, благодетеля человеческого рода и антихриста. Вспомнили все лондонские, парижские, варшавские, петербургские, страсбургские и лионские сплетни. Книги против Калиостро, компиляции фантазий и клевет, появились во всех странах. Вольфганг Гете ездил по Италии собирать материалы о первых годах Калиостро. Даже Анна Шарлотта бросила свой камень в покинутого и заблудившегося учителя. На допросах присутствовал папа Пий VII, что случалось нечасто. Говорил ли граф как философ,—его обвиняли в масонстве, говорил ли как христианин,—его обвиняли в иезуитстве, а масоны и иезуиты были почти одинаково ненавистны святому отцу. Все были напуганы великим шатанием, которым уже раскачивалась грозно растерянная Франция. Искали и ненавидели виновников сбиравшейся бури. Когда Калиостро провозили арестованного в крепость Св. Ангела, римская толпа мрачно бросала каменья, крича: Смерть французам!. Граф вспомнил свой выезд из Бастилии, тоже среди толпы, и заплакал. Что могли сделать друзья, деньги, влияние? Калиостро был слишком ценным и нужным узником для Ватикана. Оставалось одно: публично отречься от заблуждений, чтобы избавиться от позорной смерти. Граф и исполнил этот обряд. Босой, покрыв голову черным покрывалом, прошел он от крепости Св. Ангела до церкви Св. Марии и там пред пастырем прочитал свое отреченье, между тем как на соседней площади сжигали его рукописи, письма и бумаги. Конечно, будь он прежним Калиостро, трудно ли бы ему было сделать, чтобы дождь залил костер, распались цепи, сам учитель был перенесен в Париж, Лондон, Варшаву, чтобы освободить Лоренцу. Лоренца была заключена в монастырь. Там тихо, на Рождество, наверное, приходят мальчики с вертепом и играют на дудках!.. Но теперь Калиостро был не тот. Он пробовал в тюрьме и напрягать волю, и говорить заклинанья, и кричать от желанья. Только стуки слышались в сырой стене, да проносились лиловатые искры. Тогда он бросался на пол и кусал палец, чтобы не выть от досады и боли. А то и кричал, требовал себе вина, просился гулять, бился головой о стену. Что же? Он, как флакон, из которого вылили духи: легкий запах остался, но он пустой, а с виду такой же. Покинутый, воистину покинутый. А у него был путь, была миссия. Ведь не в том смысл его жизни, чтобы дать пример школьникам или исцелить несколь478 ко тысяч больных. Но если б он даже умалился до разума дитяти, что бы было? Разве он может теперь мыслить как ребенок, разве напрасно даны были разум и сила и свободная (увы!) воля. Вместо блестящей звезды взлетела ракета и теперь дымится, медленно угасая на земле. Калиостро умер в тюрьме 26 августа 1795 года в 3 часа утра и погребен на холме без отпевания и креста. Лоренца умерла несколько недель спустя, не выходя из монастырской ограды. 19 февраля 1797 года французские войска заняли С.-Лео, генерал Домбровский спрашивал, здесь ли Калиостро. Ему сказали, что узник два года как умер. Тогда генерал освободил остальных пленников, а крепость взорвал. Известно, что Бастилия тоже была разрушена 14 июля. Какой-нибудь мечтатель подумает, что эти неодушевленные сооружения постигла кара за то, что они скрывали в своих стенах Калиостро, но не следует забывать, что много тюрем, где сидел Бальзаме, стоят до сих пор, а если развалились, то от ветхости, а также и того, что есть крепости, в которых никогда не было Калиостро, а они между тем были взорваны. Впрочем, мечтателям закон не писан. •-гУ _ Синяя чашка метеором мелькнула в голубом небе, казалось, оставляя за собою светящуюся параболу. Следом пробелело дно блюдечка. Дрожащая рука, очевидно, сообщила им капризность зигзага, но едва ли умышленно кто-нибудь целился в твердую шляпу розового, как куколка, аббата, поднявшего в эту как раз минуту голову вверх. Улыбающееся выражение полного и безоблачного личика вдруг обратилось в водосточную маску, тем более, что молочный кофей струйкой пополз и из трубок плюшевых полей на грушу носа. Утеревшись, он готов был уже заулыбаться, но озабоченно снял головной убор, где кокардой засел синий осколок. Положительно, Терцина словно училась метанью у какого-нибудь античного дискобола. Я давно уже собирался войти в прохладную дверь, но услышав звучный голос певицы, кричавшей, словно она перекатывала рулады арии в театре Сан-Кассиано, остановился, чтобы прошла буря, зная по опыту, что они — скоротечны. Синего извержения я не предвидел. Взглянув на свидетеля, т. е. на меня, обиженно и задорно, аббат объявил: — Поднимусь объясняться! На мне сан, и шляпа моя совсем нова. К тому же я — поэт! — Синьорина не знает всего этого. Она разгорячена,— пробовал уговаривать я его,— зайдите, если у вас есть дело к ней, минут через сорок: вы вместе посмеетесь, она вас угостит свежим шоколадом и, может быть, даже споет чтонибудь, если у нее нет репетиции в Сан-Кассиано. Шоколад был недостаточно горяч, но погода была нежаркая, парикмахер был в особенном ударе, пострадавший аббат был опытный либреттист, так что, действительно, часа через полтора (прическа сделала неисполненным мое пророчество насчет сорока минут) мы втроем сидели за круглым столом, и перепуганная утренней вспышкой служанка подавала такой горячий шоколад, что, кажется, сама синьора Терцина насилу глотала его, хотя и старалась это скрыть. 16 М Кузмин 481 Она — маленького роста, везде у нее ямочки: на щечках, на локотках, на шейке; ее ротик охотно складывается в улыбочки; ленточки, бантики, оборочки, кружевца, прошивочки всегда словно раздуваются ветерочком; она обожает музыку, арийки, дуэтики, не любит вести счета денежкам; диванчики в комнатке обиты веселеньким шелком, обезьяночка и собачки вовремя накормлены; меня она называет Тивуртиком, себя Терциной, Терциночкой, Терцинетой, Терцинеточкой, выдумывая иногда такие уменьшительные, какие не снились ни одному филологу. Иногда мне кажется, что я тону в этих подушечках. Я даже говорил об этом своей подруге. Она задумалась на минуточку, потом улыбочка и дробные словечки: — Тивуртик, теперь нет Карпаччо. И зачем женщине походить на корову, или лошадь? Тебе это не нравится? Может быть, голубочек, тебе нравилось бы, чтобы, как в старину, печатались официальные списки золотых и важных куртизанок и полный прейскурант? Все это — для иностранцев Впрочем, ведь и ты — немчик. Видишь ли, это — слишком торжественно, громоздко для меня. Я боюсь величественного, и я не хочу быть смешной. Я могу петь Софонизбу или покинутую Дидону, но в жизни... в жизни я предпочитаю другие масштабы. — Вроде той принцессы, что носили в кармане, так она была мала? — Какая гадость! что же я — блоха, или крошка от сухаря? — потом задумалась.— А знаешь? это не плохо. Я была бы рада, чтобы меня носил в кармане человек, которого я люблю. Опять задумалась. Но и в любви, кажется, Терцина боится масштабов, предпочитая страсти вносить в разговор с прислугой и торговцами. Вспомнив о синей чашке, познакомившей нас с розовым либреттистом, я жаловался, что в свиданиях не так она горяча. Я жарко целовал ее губы, грудь, плечи, спрашивая, где у нее самое горячее место. Терцина смеялась, как от щекотки; потом проговорила почти серьезно: — Знаешь? я думаю, что всего горячей у меня пятки, вообще подошвы: за этот месяц я сносила четыре пары башмаков. Каждый день она вычитывает в газетах разные диковины и таскает меня смотреть то слонов, то гиппопотамов, то жену аптекаря, разрешившуюся шестью мертвыми младенцами. Аптекарша была скромна и благочестива, младенцы посажены в банки со спиртом. Терца думала, что они и родились в банках. Эспер пришел ко мне в отчаяньи. Он молча распахнул окно и дышал, как рыба на берегу, мокрым серебристым воздухом. На дождливом, розоватом небе над лагуной, вдали, неуклюже качался невиданный доселе серый воздушный шар, крики толпы и рукоплесканья доносились, как неровный прибой Я удивился, что Терца позволила мне остаться дома. Эспер колеблется, неуверен, то взлетает к небесам, то впадает в мрачность. Он не боится больших слов и сильных чувств. 482 Антония не сдается на его доводы и не хочет покидать монастырь. Несколько уменьшает романтичность его истории то, что о ней в подробностях известно его родителям и что отец его почти готов сам приехать в Венецию, помогать сыну в таких вещах, за которые не принято гладить по головке. Антония — венецианка, но не похожа на мою подругу. Скорее уже на лошадь, или корову, как непочтительно выражается Терцина. Она — высокая и медленная блондинка. Матовый цвет лица, одутловатые щеки и мешки под глазами, конечно,— не следствия монастырского затвора, где она находится еле несколько месяцев. У нее полусонный вид, но, оказывается, есть упорство и даже упрямство. Почему-то, осматривая негра колоссального роста, которого Терцина непременно захотела иметь выездным лакеем, я подумал о двух Карлах, Гольдони и Гоцци, спор между которыми занимает всю Венецию. Положим, тут так затыкают уши от всяких политических новостей, будто на свете только и существуют, что комедии, да показные диковинки. Но пусть! В этой веселой, смеющейся колыбели забываешь, действительно, все, кроме масок, концертов, опер, комедий, аббатов, чичисбеев, комедиантов, гондольеров, маленьких Терцинеточек с их шоколадом, попугаями, собачками и обезьянками, кроме влажного неба и небесной воды. Пение, пение, пение! Не то духовный концерт у сироток, не то колыбельная, не то баркаролла — заупокойный карнавал!., может быть... Я смотрю как-то со стороны. Что-то последнее чудится мне в этих вздохах любви. Но я отвлекся от Гольдони и Гоцци. Странная их судьба! один — причудливый знаток старины, кабинетный капризник, граф, поэт, защищает падающее искусство импровизации; другой — дитя мелкой, полуремесленной среды, уличный наблюдатель, недалекий, полуобразованный, блестящий импровизатор, реформирует итальянский театр, стараясь придать ему французский и классический характер. Конечно, я не предсказатель, но мне кажется, что Гоцци пишет для простого народа и для детей, а останется у утонченных любителей. Гольдони же, имеющий в виду ученых ценителей, будет всегда любим пестрой публикой и толпою. Сегодня целый день дождь, может быть оттого я размышляю об искусстве. Из большого окна видны мокрые ступени и стены; железные кольца тихо звякают в взбаламученной воде, блестят черные носы гондол, фонари качаются со скрипом, и только одна ветка жасмина, проросшая на камнях противоположного дома, осыпается, осыпается... Светлое серое небо словно входит квадратно прямо в комнату. Вдали на мели не разобрали еще деревянного эшафота для зрителей, сколоченного по случаю воздушного полета шара. Там копошатся люди, будто после казни. Я понимаю любовь Терцины и вообще венецианцев к загородным домам на материке вдоль Бренты или в иных местах. Я сам бы дорого дал, чтобы сейчас увидеть наш родной садик в Кенигсберге. Прошла гроза, по уползающей туче засемицветилась радуга, под ней через мост быстро скачет всадник в красном. Как горит его кафтан, или плащ! как слышен стук копыт! как все слышно! 16 = 483 будто предсмертная лучистость промыла вам уши! Ржет жеребец звонко... гогочут гуси. Яблони стараются пахнуть как можно слаще, королевины бриллианты просыпаны на траву. Какое благословенье! И из дядиной гостиной квартет Моцарта, как наглядное благословенье, как небо, сведенное на наш дом: на этих музыкантов, на меня, плачущего в кустах, на тетю Софию, на всех, на все, на собаку, пугающую вылезших на дорогу лягушек, на дым из трубы, на ванильный запах печений. Антония — сирота; ее упорное сопротивление желанию Эспера и его родных — вовсе не следствие каких-нибудь семейных влияний. В концертах, которые даются в их монастыре, она играет на контрабасе. Для женщины это несколько странно, но там есть девушки, играющие на фаготах, валторнах и даже тромбоне. Остряки говорят, что после этих концертов для воспитанниц не страшен никакой инструмент, но когда я в первый раз увидел Антонию стоящей с этой большой и густой скрипкой, серьезную, неулыбающуюся, проводящую уверенно и сильно смычком по низким, гудящим струнам, в белом платье, с пучком гранатовых цветов за ухом, опустившую широкие светлые глаза,— мне казалось, что я вижу ангела. Я говорю это не потому, что я — друг Эсперу, и вовсе не охладевал к прелестям Терцы. В сущности, я не знаю хорошенько, почему я полюбил эту венецианку с ее подушечками, пахнущими помадой, да и не хочу это знать. Я убаюкан, отуплен и ею, и городом, и морем, и вечным пением. Поющие фонтаны, разрезанные апельсины, из которых выходят живые полненькие девушки, смеющиеся статуи, карточные короли, города, обращающиеся в пустыню, маски, сосиски, газеты, кораблекрушения, голубые птицы, змеи, вороны,— все это, конечно, ошеломляло меня, но когда по картонному небу медленно поплыла зеленая звезда под волшебные ноты скрипок, и запахло почему-то фосфором,— я почувствовал, как сильно я люблю Терцу. Я обернулся. Рот у нее был набит конфетами, и запачканную ручку она украдкой вытерла о розовую занавеску ложи. Она быстро поняла мой взгляд и, привалившись плечом ко мне, тихонько спросила: — Тивуртик любит? — Люблю, люблю! — воскликнул я почти громко, не обращая внимания на окружающую толпу. Звезда степенно закатилась, скрипки взвизгнули, Терца зашелестела желтым шелком и надела маску. Я сразу перестал ее узнавать. Вероятно, я очень глуп, так как до сих пор не могу привыкнуть к маскам. Белые бауты меня просто пугают. Все в них похожи на уток, и Терце приходится от времени до времени снимать маску, чтобы я удостоверился, что это — она, а не незнакомое привиденье, хотя говорит она не умолкая и даже поет, так что голос ее я могу отлично слышать. 484 Хотя на Амуре была не баута, а узкая черная маска вроде ленты по широким, придавленным сверху вниз, очень красным щекам, но самая толщина лица, карие мошеннические глаза в прорезе, курчавый золотой парик и руки, будто перетянутые ниточкой,— внушали мне ужас. Он был одет в зеленый камзольчик, колчан бренчал за жирными плечиками, крохотная треуголка ловко влеплена на левое ухо, и в руках он держал какую-то бумагу. — Синьор Тибурцио! синьор Пенцель! — кричал он мне, паясничая и шлепая по вздутой ладони своим дурацким письмом. С виду он казался здоровым ребенком, но мне вдруг представился разбухшим карликом, который сейчас лопнет с зловонным треском. Письмо было, действительно, ко мне от Эспера, и мальчуган — его слугою, на которого я никогда не обращал раньше внимания. Здесь никто не думает, что делается в Париже. Глухие подземные волны не могут тем не менее не отразиться повсюду. Одни ли там масоны и безработные адвокаты из неудачников, как уверяют злые языки, я не знаю. Но добром это все вряд ли кончится. Эспер просит прийти на свиданье в монастырь Антонии вместе с ним. Завтра приемный день. Терцина напросилась идти тоже, говоря, что эти посещения — место модных сборищ и что она никому не помешает. Там, действительно, отделенная от сестер и сироток решеткой, публика болтает, поет, пьет кофей, играет в домино и карты, лают под ногами собаки, и отдельные беседы совершенно заглушены шумом и гамом. Едва слышен бывает звон колокола, возвещающий о конце приемных часов. Мы говорили с Терцой о старости. Признаться, разговор довольно неподходящий, да его, в сущности, и не было. Не успел я разинуть рот, как моя подруга хлопнула меня по губам веером и суеверно сказала: — Что за разговор, сердечко? Мы состаримся, когда умрем. Понимаешь? когда умрем, не раньше. Разве ты видел в Венеции старых людей? Но, очевидно, разговор этот запал ей в память, потому что в монастыре уже она сама начала. Эспер с Антонией переговаривались через решетку около нас, не обращая внимания на народ. — Видишь ли, Тивуртик... ты говоришь, старость... это вздор, немецкий вздор! никакой старости нет! Вообще все немцы — смешные люди! Я знала двух братьев, они были близнецы... Ты не думай чего-нибудь дурного... Я просто была знакома с ними... была еще девчуркой... И потом они были так похожи друг на друга, что мне было бы неловко, я бы никогда не знала, которого я люблю. Я удивляюсь, почему они не пошли в актеры. Знаешь, такие пьесы, где путаница, одного принимают за другого, они были бы неоценимы. К тому же они так любили друг друга, так ухаживали один за другим, что всем было смешно и даже не узнавали, есть ли у которого-нибудь из них любовница. Но это все не то, что я хотела сказать. Я знаю много про них историй, но о такой братской любви я не слыхала и не читала. Хотя я вообще мало читаю. Разве газеты. И знаешь, почему? Выходит слишком много новых книг, все равно, всего не перечитаешь. Не правда ли? Синьора прервала свою речь, так как ей подали мороженое. Я заметил, что уже несколько минут Антония больше прислушивалась к рассказу Терцины, чем к словам Эспера, что-то взволнованно толковавшему ей громким шепотом. Когда подруга моя замолчала, Антония приняла вид, будто и не интересовалась нисколько нашей беседой. Напротив какой-то господин в темном кафта485 не, все прохаживавшийся мимо нас, выразил явное нетерпение узнать о дальнейшей судьбе близнецов. Приподняв шляпу, он сказал: — Простите, сударыня... — Чем могу служить? — Я слышал... случайно... так... Не делайте выводов. Но мне страшно интересно, что же случилось с этими близнецами? Терца не обиделась; рассмеявшись, она продолжала: — Случилось то, что, вероятно, случится со всеми нами, увы! Один из них умер. — Вот так история! — чмокнул губами незнакомец. — Истории никакой не было, а если и была, то после смерти. Я это совсем не к тому говорю, что они были близнецами и красавцы оба, и пример братской любви... Я рассказывала синьору по поводу старости, к примеру... — По поводу старости! скажите пожалуйста! — соболезнующе протянул темный кафтан. Терце он не нравился, по-видимому. Проглотив последний кусок фисташкового мороженого, она сумрачно взглянула на нового знакомого и продолжала, обращаясь только ко мне: — И вот, сердечко, один из мальчиков умирает. Они были еще молоденькие, почти мальчики и, действительно, прелесть какие хорошенькие. Брат чуть не сошел с ума. Во время болезни, тот был уже без памяти, он все его целовал, причесывал, тер руки, шептал что-то на ухо. Нужно было плакать, смотря на такую любовь! Но тот умер. Тогда его брат предался неописуемой скорби и чудачествам: бился головой об стену, ложился спать в гроб с покойником, целовал его, тормошил, думая разбудить, бедняжка! наконец причесал его, напудрил, нарумянил, подвел глаза и брови, одел в лучший костюмчик и так отправил к Господу Богу. Я видела: покойник лежал, как картинка, так что который остался в живых, больше был похож на мертвеца. Да... Так вот этот немчик и в смерти не потерял молодости. Впрочем он и так был молод, так что моя история выходит совсем не к месту, но раз уж я ее рассказала, все равно, обратно не возьмешь. Терца помолчала и как-то все кругом умолкло. Но синьорина, разюворившись, не скоро могла остановиться. — Странная вещь! Брат его от горя стал заниматься магией и вызывать умершего. Не знаю, являлся ли он к ним... Ведь это большой грех, Тивуртик, тревожить покойников! Но он пришел ко мне, хотя, клянусь Мадонной, я вовсе не занималась магией и не думала о нем. Я и о живых-то забываю. Говорят, что когда желудок не в порядке, то бывают галлюцинации, чаще всего видят котов и ежей под мебелью, но я была совершенно здорова, только дня два перед этим принимала слабительное... вдруг... Я спала. Просыпаюсь от треска, словно щелкнули табакеркой... В комнате горел ночник... Входит Ричардо (теперь я вспомнила, одного звали Ричардо, другого Эрнест), входит Ричардо, действительно нюхает табак, подходит прямо ко мне. Я подоткнула одеяло, перекрестилась. Говорит вежливо и тихо: Простите, сударыня, что я вас беспокою. Передайте, прошу вас, Эрнесту, что я очень скучаю. Странный молодой человек! какое же веселье на том свете! Потом тем же маршем идет обратно и уходит. Я не спала. — Что же, ты передала Эрнесту его слова? — Милый Тивуртик, ты меня считаешь за дурочку. Они же были меланхолики и чудаки, экстраваганты. Если бы я передала Эрнесту, что брат его скучает, тот застрелился бы. — Для компании? 486 — Ну да. Нет, я не зла. Я утаила. Притом меня самое воспоминание об этом как-то расстраивает. Делается не по себе. — А что же этот Эрнест счастливо жил после смерти брата? — раздался вдруг совсем близко голос Антонии. Она порозовела и словно слегка задыхалась. Рядом с ней, по другую сторону решетки, подвигался Эспер. Терца подняла голову. — Эрнест? не знаю... Нет, впрочем, знаю... он скоро умер, но не убил себя. Так, просто умер, от болезни. Казалось, от жизни и смерти неизвестного ей Эрнеста зависело решение Антонии. Она торопливо как-то выслушала ответ Терцы и вдруг, откинув белые лопасти платья, протянула через решетку обе руки Эсперу, который прижался к ним губами и лбом. Перед Терциной, отступая задом, семенил господин в темном кафтане, не решаясь задать вопрос. Но она уже забыла, что сердилась на него, и улыбнулась. Тот, обрадовавшись, снял шляпу и, при каждом слове кланяясь и сгибаясь, заегозил. — Сударыня, простите... не примите... пустое любопытство... О, нет!., строгая наука... кто осудит? трое детей... ангелочки, если бы вы видели... — В чем дело? — совсем развеселившись, спросила Терца. — Простите... нескромность... возраст. - Чей? — Тех молодых синьоров, несчастных братьев. — Сколько им было лет? — Да, если позволите. — Двадцать. — А другому? — Они же были близнецами. — Верно, верно! Распрекрасно! Дважды двадцать — сорок. И он записал что-то карандашиком на клочке нотной бумаги. Рассказ Терцы не выходил у меня из головы. Особенно я боялся, чтобы не раздался треск, как от табакерки. Дома лежало письмо. Оскар фон Риттих застрелился. Никто не знал, что его побудило к этому шагу. Никаких записок он не оставлял. Утром его будили, он не отворял дверей в свою комнату. Часа в три взломали двери. Он лежал с простреленной головою, на столе валялся роман Гете Страдания юного Вертера. Гете! виноват ли его роман в этой смерти? и как он сам принял бы подобное обвинение, если бы ему его предъявили? Я видел его года два тому назад, случайно. Какое прекрасное, какое мужественное лицо! богоподобный вид! Таков истинный гений! Конечно, никакое обвинение близоруких бюргеров не может его коснуться! Но бедного Оскара жаль. Он принадлежал к породе мечтателей, которых Терца называет меланхоликами и экстравагантами. В Венеции думать — значит быть грустным; задумчивость и печаль — одно и то же. В этом есть доля правды, разумеется. 487 Опять жирный Амур, теперь уже без парика и без колчана, без маски, подал мне письмо от Эспера. Без маски и в ливрее мальчишка не внушает мне ужаса, хотя при себе я бы не стал его держать. Оказывается, мне противны толстые затылки и пухлые руки, словно перетянутые ниткой. Эспер ликует. Антония согласилась. Он приписывает эту перемену впечатлению от рассказа Терцины и рассыпается в благодарностях, хотя помощь наша была невольной и бессознательной. Он все-таки, очевидно, не вполне уверен в прочности согласия, потому что поспешил увезти Антонию, теперь его невесту, к себе на родину. Он так торопился, что не успел даже зайти проститься. Терца очень хвалится успешным окончанием этой истории, хотя в глубине, кажется, не понимает и не одобряет ни того, ни другую. Ветер оборвал прозрачные лепестки букета и несет их по лестнице — тюльпаны, маки, розы и жасмины, сквозящие на косом вечернем солнце. И мой жасмин, Терца, катилась вместе со всеми к зеленоватой воде. Крик гондольера, всплеск, и вся ватага, колыхаясь, как в дормезе, отчаливает. Крики, смех, писк и пенье разносятся по каналу. Я не могу теперь без трепета видеть вечернюю звезду,— все жду, когда она степенно поползет по серому картону небес, удивляясь, что не слышу высокого пения скрипок. Я вздрагиваю всякий раз, когда щелкают при мне табакеркой. Рассказ о близнецах все не дает мне покоя. Очевидно, я — такой же экстравагант. Не испытывая сильных чувств и страстей, я принужден заменять их количеством впечатлений, кучей пестрых, мелких, острых уколов, смеха и развлечения. Терца в восторге и выдумала еще новое уменьшительное, лаская меня. Наутро мы оба его позабыли. А гондольер поет строфы Торквато Тассо, будто весть из другого мира. Впрочем рассказы о том, что гондольеры знают и распевают весь Освобожденный Иерусалим, разумеется, преувеличены. Они помнят строфы три-четыре, всегда одни и те же. Мотив, надо признаться, величествен и патетичен, хотя не без монотонности. Сегодня почти всю ночь проиграли в карты. Выиграли немного. Терцу радует это, как ребенка. После поехали кататься. Я вдруг вспомнил, словно это именно и мучило меня все время: — Терца, ангел мой, а помнишь того господина, который справлялся о возрасте немецких близнецов? 488 — Помню. — Какая тайна! что его с ними связывало? подумала ли ты об этом? Терца пожала плечами. — Что же тут думать! Я и тогда знала. Он — игрок: играет на лотерее и хотел загадать счастливый номер. Вот и все. Я же остался в меланхоликах и экстравагантах! Всходило солнце. Оно так красно окрашивало воду, что плавающих апельсинных корок не было видно, нельзя было заметить. Теплый, теплый ветер набегал упруго, будто тыкаешься в женскую грудь. Двадцать на два — сорок. Для кого-то счастливый номер. Терца спит, свернувшись в клубочек. Она такая коротенькая, вся в ямочках, розовая — где ей нести сильные страсти и прочие немецкие чудачества! Май 1920 ч| *; •^. 'J.^f •-; "• ГЛАВА ПЕРВАЯ Ворота только что заперли. По улицам сновал народ, собаки попадались спросонок под ноги и визжали, когда им давили лапы, фонари зажигались в ларьках и у публичных домов, пахло луком и жареным прованским маслом. Руки, лоб и плечи были покрыты потом. Звезда смотрела на Рим, будто в других местах ее не было. Изредка кричал осел, задрав хвост. Павлины спали. Мальчишки нарочно пылили на оставшиеся непроданными жареные жирные пирожки с рубцами. В открытые двери было видно, как ужинали из одной чашки ремесленники. На горизонте густела туманная туча, обещающая дождь на завтра. Хозяйки переговаривались через улицу, убирали вывешенные тюфяки и подушки, голопузые ребятишки с ревом уводились домой. Прохлада вдруг потянула, будто протек ручей, почти ощутимо: вот тут — пекло, протянул руку — холод, дальше снова тепло. Далеко в казармах играли трубы. С прохладой проник дух мяты, укропа и полыни, почти морской горечи. Мужчина лет сорока шел, опираясь на палку; за ним, будто спя на ходу, подвигалась рыжая женщина. Бледная кожа ее висела мешками у глаз, лиловатых, как фиалки. Рот, беспомощно полуоткрытый, кривился, но странная торжественность, почти божественная, ее лица заставляла прохожих оборачиваться. Некоторым казалось, что от тонких ее волос исходит розоватое сиянье. Одежда их была покрыта белою пылью, но в ушах у рыжей были вдеты длинные серьги с изумрудами. Заметив внимание толпы, она опустила оранжевое покрывало. Человек шел, не глядя по сторонам, стуча палкой. Остановившись на перекрестке, он, словно что-то вспомнив, взял налево, и женщина снова подняла узел, который опустила было на землю, воспользовавшись минутным отдыхом. В руках ее спутника ничего не было кроме посоха, только у пояса висело медное зеркальце и связка янтарных бус. — Смотри, чтобы не задохлась черепаха! — сказал он, не оборачиваясь. — А я? а я? Они шли, не останавливаясь. У храма маленькая пыльная роща журчала невидным фонтаном. Рыжая вдруг села на камень, опустив руки между колен, как купальщица. Пройдя шагов пять, мужчина остановился и ждал. Потом подошел. — Это что? Женщина, не меняя позы, опустила веки, словно заснула окончательно. — Что это, я спрашиваю. Причуды? Тут два шага дойти. Все это — притворство, больше ничего! Усталости не может быть! Женщина не меняла позы, но пальцы ее мелко и кругло задрожали, не судорогой, а волнами музыки. Серьги заблистали, дрогнув. Она подняла веки. 491 Чудо! линючие аметисты глаз, почти водяных, были налиты темным фосфором, жгли нестерпимо, будто в них отражались непрерывные молнии, лиловые пожары закатных гор и вместе с тем спокойствие райских озер, до краев наполненных чаш, глаза из самоцветных камней у раскрашенных неподвижных статуй! — Вот он входит в золотой покой! Как белы его ноги! какое золото — кудри! очи — какие звезды! Можно умереть от его объятий! О, Александр, Александр! что до того, что не первый в Трое герой ты? Для меня ты зажег мир, для меня не пощадил ты родного города, чтобы видеть мое тело под этим расписным пологом! Слаще молока и меда грудь твоя! Эфир родимый, прости! Еленой делается предвечная мудрость! — Лицо ее пророчески пылало и было прекрасно. Мужчина покорно слушал с видимой скукой, наконец тихо молвил: — Здесь никого нет, а я это все знаю. Бесполезно повторять. Это все верно. У тебя хорошая, хотя и беспорядочная, память. Приди в себя. Ночь близка. Тебе и мне нужен покой. Подымись, я поддержу тебя. Смотри, как спит черепаха! Луна еще не полная, и в зеркале ничего не видно. Встань, дочь моя. Симон говорит с тобою. Он помог женщине подняться, та встала, словно не обращая внимания на его слова, не спуская глаз со звезды, готовой нырнуть в лиловый сумрак тучи. — Веспер, Веспер, помедли! Паруса опущены бессильно. Вся надежда на веслы. Гребцов много, вытягивая вперед и снова прижимая руки, они мерно поют. А как тот перс рассек мне висок плеткой! о-о-о!! Вся кровь не наружу, а внутрь к сердцу хлынула. И сердце вспомнило, позвало тебя. Ты ждал в кипарисовой роще. Двери ведь не отворялись, они всегда скрипят, когда их отворяют. Дождь лил как из бочки, теплый и черный. Я все вспомнила... и тогда, не теперь, и во веки веков... Вверху и внизу. Быстро так завертелась я, Что обвешанной казалась Тут грудями со всех сторон Как Эфесская Диана! Голос ее вдруг стал хриплым и пьяным, словно и не он только что звучал пророчески пещерной флейтой. Симон, по-видимому, успокоился. Незаметная усмешка раздвинула бороду, и он пробормотал: — Так-то лучше, ближе к делу. Женщина не говорила больше и не пела. Слова ее медленно исчезли, как затерянные в песке реки. Иссохли. Глаза побелели, и прежняя усталость ослабила мускулы ее лица. Действительно, им оставалось сделать еще несколько шагов. Свернув в узкую улицу, путник остановился перед высоким домом, сплошь населенным бедным людом. Казалось, сами стены были пропитаны запахом лука, нищей стряпни, несвежей рыбы и векового пота. Ему не пришлось даже стучаться. Из окна увидела их девушка. Она торопилась доделать тряпочную куклу с золотым париком, с синими бисеринками вместо глаз. Разогнав воющих басами котов, опрокинув лохань, она сбежала ветром по деревянной лестнице и остановилась, прижав руку к заколотившемуся сердцу. — Учитель, учитель! Как мы тебя ждали! — пролепетала она, покраснев. — Текла? — спросил Симон. — Текла, Текла. Идем скорее. Разве ты меня не узнал? а любил когда-то, звал любимицей... — Выросла ты, Текла. Совсем невеста. Кто тебя узнает! — Мне пятнадцать лет. Идем наверх. Отец, мать,— все ждут тебя. 492 — Кто еще? — Все наши: Лазарь сапожник, Тит, Вероника,— больше никого. — Новых нет? — Нет! где там! Тит все болен, а Лазарь и отец не умеют говорить, бессловесные. — Вероника имеет виденья? — Нет, она вышла замуж. — Кто же видит? Девушка промолчала, потом заторопилась. — Что же вы не входите? Вы устали. Идем, подкрепитесь. — Уж не ты ли, дитя, имеешь виденья? Симон ласково взял ее за руку. — Нет, нет, отец, никто. Девушка была черна и востроноса, похожа на ворону; острые локти расходились в разные стороны, ноги она при ходьбе широко расставляла. Она опять взбежала, как белка, наверх, принесла коптящую лампу и осветила крутую полусгнившую лестницу. Симон, не торопясь, но бодро, взбирался. Спутница его плелась сзади, устало волоча узел, снова накрывшись оранжевым покрывалом, громко дыша, как запарившаяся кляча. Над дверями висела деревянная рыба, ярко выкрашенная в синюю и желтую краску с серебряным брюшком, хотя хозяин не был рыболовом. Вероятно, Текла сказала домашним о приходе учителя. Трое мужчин и две женщины почтительно стояли у стола, накрытого свежею скатертью. Девочка, едва переступив порог, опустилась к ногам учителя, повторяя: — Благословен, благословен, благословен! Густой голос произнес: — Благословен идущий во Имя Господне! — Аминь! — почти пропели все присутствующие. Симон поднял руки, все наклонили головы, зеркальце тихо брякнуло. — Мир вам и дому вашему. Господин с вами. Утешитель посетит вас. Сила, Царство и Слава принадлежат Тому. — Аминь! — опять пропето. Текла роняла редкие, почти кипящие слезы на босые ноги. Рыжая пришелица совсем усталым зверем села в угол, рядом поставив узел. Поочереди все подходили и целовались с Симоном, он клал на головы руку, которую каждый целовал. Церемония происходила быстро, но торжественно. Потом заговорили просто, расспрашивая о путешествии, об оставшихся, о братьях, о гонениях, о планах, надеждах, о вторичном пришествии Господа. Лазарь сапожник кашлял, схватываясь за бок. Отец и мать Теклы хлопотали-об еде, ставя рыбу, хлеб, лук, молоко и яйца. Вероника казалась смущенной и молчала. Гость, заметив ее смущение, подошел к ней и ласково, со всею простотою, заговорил: — Не огорчайся, дочь Вероника, дар приходит и уходит, на место его является другой. Женщина испуганно взглянула на него и прошептала: — От тебя ничто не скрыто! Лицо Симона не изменилось, и он продолжал, будто не слыша похвалы: — Тебе дан теперь другой дар, не меньший,— дар любви. Всякому — свой дар. Некоторые дары не могут быть вместе, и кто знает, который выше? Бог благословит тебя на новую жизнь, которую ты избрала, конечно, помолившись, спросив совета у братьев, может быть, имея специальное откровение на этот счет. Вероника опустила глаза добродетельными ставнями; скромное и полное лицо ее было моложаво, просто и успокоительно, но и оно покрылось легкой 493 краской при словах Симона. Все переглянулись, а Текла даже усмехнулась, но сейчас же снова приняла серьезное выражение, будто озорник из нее выскочил и убежал. Гость, заметив смущение, остановился. Вероника не подымала глаз, не приходила к нему на помощь. Смятенье и некоторая досада как будто внезапно овладели им. Наконец Вероника оглядела присутствовавших и, заметив веселый взгляд Теклы, раздвинутый рот ее отца, гримасы Лазаря, сама смягчилась и с комическим гневом зашептала: — Ну, чего вы, чего вы, глупые? Громкий нескрываемый смех ответил ей. Теперь настал черед не понимать Симону. Он видел, что им известна какая-то забавная домашняя тайна, связанная с замужеством Вероники, и что он сказал что-то невпопад. На минуту нахмурив брови, он вдруг добродушно просиял мелкими морщинками, и сразу показалось, что ему восемьдесят лет. — Ну чего вы к ней пристаете? Тебе, Текла востроглазая, завидно, что раньше тебя она вышла замуж? Но у нее было преимущество старшинства, и потом жениться на тебе, вроде как проглотить иголку — беспокойное занятие! Слова учителя, хотя в них и звучала какая-то неуверенность, были сигналом для всех к простому веселью. Текла захлопала в ладоши, мужчины продолжали смеяться. Сама молодая улыбалась во весь рот, с напускным уже упрямством отбиваясь: — Замужем и замужем! кому какое до этого дело? — Конечно, ты совершенно права. Но кто же твой муж? это — не тайна, надеюсь? — Да, да вот скажи, сестра, кто твой муж! — подхватил Лазарь. — И сколько ему лет,— прибавила Текла. Рыжая прислушивалась к шуму и, ничего не понимая, не знала, смеяться ли ей со всеми. Глаза ее бегали, и рот то открывался, то снова закрывался, но она не приближалась к общей группе, только тихонько вынула из узла черепаху и указывала ей на говорящих, словно приглашая и ее веселиться. Оказалось, что Вероника вышла замуж за своего же вольноотпущенника, лет на восемь ее моложе. Симон уже утешал ее растроганно, растрогав и слушателей до слез. Рыжая снова прислушивалась, нахмурив брови. Учитель, овладев вниманием и любовью малого стада, говорил свободно и благостно. Текла снова была у его ног. Вероника плакала в три ручья, не вытирая глаз и от времени до времени наклоняясь к руке Симона, чтобы поцеловать ее. — О, Симон, как ты благ! как благ! Сам Творец не мог бы быть столь кротким и благостным! — Блаженны кроткие! — прошептал Лазарь. — А я-то! а я-то! — раздался хриплый голос. Рыжая стояла у стола, глаза ее не блуждали, а были прямо устремлены на Симона, хотя на них распростерлась туманная пелена вроде бельма. Все оглянулись молча, ожидая, что будет дальше. — Благ! благ! Он — дьявол, он — Антихрист! Зверь предреченный. Но дева, дева сотрет ему главу! — Что с нею? что с нею? не подходите! не трогайте ее! разве вы не видите, что дух в ней? Она — лунатик. Это — Елена, новая Елена. Откуда взялась она? никто не знает. Прошлый раз была другая. Все это шепотом в секунду пронеслось, как ветер по деревьям перед бурей. Только двое молчали: Симон и Текла. Девушка вскочила на ноги и в упор смотрела, стиснув зубы, жадно на рыжую, как та влипла в Симона. А тот мол494 чал, подняв перед собою медное зеркальце, как щит, или охрану от дурного глаза. Лицо рыжей перекосилось судорогой, будто почувствовав медный блеск, но потом быстрое движение руки — и снова зазвучал хриплый голос: — Что мне зеркало? я не вижу в нем зарева Трои. О, ты мучитель, разве ты благ? отчего же ты молчишь? принимаешь хвалы, как должную дань? Благ! А кто к мукам зовет меня из хаоса? кто бичом пробуждал к страданьям почившую память? Благ! взгляните на мои глаза, на эти щеки, руки, рубцы и царапины! Вы слышите мой голос! А когда-то заслушивался им Парис, когда-то звенел он в эфире! Я — Эннойя, София, Утешитель, Параклит, Елена! Я — любимая дочь Полноты, и я же растерзанный мир верну в Плирому. Я — душа мира, я дышу в ветре, благоухаю в яблонном цвете, вяжу нёбо айвой, гортань услаждаю медом, клонюсь в камыше. Я — Ахамот, и чем ты меня сделал! Взгляните на эти руки, прошу вас, взгляните на эти руки! Ты — Антихрист! Кощунник, наглый, жестокий лжец! Анафема! Анафема! — Молчи! — раздался еще пронзительней крик Теклы. Не спуская глаз с рыжей, что влипла взором в Симона, она вся дрожала.— Молчи, кабацкая дрянь! потаскушка, сука и сукина дочь! Что он с ней сделал! в навозе нашел он божественную Психею, разглядел, пророчески узнал. Учитель благ, а в тебе говорит прежний навоз, в навоз просится обратно. Что он с ней сделал! Ноги мыть, да воду с них пить, вот что должна ты делать, а не возвышать голос. — Текла, прекрати! — тихо сказал Симон, беря девушку за руку. — Проклят, проклят, проклят! Голос рыжей звучал уже не хрипло, словно раздавался в высоком эфире. — Погибнет князь тьмы! Мститель стоит у дверей! Бездна встанет на бездну! — Учитель, дунь на нее, дунь, да умрет, да не услышим последней хулы! — Горе! горе! — трубой разливалась Елена.— Кассандра воскресла. Вам, нам, всем, тебе, мне, миру — горе!! Вестник стучит: та-та, та!!! Та-та, та!!! три удара затрясли дверь, и тотчас же кто-то торопливо стал дергать за болт. Все вскочили. Рыжая божественно озиралась, торжествуя. Текла подкошенная снова упала, как куль, к ногам учителя. Зеркало брякнуло на цепочке, выпущенное из рук Симона. Та-та-та! Вероника даже перестала плакать. Молчали. Тихо стало. — Лазарь, впусти! это я — Пруденций! Важные вести! Хозяин торопливо отодвинул засов. Вошел молодой человек, щеголеватый, завитой; сразу запахло помадой и амброй. Движения его были суетливы, может быть, оттого, что он был взволнован. — Милый! как ты напугал нас! — нежно упрекнула Вероника. — Важная новость! Нас преследует несчастье. Выпущен новый эдикт. Евреи снова объявлены врагами государства. Нас всегда путают с ними. Будут арестовывать и наших. Это несомненно. Сколько пострадает невинных! Нужно принимать какие-нибудь меры. Не все же могут быть мучениками. Люди слабы, слабость их будет большим соблазном. Симон протянул руку, словно успокоивал морскую бурю.Пруденций тотчас умолк, мелко и щеголевато озираясь, видимо недовольный вмешательством пришельца. Он готов был пожать плечами, но его удерживала какая-то бессознательная почтительность перед этим высоким стариком. 495 ГЛАВА ВТОРАЯ На каменной скамейке тесно сидело шестеро молодых людей. Впрочем, двое из них были не так уже молоды, но туники и плащи моложавых нежных тонов, тщательная прическа, слегка подкрашенные лица и перстеньки на выхоленных пальцах не выделяли их из общего впечатления. Из остальных же старшему Семпронию было не больше лет двадцати пяти. Седьмой гость, не поместившись на скамейке, битком набитой, так что, не будь довольно высоких ручек, вся компания развалилась бы на песок, и, не будучи, по-видимому, знаком с посетителями прелестной еврейки, бродил у маленького бассейна, где задыхались в тинистой, теплой воде три красноперые рыбки. Грядки незабудок от румяных лучей вечернего августовского солнца казались ярко-лиловыми. Одинокий гость был совсем мальчик, толстощекий, в розовой рубашке. Вздернутая одежда, высоко заголенные ноги и томность детского личика, напоминавшего Париса с провинциальных фресок, были чем-то непристойны. Он стыдился, краснел, чего, впрочем, не было особенно заметно при заре, и упрямо рассматривал рыб, которые подплывали, сонно разевали рты, ожидая крошек, и опять опускались на дно, где нарисован был Гилас. Пожилой юноша, отчаянно сюсюкая и картавя, пролепетал: — Юноша, не будешь ли ты добр перейти на другую сторону. Твоя розовая туника рядом с незабудками — ужасно слащава, ужасно... Я не хочу тебя оскорблять, но со мной делается морская болезнь, когда я смотрю на такое соединение. И он приложил ко рту едко надушенный платочек. Парис надулся, не зная, как принять такое обращение, но мешковато перешел в угол садика, где стояла лейка у бочки. Общество дрябло рассмеялось, один замахал руками на говорившего, но задел по носу соседу. Другой с лысиной заговорил лениво: — А куда же девался Каллист? — Ах, как ты отстал! стыдись! он давно выбран христианским епископом. — А его меняльная лавочка? — Не знаю. Вероятно, осталась по-прежнему на том же углу. Кому она мешает? — Но что такое христиане? последнее фатовство! По-моему это то же самое, что евреи. Это — изысканность языка — ничего больше! — заметил кто-то. — Нет, говорят, что между ними большая разница. Христианскую секту основал беглый раб Христос. Они обожают рыб и поклоняются ослиной голове. Притом они делают всевозможные гадости, кроме обрезанья: убивают детей, отравляют колодцы и поджигают города. — Очевидно, они — враги человеческого рода. — А чего же он заслуживает, как не ненависти?! — спросил романтически Семпроний, играя изумрудом на тонкой цепочке и склоняя голову набок, как Антиной, походить на которого было главнейшей его мечтою. — Мне и у евреев непонятно обрезание. Это обряд и постыдный и противный римскому духу. — Но ведь евреи и не римляне. — Есть и между ними римские граждане. Мальчик от бочки вдруг захохотал и заговорил басом; все с насмешкой прислушались. — Я был в бане и встретил там человека. У него член был в золотом ме496 шочке. Я страшно хохотал. А потом мне сказали, что это любимец императрицы и еврей, который стыдился своего обрезания. Сначала все промолчали, и рассказчик сконфузился, но пожилой господин соблаговолил поддержать разговор. — Дело не в обрезании. Императрица ревнует и не хочет даже, чтобы чужое зрение наслаждалось созерцанием сокровища, ей одной принадлежащего. — Ах, про августейшую госпожу рассказывают так много пошлого вздора! Я уверен, что она знает только свое веретено. — Это колоссально! что ты говоришь,— воскликнул маленький человек в зеленой одежде с коричневой каймой, затканной золотыми колчанами. Звали его Луций. С десяти лет находясь с отцом в свите при императоре Адриане, он объехал весь мир, но вместо пресыщения, свойственного путешественникам, вынес из своих странствий какой-то новый еще энтузиазм и страсть к диковинкам. — Представьте себе: нравы римских дам и в особенности нашей очаровательной хозяйки поражают меня больше, чем Родосский Аполлон, или гробница Мавзола. Они щекочат и окрыляют воображение своею таинственностью. Я не скажу, что мир скучен, хотя такое мнение теперь и в моде, но мне очень мало доводилось встречать поистине загадочного, необъяснимого трезвым рассудком. — Разве ты не был во Фракии? — Я знаю, что ты хочешь сказать! Ты думаешь о пресловутых фракийских колдуньях... Мне показывали двух, трех, которых подозревали в волшебстве... Ничего особенного: грязные нищие, бормочущие какой-то вздор, наполовину грубые шарлатанки, наполовину помешанные. — Да зачем ездить во Фракию? Лия сама — самая настоящая ведьма. — Ты думаешь? — Может быть, он и прав. — Чистейшая поза, фатовство и прием! Держу пари. Прием, может быть, и несносный, но, кажется, верный. Не сегодня-завтра о ней заговорят при дворе. — На нее можно поставить куш. Я думаю, мы не ошиблись... — Не доверяй слишком своему носу. Не у всякого длинноносого — хороший нюх. — А я вот, и не будучи во Фракии, видел ведьму! — неожиданно пробасил от бочки толстый Парис. Все промолчали, и в этом молчании лучше всего выразилось возбужденное любопытство. Мальчик так и понял это за приглашение к рассказу. — Это было еще в Испании на отцовском хуторе. У меня был учитель Помпоний. Мне он казался набитым дураком, я его не ставил ни в грош и потому ни за что не расстался бы с ним. Притом я ему нравился и за кой-какие уступки я от него мог добиться чего угодно. Он даже сам провожал меня по ночам к деревенским девкам. Мне очень полюбилась дочь мельничихи Волписка, и я уже не в первый раз посещал ее. Была страшная жара, ущербная луна кособоко светила, стены виноградников казались серыми. Помпоний хныкал о вреде женщин, но брел за мною. Вдруг мы услышали уже в выжженном поле звук, как если бы били палкой по медной кастрюле. На перекрестке курился маленький костер. Голая старуха ударяла по медному тазику для бритья и пела. Волосы, груди и живот дрябло висели; беззубый рот шамкал какие-то дикие слога. Притом она стегала себя по синеватой заднице, попеременно поворачиваясь к нам то этою частью тела, то передними мешками. Наконец, ударив сильнее всех предыдущих разов и громко вскрикнув, она присела на корточки и стала жидко испражняться, будто у нее был понос. Вонючий дым заволок 497 картину, шипя. Когда он немного рассеялся, старухи уже не было, а подымалась к тусклому небу длинная цапля. Я запустил в нее дубинкою, и птица свалилась почти на дорогу. Мы подошли ближе; цапля лежала с переломленной ногой, грудь ее под перьями испуганно подымалась, и глаз вертелся предсмертно. Волписки не было дома. Мы прождали в амбарушке всю ночь. Помпоний был рад случаю использовать в свою пользу не остывший мой пыл. Волписка так и не пришла. Когда на рассвете мы возвращались, на том месте, где лежала цапля, мы нашли дочь мельничихи. Она была мертвою, совершенно обнаженной, и нога у нее была переломлена. Скоро мы уехали с хутора; Помпония отец прогнал, но ведьму я все-таки видел. — Это, конечно, большое преимущество твоего воспитания,— начал было один из пожилых молодых людей, но, взглянув на небо, захлопал в ладоши. Выскочивший слуга, очевидно, знал, в чем дело, потому что, не дожидаясь приказаний, подал сенатору пуховый плащ на стеганой подкладке. Закутывая горло и даже прикрыв рот оранжевою полою, гость не переставал говорить. — В дом, в дом скорее! немедля в дом! Смотрите! — и он театрально вытянул было руку вверх, но сейчас же спрятал ее под одежду. По затуманенным малиновым облакам стремглав носились ласточки, чертя правильные подвижные узоры, словно в какой игре. Квадратный отрезок над двором походил на взятую отдельно часть большой картины. Небо пухлой сияющей, багряно-шелковой подушкой, казалось, готово было сейчас опуститься на голову. Откуда появлялись и куда пропадали птицы, было неизвестно. В промежутках, выше ласточек, толклись столбом мошки. Все с удивлением взглянули на небо, но сейчас же, равнодушно улыбнувшись, перевели глаза на Клавдия,— только провинциальный Парис остался с мечтательно задранной головой, причем еще яснее обнаружилось нежное очертание его прямого носа и пухлого подбородка. — В дом, господа! мой совет: в дом, если вы не желаете схватить лихорадку. Молодые люди поднялись со скамейки и, потягиваясь, вихляво ступая засидевшимися ногами, направились к толстому ковру, колыхавшемуся над тремя широкими ступенями. Семпроний подождал, когда с ним поравняется всесветный путешественник. Задержав его, он спросил вполголоса: — Хотел спросить тебя! ты видел его? - Кого? — Юношу. — Антиноя? Семпроний без слов кивнул головою. — О, несколько раз! божественно! — Хотел спросить тебя... Говорят... Конечно, это вздор... Но вглядись в меня. Тебе не кажется, что я его напоминаю? — Это — мысль! Я не подумал об этом. Я все ломал себе голову, где я тебя встречал. Так, так! Он плотнее тебя, конечно. Семпроний передернул узкими плечами. — Ты веришь в магию? — Это — смотря, друг мой. В ведьм этого дурачка из Испании я не верю и нашей хозяйке не особенно. — Но она сильно пойдет в гору. — Ты думаешь? — Уверен, хотя это меня и мало интересует. Семпроний уже взялся рукою за ковер, как к ним подошел третий человек. Это был один из раньше бывших здесь гостей, но надетая только сейчас остро498 конечная войлочная шапка так изменяла его, что он казался незнакомцем. Худощавое лицо было смугло и не по-римски скуласто, веки наполовину закрывали чрезмерно выпуклые глаза, и тонкий рот был почти совершенно лишен губ. Покуда Семпроний рассматривал его, он вдруг заметил, что они уже вдвоем и небо стемнело. Из-за ковра изредка доносились пронзительные пробежки высокой арфы. Незнакомец (все-таки для Семпрония он оставался незнакомцем) молчал, и в неверных сумерках лицо его кривилось пробегавшей, как винт, судорогой. Наконец, будто с трудом преодолев косноязычие, он глухо произнес: — Радуйся, ты будешь славен! молчи. Мне нужен знак, и он будет дан. Ты грезишь, как в пещере Трофония, но Элохимы дальних стран тебя осенят крылами. Как высока твоя звезда, Семпроний, печальна, но высока! Одна лишь звезда Бактрианских сновидцев выше была и не превзойти твоей сладостной Нильской звезде, что скоро зазеленится над нежною жертвой. Славен в своей печали ты (радуйся) будешь! Тщеславная улыбка, на миг зацветшая на губах Семпрония, тотчас исчезла. Он отступил почти в страхе. Какая слава? Вдруг все честолюбивые планы, самодовольная память о собственных достоинствах показались ему ничтожными и бессильными. Даже самая красота жалкой. Горчайшее сомнение и отчаяние наполнили его сердце. Скуластый прорицатель, закинув к небу острый колпак, ждал. Чего? Семпроний не двигался. Арфы невыносимо и бессмысленно переливались на высочайших нотах. Вдруг Семпроний вскрикнул. Летучая мышь как печать влипла в его белую тунику против самого сердца. Повисев секунду, оторвалась и взлетела у его лица, коснувшись крыльями и тонкими лапами его волос. Азиат упал лицом на песок, завопив: — Знак! знак! Еще ли ты сомневаешься, ты, который умрешь и воскреснешь? Придешь ли ты к верным, которые ждут от тебя спасения и царства? — Приду! — серьезно проговорил Семпроний и прибавил важно: — Завтра пусть ждут меня после захода солнца. Ты проведешь меня. Ему самому показалось бы странным, что он мог сомневаться минуту тому назад, и когда он входил в теплую надушенную залу Лии, он держался прямо, забыв о своих узких плечах, был величественно бледен, а вспотевшие волосы на лбу и висках сбились и прилипли к коже, будто он несколько дней лежал в гробу или только что снял с головы диадему. 1919-1922 I КОММЕНТАРИИ В настоящем издании воспроизводятся шесть стихотворных книг М. А. Кузмина в полном объеме и в авторской композиции, а также избранные прозаические произведения. Тексты печатаются в соответствии с современными орфографическими и пунктуационными нормами, но с сохранением специфических особенностей, свойственных индивидуальной творческой манере Кузмина или отражающих характерные приметы книжной культуры первой трети XX века. В работе над книгой использован опыт единственного комментированного издания стихотворных произведений Кузмина в трех томах, включающего все прижизненные стихотворные сборники Кузмина, а также стихотворения, в них не вошедшие (в том числе и впервые опубликованные). Комментарий к этому изданию написан видными американскими славистами Джоном Мальмстадом (John E. Malmstad) и Владимиром Марковым (К у з м и н М. А. Собрание стихов. Miinchen: Wilhelm Fink Verlag, 1977. Т. 3. С. 615 — 741. В дальнейшем: Собр. стихов). СТИХОТВОРЕНИЯ СЕТИ ПЕРВАЯ КНИГА СТИХОВ Сборник Сети. Первая книга стихов вышел в свет в московском символистском издательстве Скорпион в апреле 1908 г. 2-е издание его появилось в декабре 1915 г. (Пг., изд. М. И. Семенова) как 1-й том Собрания сочинений Кузмина (с многочисленными цензурными купюрами). 3-е издание вышло в свет в берлинском издательстве Петрополис в 1923 г. Печатается по тексту 3-го издания. В среде символистов появление первого сборника стихотворений Кузмина было расценено как событие примечательное. С. М. Соловьев писал в рецензии на книгу: Замечательно умение Кузмина говорить о самых обыденных вещах {...). Его мир — маленький, замкнутый мир повседневных забот, теплых чувств, легких, чуть-чуть насмешливых мыслей. Кажется, со времен Катулла и Марциала мы не встречали в поэзии такой интимности, такой простоты, такой поэтизации житейских отношений (Весы. 1908. № 6. С. 64). Другой рецензент также находил в книге Кузмина несомненный художественный интерес: ...пользуется ли он образами современности или обращается к воссозданию чужого стиля, он умеет придать всему живость и непосредственность, сливая описания со своим переживанием, влюбленностью и томлением, и найти всякий раз удивительно гармонирующий с воссоздаваемым стилем стих. Это внутреннее соответствие переживания с исканием формы и придает его 500 лирике ее богатство выражения и законченность. (...) Стих М. Кузмина достигает в этой книге своей зрелости. Он всегда изобразителен, в александрийских песнях отличается устойчивостью и гибкостью, в других отделах пленяет новизной ритма и грациозностью (Северное сияние. 1908. № 1 (нояб.). С. 126. Подпись: С—ъ). В. Я. Брюсов, высоко оценивший Сети еще в период их печатания (Если Вы позволите мне выразить свое мнение кратко и просто, я скажу: „Прекрасная книга",— писал он Кузмину 15 февраля 1908 г.; см.: Wiener slawistischer Almanach. 1981 г. Bd. 7. S. 74/Публ. Дж. Шерона), дал им краткую оценку в своей книге статей Далекие и близкие (1912); эта оценка во многом определила тот угол зрения, под которым впоследствии рассматривалось поэтическое творчество Кузмина: Изящество — вот пафос поэзии М. Кузмина (...) везде и всегда он хочет быть милым, красивым и немного жеманным. Все, даже трагическое, приобретает в его стихах поразительную легкость, и его поэзия похожа на блестящую бабочку, в солнечный день, порхающую в пышном цветнике. Несомненное дарование поэта, дар стиха певучего и легкого, М. Кузмин обогатил изучением старофранцузской поэзии, из которого вынес любовь к сложным строфам. Маленькие неправильности ритмики, ударений и самого языка, которые не трудно указать у М. Кузмина, придают его стихам какое-то новое очарование (...). Стихи М. Кузмина — поэзия для поэтов. Только зная технику стиха, можно верно оценить всю ее прелесть. И ни к кому не приложимо так, как к М. Кузмину, старое изречение: его стакан не велик, но он пьет из своего стакана... (Брюсов В. Собр. соч.: В 7 т. М., 1975. Т. 6. С. 340). Восторженно воспринял Сети А. Блок. 13 мая 1908 г. он писал Кузмину: Господи, какой Вы поэт и какая это книга! Я во все влюблен, каждую строку и каждую букву понимаю (...) (Блок А. Собр. соч.: В 8 т. М.; Л., 1963. Т. 8. С. 241). Подробную характеристику книги Блок дал в статье Письма о поэзии (Золотое руно. 1908. № 10). В ней он попытался показать ту потаенную внутреннюю сложность и неоднозначность, которую скрывают в себе томные волны нежных песен Кузмина: Мы можем заслушаться ими, и никогда не оскорбит нас их легкий, капризный, женственный напев; их диктовала наша скорбь, и пусть он не знает ее лицом к лицу, но о ней говорят его милые песни. Именно эта скорбь заставляет стихи Кузмина быть не только красивыми, но и прекрасными. Ее надо понять и услышать. Какие бы маски ни надевал поэт, как бы ни прятал он свое сокровенное, как бы ни хитрил (...) — печали своей он не скроет; отмечая многосоставность творческого облика Кузмина, его склонность к поэтическому маскараду и мистификации, позволяющим сочетать старорусские, иноческие мотивы (молчаливая мудрость и вещая скорбь) с пасторальной галломанией, Блок, однако, подчеркивает, что Кузмин— подлинный русский поэт, не взявший напрокат у Запада ровно ничего, кроме атласного камзола да книжечки когда-то модного французика Пьера Луиса (Блок А. Собр. соч.: В 8 т. М.; Л., 1962. Т. 5. С. 289, 290, 293). В первых печатных отзывах о Сетях встречались и иные акценты. Тот же С. М. Соловьев в своей рецензии на книгу привел ряд примеров неудачных строк, стилевых несообразностей. Н. С. Гумилев, отдавая должное первой книге поэта (Стиль Кузмина спокойный и красивый при всей своей причудливости; Оригинальность размеров, звонкость рифм, все это опьяняет и восхищает даже в наше время Брюсова, Бальмонта и Блока), тем не менее указывал: Но Кузмина все же нельзя поставить в числе лучших современных поэтов, потому что он является рассказчиком только своей души, своеобразной, тонкой, но не сильной и слишком далеко ушедшей от тех вопросов, которые определяют творчество истинных мастеров (Речь. 1908. № 121 (22 мая); Лит. обозрение. 1987. № 7. С. 104). Проблематика Сетей вызвала неприятие у Н. Я. Абрамовича, рецензировавшего книгу в журнале Образование (1908. № 5а); Кузмин для него — лишь искусный стихотворец, заменивший творчество стилизацией: ...все чувства — принаряженные, словно полакированные, повитые шелками и вспрыснутые духами. Это поэзия нарядного манекена из 501 парикмахерской (Абрамович Н. Я. В осенних садах. Литература сегодняшнего дня. М., 1909. С. 80, 81). Резко отрицательно воспринял Сети А. С. Бухов, увидевший в поэзии Кузмина лишь воплощение ломаности и фиглярства, присущих интеллектуальному уровню девицы, вышивающей кошельки, и доброго малого с ровным пробором (Бухов Ар к. Критические штрихи. Казань, 1909. С. 12, 11). Из более поздних откликов заслуживает внимания статья И. Ф. Анненского О современном лиризме (Аполлон. 1909. № 2, нояб.), в которой Сети расцениваются как книга большой культурности, а лиризм Кузмина признается изумительным по его музыкальной чуткости (Анненский И. Книги отражений. М., 1979. С. 364). Любопытен и отзыв И. Г. Эренбурга, отметившего принципиальную новизну поэзии Кузмина по отношению к творчеству ведущих символистов; После Пшибышевского и Брюсова — какая наивность фабулы, после Блока и Белого — какая ясность языка (Голос Сибири (Иркутск). 1911. 30 марта. Подп.: И. Эр.). С. 21. Мои предки. Впервые: Золотое руно. 1907. № 5. С. 30—31. Д'Орсз (d'Orsay) Альфред Гийом Габриель, граф (1801 —1852) — известный парижский денди, художник и скульптор. Брюммелъ — Джордж Брайан Брёммель (1778—1840), английский денди эпохи Георга IV. Кузмин написал вступительную статью к русскому изданию книги о нем (см.: Барбэ д'Оревильи. Дэндизм и Джордж Брёммель. М.: Альциона, 1912). Магомет* — Фанатизм, или Пророк Магомет (1740), трагедия Вольтера; с середины 1770-х гг. и до конца века шла с большим успехом (в переводе графа П. С. Потемкина) на московской и петербургской сценах. Банда — род дамской прически в виде лентообразных начесов на лоб и уши. Вальсы Маркалъю — видимо, имеется в виду забытый ныне G. Marcail'hou, автор нескольких вальсов и трактата по композиции танцевальной музыки. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ I ЛЮБОВЬ ЭТОГО ЛЕТА Впервые: Весы. 1907. № 3. С.11 —20. Маслов Павел — молодой офицер, был близок с Кузминым в 1906 г.; 30 июля 1906 г. Кузмин писал о нем В. Ф. Нувелю: ...я люблю его больше, чем прежде, больше, чем думал, больше, чем кого-нибудь прежнего (ЦГАЛИ. Ф. 781. Он. 1. Ед. хр. 8). Высокую оценку циклу дал В. Я. Брюсов, принявший его к публикации в Весах; 1 октября 1906 г. он писал Кузмину: От всей души приветствую Вашу Любовь этого лета. Читал и перечитывал этот цикл Ваших стихов как близкую и давно любимую книгу. Как читатель, приношу Вам свою благодарность за эти 12 стихотворений (Wiener slawistischer Almanach. 1981. Bd. 7. S. 72). На оценке цикла в критике сказался тот скандальный эффект, который вызвала публикация в Весах (1906. № 11) повести Кузмина Крылья. Так, А. А. Курсинский писал в связи с появлением Любви этого лета в Весах: ...у г. Кузмина не только плохой стих, не только плохая форма, у него прежде всего отталкивающее содержание (...) стихи г. Кузмина не заражают нас искренностью и не верится нам в этот приволжский эллинизм, мнимый эллинизм петербургских бань и притонов (Утро свободы. 1907. № 10, 12 мая). Б. Дике в статье о Кузмине охарактеризовал цикл как бесконечную смену однообразных переживаний (Книга о русских поэтах последнего десятилетия/ Под ред. М. Гофмана. СПб.; М., [1909]. С. 388). С. 22. 1. Где слог найду, чтоб описать прогулку.... Шабли — французское сухое белое бургундское вино. Мариво Пьер Карле де Шамблен де (1688—1763) — 502 французский писатель, автор галантно-авантюрных и психологических романов и любовно-психологических комедий. Свадьба Фиеаро — опера В. ' А. Моцарта (1786) на сюжет комедии Бомарше Безумный день, или Женитьба Фигаро (1778). С. 23. 3. Ах, уста, целованные столькими.... Ангиной — прекрасный юноша, родом из Клавдиополя в Вифинии, любимец и постоянный спутник римского императора Адриана (начало II в.); после гибели Антиноя Адриан создал его культ, благодаря чему сохранилось много изображений Антиноя под именами разнообразных героев и богов. В 1906 г. Кузмин метил свои письма печаткой с профилем Антиноя, воспроизведенным с античной монеты (см., например, его письма к А. М. Ремизову: ГПБ. Ф. 634. Оп. 1. Ед. хр. 133); то же самое делает Демьянов, автобиографический герой повести Кузмина Картонный домик (1907),— прикладывает печать с головой Антиноя к лиловому сургучу на запечатанном конверте (Белые ночи: Петербургский альманах. [СПб.], 1907. С. 116). Ферсит (Терсит; греч. миф.) — незнатный воин, участник Троянской войны; на собрании войска под Троей несправедливо оскорбляет Агамемнона, за что Одиссей его жестоко избивает (Илиада, II, 212-270). С. 23—24. 4. Умывались, одевались.... Фауст — опера французского композитора Шарля Франсуа Гуно (1859) на сюжет 1-й части одноименной трагедии Гете. С. 24. 5. Из поднесенной некогда корзины.... ...арию Разины.— Имеется в виду каватина Розины из оперы-буфф Россини Севильский цирюльник (1816) по одноименной комедии Бомарше (начало II акта); в оригинале: lo sono docile, son rispettosa. Пезарский лебедь — итальянский композитор Джоаккино Антонио Россини (1792—1868), родившийся в Пезаро в семье музыканта городского оркестра и проживший там до 1800 г. Парнас — одна из четырех фресок Рафаэля в Станца делла Сеньятура в Ватикане (1509—1511); композиция представляет Аполлона в окружении муз, граций и знаменитых поэтов. С. 25—26. 8. Каждый вечер я смотрю с обрывов.... Любимов.— Имеется в виду пароход, идущий с Волги по реке Костроме в Любимовский уезд Ярославской губернии к городу Любиму. 10 августа 1906 г. К. А. Сомов писал Кузмину: Стихи о почтовом пароходе понравились только Иванову, и то с ограничениями, он нашел в них музыкальный, чисто Вам свойственный ритм (Константин Андреевич Сомов. Письма. Дневники. Суждения современников. М., 1979. С. 96). П. ПРЕРВАННАЯ ПОВЕСТЬ Впервые: Белые ночи: Петербургский альманах. [СПб.], 1907. С. 209—219. В этом же альманахе помещена прозаическая повесть Кузмина Картонный домик, имеющая тематические соответствия с циклом. 19 июля 1907 г. секретарь журнала Весы М. Ф. Ликиардопуло писал Кузмину: Мне очень понравилась Прерванная повесть. Когда я купил Белые ночи, я сейчас же ее прочитал Брюсову, Белому и Эллису, кот(орые) были все в восторге (ЦГАЛИ. Ф. 232. Оп. 1. Ед. хр. 268). В автографе в альбоме С. Ю. Судейкина (ЦГАЛИ) цикл датирован: 1906—1907, ноябрь — январь. С. 29. 1. Мой портрет. Подразумевается портрет Кузмина, над которым работал С. Ю. Судейкин. С. 29—30. 2. В театре. Описывается театр В. Ф. Коммиссаржевской на Офицерской улице (д. 39), открытый 10 ноября 1906 г. В Воспоминаниях о Н. Н. Сапунове Кузмин отмечал, что осенью 1906 г. этот театр стал соединяющим центром для художников, писателей и артистов. Пусть это потом все расстроилось: и театр 503 остыл, и художники, и поэты разбрелись кто куда, но тогда это был действительный центр, в чем, полагаю, не усомнится никто из помнящих начало того сезона (Н. Сапунов. Стихи, воспоминания, характеристики. М., 1916. С.46). С. 30. 3. Н а вечере. Иоганнес фон Гюнтер сообщал, что толстая дама в этом стихотворении — Серафима Павловна Ремизова-Довгелло (1876—1943), жена A. М. Ремизова, а тонкая модница— Людмила Николаевна Вилькина (1873—1920), жена Н. М. Минского, поэтесса, прозаик и переводчица (Собр. стихов. С.621). Куранты — стихотворный цикл Кузмина Куранты любви (1906), положенный им на музыку; впервые опубликован в журнале Весы (1909. № 12) с подзаголовком поэма, отд. изд. (М.: Скорпион, 1910) — стихотворный текст и ноты, рисунки С. Ю. Судейкина и Н. II. Феофилактова. С. 30 —31. 4. С ч а с т л и в ы и день. Шабли во льду — автоцитата (см. примеч. к стих. Где слог найду, чтоб описать прогулку... — на с. 502). Вена — петербургский ресторан (ул. Гоголя, 13/8), популярный в литературно-артистической среде (см.: Десятилетие ресторана Вена: Литературно-художественный сборник. СПб., 1913). Сапунов Николай Николаевич (1880—1912) — живописец, театральный художник, до 1910 г. постоянно жил в Москве; Кузмин познакомился с ним в Петербурге осенью 1906 г., когда он работал над декорациями к спектаклям театра B. Ф. Коммиссаржевской. С. 31. 5. Картонный домик. В одноименной повести Кузмина уехавший в Москву Мятлев оставляет Демьянову детскую игрушку — картонный домик: Домик был как продают перед Рождеством разносчики, из толстого картона с прорезными дверями и окнами с переплетом в обоих этажах; в окна была вставлена прозрачная бумага, красная и зеленая, чтобы давать пестрый свет, когда внутри дома зажигали свечу (Белые ночи. С. 151). Мой друг уехал без прощанья...— В биографическом плане подразумевается отъезд в Москву Судейкина 4 декабря 1906 г.; перед этим Судейкин виделся с Кузминым днем 3 декабря (см.: Лит. наследство. Т. 92: Александр Блок. Новые материалы и исследования. М., 1981. Кн. 2. С. 167/Коммент. К. Н. Суворовой) и подарил ему картонный домик. С. 31—32. 7. Мечты о Москве. Развитие темы стихотворения, начатого в 1904 г. (Собр. стихов. С. 621): Это весеннее теплое дыхание Будит уснувшие в сердце воспоминания... Мысли ведут меня, солнцем влекомые, В город чужой теперь, в улицы же знакомые. Будто Москва-река, будто как Неглинная, Розовый дом стоит, церковь рядом старинная, Благовест слышится, солнце встает багровое, Ждет меня лошадь; попона на ней ковровая. Кто-то поедет, и с кем-то я должен встретиться, Кем-то любовь моя скоро должна приветиться. Солнце весеннее, мысли же холодные, В сердце живут моем змеи лишь подколодные. Все там по-прежнему, так же там Неглинная... С. 32—33. 9. Целый день. Сережа — Сергей Абрамович Ауслендер (1886— 1943?), племянник Кузмина, прозаик, драматург. Сестра — Варвара Алексеевна Мошкова (урожд. Кузмина, в первом браке Ауслендер), мать С. Ауслендера. В 1906 г. Кузмин жил вместе с нею и ее мужем Прокофием Степановичем Мошковым в квартире на Суворовском проспекте (дом 34). Далайрак — Далейрак (д'Алерак) Никола Мари (1753—1809), французский композитор, автор опер. Цитируется (неточно) припев из арии Нины в 6-й сцене оперы Нина, или Безумная от любви (1786); в оригинале: Mais je regarde, mais je regarde, helas, helas, // Le bien aime ne reviens pas. 504 С. 33. 10. Эпилог. Счастливы все: невесты, женихи...— В биографическом подтексте эпилога прерванной повести—женитьба С. Ю. Судейкина. 26 декабря 1906 г. С. Ауслендер сообщал Л. Н. Вилькиной: ...С. Ю. Судейкин женится на О. А. Глебовой. Мне кажется, несчастный Кузмин, хотя несомненно скоро имеющий возродиться, в данную минуту являет вид достаточно плачевный и нуждающийся в участии и утешении (ИРЛИ. Ф. 39. Ед.хр. 818). Известен также текст недатированной записки Кузмину (по копии в собрании М. С. Лесмана): Дорогой Михаил Алексеевич, Мое долгое молчание мне кажется извинительным. Теперь, совершенно спокоен и счастлив, шлю Вам привет. Я женюсь на Ольге Афанасьевне Глебовой, безумно ее любя. Желаю Вам, дорогой друг, счастливо встретить праздники, если бы Вы приехали, мы были бы очень рады. Сергей Судейкин. Шлю привет поэту, будем друзьями. Приезжайте. О. Глебова. Арман, Элиза — герои сентиментального романа, классического, старинного, Любовь Элизы и Армана, иль Переписка двух семей, который читает Наталья Павловна, героиня поэмы А. С. Пушкина Граф Нулин (1825). III. РАЗНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ Стихотворения 1, 8 раздела впервые опубликованы в Сетях. С. 34. 2. Любви утехи. Впервые: Белые ночи. С. 43 — в рассказе С. Ауслендера Вечер у господина де Севираж. Стихотворение в рассказе Ауслендера (действие происходит во время Великой французской революции) читает перед собравшимися в аристократическом салоне поэт Жарди; по поводу последней строфы один из слушателей, маркиз де Гавре, замечает: Стишки недурны, но я не заметил необходимой рифмы — гильотина (Ауслендер С. Золотые яблоки: Рассказы. М., 1908. С. 21—22). Эпиграф — первые строки песенки немецкого композитора и органиста Иоганна Пауля Шварцендорфа (Джованни Паоло Мартини) на слова Жана Пьера Клари де Флориана (1755 —1794). С. 35. 3. Се ре н а да. Впервые: Весы. 1907. № 11. С. 30 — в рассказе С. Ауслендера Корабельщики, или Трогательная повесть о Феличе и Анжелике. Действие рассказа происходит в средневековой Италии, в эпоху противоборства гвельфов и гибеллинов; в одном из эпизодов поэт исполняет только что сочиненную серенаду, заслужившую общее одобрение (Ауслендер С. Золотые яблоки. С. 184 — 185). Сердце женщины — как море, // Уж давно сказал поэт.— Подразумевается, возможно, один из сохранившихся стихотворных фрагментов древнегреческого поэта Семонида Аморгского (VII в. до н. э.): Так море иногда затихнет в летний день: Спокойно, ласково, отрада морякам — Порой же, грозное, бушует и ревет, Вздымая тяжкие, ударные валы. Похожа на него подобная жена Порывов сменою, стихийных, словно Понт. (Античная лирика. М., 1968. С. 122 —123/Пер. Я. Э. Голосовкера.) С. 35—36. 4. Флейта Вафилла. Впервые: Перевал. 1907. № 8/9 (июнь — июль). С. 9—10 — в идиллической повести С. Ауслендера Флейты Вафила. Стихотворение, воспевающее Вафила, в рассказе Ауслендера сочиняет поэт Терпандр. Вафилл (Бафилл) — самосский мальчик, любимец древнегреческого поэта Анакреонта; Гораций пишет о нем в 14-м эподе: Страстью такой, говорят, к Вафиллу505 самосцу теосский // Поэт Анакреонт пылал (Гораций Флакк Квинт. Од Эподы. Сатиры. Послания. М., 1970. С. 235/Пер. Н. Гинцбурга). С. 36. 5. „Люблю", сказал я не любя.... Впервые: Золотое руно. 1907. № 5. С.,' С. 37. 7 Мы проехали деревню, отвели нам отвода.... Впервые: Перевал. 18 № 10. С. 14 — в составе цикла На фабрике. Отвода — изогнутые брусья в саа отходящие под углом от передка и служащие для устройства более шир поверхности саней и придания им устойчивости. ЧАСТЬ ВТОРАЯ I РАКЕТЫ Впервые: Весы. 1908. № 2. С. 7—14. Эпиграф — из стихотворения В. Я. Брюсова Фонарики (1904), в ходящего в книгу 2re(pavog. Венок. См.: Брюсов В. Собр. соч.: В 7 т. М , 1973. Т. 1. С. " В рецензии на Сети Н. С. Гумилев отмечал: Отдел Ракеты, тонкий абр романа XVIII века, когда любовь и смерть казались одинаково легкими, напомин рисунки Сомова (Лит. обозрение. 1987. № 7. С.104) А. Блок в статье Пись о поэзии указывал на напрасную манерность некоторых стихов из цикла „Ракеты"! (Блок А Собр. соч.: В 8 т. Т. 5. С. 293). С. 39. 1. Маскарад. Арлекин, Коломбина — персонажи-маски итальянок комедии дель арте, популярной во Франции в XVII—XVIII вв. С 40. 4. Вечер. Роброн (робронд) —старинное дамское платье с флжы&ц и округленным шлейфом. С. 40—41. 5. Разговор. Китайский павильон.— Стилизованные китайск павильоны, храмы, домики, комнаты и т. п.— характерная примета стиля рококо: Франции, утвердившего моду на китайское искусство С. 41—42. 6. В саду. Боскет — небольшая искусственная рощица, садик с гл подстриженными деревьями. С. 43. 9. Эпитафия. Аттила (ум 453) —предводитель гуннов (434—453JJ опустошивший Фракию, Иллирию, Северную Италию. Аларих I (ок. 370—410) король вестготов (395—410), в 410 г. взял Рим и подверг его трехдневному разгром Аполлон... над гробом свежим Гиацинта.— Гиацинт (Гиакинф; греч. миф.) — сын спартанского царя Амикла и правнук Зевса, любимец Аполлона, который нечаянн убил его, попав в него во время метания диска. II ОБМАНЩИК ОБМАНУВШИЙСЯ Стихотворения 1, 3—5 цикла впервые опубликованы в Сетях. С. 44. 2. Вновь я бессонные ночи узнал.... Впервые: Рус. артист. 1908. № 1. С. l.f Мапоп — роман аббата Прево История кавалера де Гриё и Манон Леско (1731).j С. 45—46. 4. Отрадно улетать в стремительном вагоне.... ...народину Гольдони — i то есть в Венецию, где родился и прожил до 1743 г. великий итальянский комедиограф! Карло Гольдони (1707—1793). Поездка в Италию — один из излюбленных Кузминыш сюжетных элементов и в его прозаических произведениях (Крылья, Нежны4| Иосиф и др.). ...о темных, тайных сестрах...— Имеются в виду мойры (греч,! миф.) — богини судьбы. 506 Л) III. РАДОСТНЫЙ ПУТНИК Стихотворения 1, 2, 4, 5 цикла впервые опубликованы в Сетях. С. 48. 3. Горит высоко звезда рассветная...^. Впервые: Рус. артист. 1908. № 14. С. 210. С. 49. 6. Уж не слышен конский топот.... Впервые: Рус. артист. 1908. № 7. С. 97. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ I. МУДРАЯ ВСТРЕЧА Цикл впервые опубликован в Сетях. С. 50. Иванов Вячеслав Иванович (1866—1949) — поэт, критик, теоретик символизма; во второй половине 1900-х гг.— близкий друг Кузмина, который жил в его квартире на башне (Таврическая ул., 25, кв. 24). 16 июля 1907 г. Кузмин писал B. Ф. Нувелю: Конечно, совершенно конечно, что Вяч(еслав) Ив(анов) и как поэт и как личность незыблемо высок и дорог (ЦГАЛИ. Ф. 781. Оп. 1. Ед. хр. 8). В феврале 1908 г. Кузмин сообщал: „Мудрая встреча" посвящена Вяч. Иванову, так как ему особенно нравится. Но по-настоящему посвящается, как и все с весны 1907 г., тому лицу, имя которого Вы прочтете над Ракетами и над „Вожатым" — то есть Виктору Наумову (Собр. стихов. С. 625). Ср. посвящение в одном из автографов цикла: Посвящается навсегда дорогому Вячеславу Ивановичу Иванову (ИРЛИ. Ф. 627. Оп. 2. Ед. хр. 16. Л. 1). Образ Кузмина Вяч. Иванов воссоздал в посвященном ему стихотворении Анахронизм (Иванов Вячеслав. Cor ardens. M., 1911. Кн. 1. С. 147—148), написал статью О прозе М. Кузмина (Аполлон. 1910. № 7 (апрель). Отд. II. С. 46—51), которую сам Кузмин в автобиографии (1913) выделил, наряду со статьей А. Блока Письма о поэзии, из числа критических отзывов о своем творчестве: ...первая тем для меня ценнее, что в ней вскрыт точный смысл моих повестей Нежный Иосиф и Подвиги великого Александра (ИРЛИ. Ф. 377. 1-е собр. автобиографий С. А. Венгерова. № 1582). Кузмину принадлежит статья „Cor ardens" Вячеслава Иванова (Труды и дни. 1912. № 1. C. 49—51), в которой Иванов признается одним из главных наших учителей и руководителей в поэзии. С. 50—51. 2. О, плакальщики дней минувших.... Вы ждете трепетно трубы? — Новозаветный образ трубы Вожией, которая должна возвестить второе пришествие Христа (1-е послание к фессалоникийцам, IV, 16; 1-е послание к коринфянам, XV, 52). II. ВОЖАТЫЙ Цикл впервые опубликован в Сетях. Посвящение. Обыгрывается имя Виктора Наумова (Victor победитель). С. 54. 2. Лето Господнее — благоприятно....— Проповедывать лето Господне благоприятное — слова из Книги пророка Исайи (LXI, 2), цитируемые в Евангелии от Луки (IV, 19). С. 55. 3. Пришел издалека жених и друг.... Стихотворение полностью привел Блок в письме к матери от 30 января 1908 г.: Переписываю тебе новое, ненапечатанное стихотворение Кузмина. По-моему — очень замечательно (Блок А. Собр. соч.: В 8 т. М.; Л., 1963. Т. 8. С. 227). 507 С. 56—57. 6. Одна нога — на облаке, другая — на другом.... Божья Неопалимая Купина (библ.) — горящий и не сгорающий терновый куст, в котором ] явился Моисею (Исход, III, 2—12). III СТРУИ Цикл впервые опубликован в Сетях. С. 58—59. 3. На твоей планете всходит солнце.... Мы пройдем чрез мир, Александры...— Подразумевается Александр Македонский. Саламандры — по средни вековому поверью, духи, живущие в огне и способные принимать человеческий обр ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ АЛЕКСАНДРИЙСКИЕ ПЕСНИ Впервые цикл Александрийские песни опубликован в составе 11-ти стихотвор ний: Весы. 1906. № 7. С. 1 — 12 (Как песня матери..., Что же делать..., Сл умереть..., Как люблю я, вечные боги..., Солнце, солнце..., Если б был я древ ним полководцем..., Разве неправда..., Сегодня праздник..., Кружитес кружитесь..., Что за дождь..., Три раза я его видел лицом к лицу...). Под загл вием Александрийские песни (дополнительные) были опубликованы еще 4 стиха творения: Корабли: Сборник стихов и прозы. М., 1907. С. 129—133 (Я спрашив мудрецов вселенной..., Сын мой..., Когда меня провели через сад..., Сно увидел я город, где я родился...). Стихотворение Вечерний сумрак над тепл морем... впервые напечатано в составе повести Крылья (Весы. 1906. № 11). тальные 16 стихотворений цикла впервые опубликованы в Сетях. Александрии ские песни были выпущены в свет также отдельным изданием в 1921 г. в петр градском издательстве Прометей. В рукописи сохранились еще 5 стихотворений не включенных в окончательный состав цикла; впервые напечатаны в Собр. сти (С. 445-446). Феофилактов Николай Петрович (1878—1941) — московский художник, постоянвв| оформлял журнал Весы; был дружен с Кузминым. Феофилактовым сделана облож| ка 1-го издания Сетей, он же иллюстрировал кузминские Куранты любви (вмест с С. Ю. Судейкиным). В одном из недатированных писем к Кузмину Феофилакто"| писал: Очень часто вспоминаю Вас и Вашу музыку, очень часто декламирую Ban Александрийские Песни (ГПБ. Ф. 124. Ед. хр. 4488). Александрийские песни— наиболее широкоизвестное и общепризнанное проиа*| ведение Кузмина, исполнявшееся им под аккомпанемент фортепьяно. Б. Дике в| очерке о Кузмине по праву подчеркивал, что „Александрийские песни" налагают' свой отпечаток почти на все произведения поэта, внося в его вещи хрупкую усталость,! изысканную сложность последнего расцвета таинственного города, где храм Сераписа! возникал рядом с храмом Агнца (Книга о русских поэтах последнего десятиле-| тия/Под ред. М. Гофмана. СПб.; М., [1909]. С. 387). Первая публикация песен' состоялась по инициативе Брюсова, писавшего 3 февраля 1906 г. Ю. Н. Верхов- \ скому для передачи Кузмину: От него мы ждем, для одного из №№ Весов — Александрийских стихов (ГПБ. Ф. 8. Ед. хр. 20); Кузмин выслал Брюсову текстыj 3 марта 1906 г. (ГБЛ. Ф. 386. Карт. 91. Ед. хр. 11). В связи с журналь- ' ной публикацией 11-ти стихотворений М. А. Волошин написал восторжен-; ную статью „Александрийские песни" Кузмина (Русь. 1906. № 83. 22 дек.),1 в которой представил автора цикла в образе древнего александрийца: Те- * 508 4*jl мой его песен служит любовь — счастливая, мгновенная и необъяснимая. (...) Они складывались свободно и легко под струнные звуки кифары и пелись под аккомпанемент флейты. В их неправильно и свободно чередующихся стихах сохранились изгибы живого голоса и его интонации. Они нераздельны с той музыкальной волной, которая вынесла их на свет; Но почему же он возник теперь, здесь, между нами в трагической России, с лучом эллинской радости в своих звонких песнях и ласково смотрит на нас своими жуткими огромными глазами, усталыми от тысячелетий? (Волошин М. Лики творчества. Л., 1988. С. 476, 477). Аналогичным образом воспринял стихи из Александрийских несен, помещенные в сборнике Корабли, художник Д. И. Митрохин: „Александрийские песни" красивы по форме и поют о пленительно-красивых и до грусти далеких нам переживаньях чуткой языческой души. М. Кузмин — кажется древним, чьею-то волею заброшенным к нам в современность, но сохранившим его четкость и напряженность первоначальных ощущений (Митрохин Д. Среди волн поэзии//Утро. 1907. № 75. 18 марта). Н. С. Гумилев в рецензии на Сети отмечал: ...отдел Александрийских песен дает нам жизнь в высшем плане. Воистину не позади, но впереди нас его Александрия (Лит. обозрение. 1987. № 7. С. 104). С. М. Соловьев, находивший Александрийские песни совершенными, улавливал в них сходство по простоте и естественности с хорами комедий Аристофана (Весы. 1908. № 6. С. 64). Из позднейших отзывов заслуживают внимания слова Г. В. Чичерина в письме к брату от 14 ноября 1929 г.: Александрийские песни произвели на меня еще более глубокое впечатление, чем 30 лет тому назад. Стиль миниатюр, но как густо, насыщенно, остро, тонко и изящно... (Чичерин Г. Моцарт. Изд. 4-е. Л., 1979. С. 208). Г. Г. Шмаков в статье Блок и Кузмин указывает, что Александрийские песни навеяны, главным образом, египетскими легендами в обработке Марузо и французскими поэтическими парафразами античных мотивов (Теофиль Готье, Альбер Самен, отчасти Пьер Луис) (Блоковский сборник, II. Тарту, 1972. С. 342). Н. В. Волькенау в докладе Лирика Михаила Кузмина, прочитанном в Гос. академии художественных наук (ГАХН) 4 декабря 1925 г., свидетельствует: Сам М. А. Кузмин на вопрос о том, что он считает источником Александрийских песен, указал докладчице на переводы древнеегипетских текстов, издававшиеся в 70-х годах XIX в. под эгидой английского Общества Библейской археологии и выходившие в течение нескольких лет серией под названием Records of the Past. По мнению автора, бытовая ткань была дана ему этим материалом; общие исторические сведения его дополнили; александрийских же эпиграмматиков и элегиков Кузмин, по его словам, никогда не читал. Среди длинного ряда царских надписей о войнах и победах, молений подземным богам встречаем мы в Records of the Past несколько отрывков, своеобразное мировоззрение которых окрашивает многие „песни" (Протокол заседания Литературной секции ГАХН от 4 декабря 1925 г., составленный Д. С. Усовым // ГПБ. Ф. 625. Ед. хр. 724). Сложная ритмическая структура верлибра Александрийских песен исследована в статьях Г. С. Васюточкина Ритмика „Александрийских песен" (Лингвистические проблемы функционального моделирования речевой деятельности. Л., 1976. Вып. III. С. 158—167) и О некоторых аспектах применения математики и ЭВМ в стиховедении (НТР и развитие художественного творчества. Л., 1980. С. 206—213). См. также: Овчаренко О. Русский свободный стих. М., 1984. С. 80—82. I. ВСТУПЛЕНИЕ С. 61—62. 1. Как песня матери.... В Собр. стихов (С. 626) приводится рукописный вариант стихотворения: 509 Как песня матери У колыбели первенца, Как утро свежее На высях гор заоблачных, Как дикий мед, Жасмина цвет молочный, Твой голос неумолчный, Трижды блаженная Александрия. ...как тамбурин Кибелы великой...— Кибела (греч. миф.) — богиня фригийск происхождения, владычица гор, лесов и зверей, регулирующая их плодородие; кул Кибелы — Великой матери богов, особенно распространенный в эпоху Римск империи, выражался в празднествах экстатического характера. ...крыльев летя Ники...— Ника (Нике; греч. миф.) — персонификация победы; крылатая Нике • непременный атрибут Зевса и Афины, которые изображались с ее фигуркой в ру С. 62—63. 3. Вечерний сумрак над теплым морем.... В повести Крылья стихотворение поет под аккомпанемент фортепьяно один из друзей Шт (см.: Кузмин М. Первая книга рассказов. М., 1910. С. 217). Юнона (рик миф.) — супруга Юпитера, богиня брака, материнства. II. ЛЮБОВЬ С. 65. 7. Если б я был древним полководцем.... ...гробницу Менкаура~^ Пирамида Менкара — одна из трех больших пирамид египетских фараонов на по пирамид в Гизе, близ Каира. ...Антиноем, утопившимся в священном Ниле.„Щ Антиной (см. коммент. к с. 23), решившись в религиозном экстазе пожертво собою для своего повелителя — императора Адриана или, возможно, в припа меланхолии, бросился в Нил недалеко от Безы; скорбя о его смерти, Адриан возд ему множество статуй и алтарей, посвятил особый храм в Мантинее (в Арка выстроил на месте гибели город Антинополис. В повести Крылья Кузмин уста одного из персонажей говорит о смерти Антиноя: Носились смутные слухи, что он " утопился в Ниле, как жертва богам за жизнь своего покровителя, другие утвержда что он утонул, спасая Адриана1 во время купанья. В час его смерти астрономы открь новую звезду на небе; его смерть, окруженная таинственным ореолом, его, оживи уже приходившее в застой искусство, необыкновенная красота действовали не толь на придворную среду,— и неутешный император, желая почтить своего люби* причислил его к лику богов, учреждая игры, возводя палестры и храмы в честь (...) (Кузмин М. Первая книга рассказов. С. 314—315). III. ОНА С. 66. 2. Весною листья меняет тополь.... Адонис (греч. миф.) — сын Феник и Алфесибеи, божество финикииско-сирииского происхождения; по решению Зев Адонису было предназначено часть года проводить в царстве мертвых и часть года • на земле с Афродитой. С. 66—67. 3. Сегодня праздник.... Н. В. Волькенау (см. коммент. на с. связывает это стихотворение с древнеегипетским Рассказом о саде цветов, прив отрывки из него по 6-му тому Records of the Past: Камыши в саду зеленели, и все " кусты были в цвету. Там была смородина, и вишни краснее рубина... Сад сег в своем полном блеске... Там в саду есть комната с террасой... (беседка Кузмина)! в которую они приносят напиток хак, пирожные — вчерашние и сегодняшне 510 свежие, и всевозможные прекрасные фрукты, кокосовые орехи... Приди и сделай этот день счастливым... Дай мне винную ягоду, которую попробовали твои губы, дай мне откусить ее. Я целую не только губами... Пусть сегодняшний день будет днем радости (ГПБ. Ф. 625. Ед. хр. 724)/ С. 68—69. 5. Их было четверо в этот месяц... Луис Пьер (18-70—1925) — французский писатель, автор сборника ритмизованной прозы Песни Билитис (1894), выданного за перевод произведений вымышленной куртизанки-поэтессы Билитис, жившей в VI в. до н. а. Объект подражания Кузмина — Песня из 3-й части книги (Кипрские стихотворения): Мой первый подарил мне ожерелье, ожерелье из жемчужин, равных по цене целому городу, с дворцами, храмами, сокровищами и рабами. Второй слагал мне стихи. Он говорил, что волоса у меня черны как ночь, а глаза мои лазурны как утро. Третий был так прекрасен, что собственная мать краснела, даря ему поцелуи. Руками своими он обнимал мне колени и прижимал уста к моим обнаженным стопам. А ты... ты ничего не говорил мне, ничего не дарил, ибо ты беден. Ты даже не красив, но ты тот, кого я люблю! (Луис Пьер. Песни Билитис/Пер. Ал. Кондратьева. Изд. 2-е. СПб.; М., 1911. С. 129). ...на празднике Адониса...— Адонии — праздник в честь Адониса, особенно популярный в эпоху эллинизма. В Александрии пышно праздновали священный брак Афродиты и Адониса, а на следующий день статую Адониса погружали в воду, символизируя возвращение его в царство смерти; см. идиллию XV Феокрита Сиракузянки, или Женщины на празднике Адониса (ст. 100—144) (Феокрит. Мосх. Бион. Идиллии и эпиграммы. М., 1958. С. 74-75). IV. МУДРОСТЬ С. 71. 2. Что ж делать.... Каллимах (310—240 до н. э.) — древнегреческий поэт, представитель александрийской поэзии, один из тех, кто возглавлял Александрийскую библиотеку. С. 72—73. 4. Сладко умереть.... Сладко умереть на поле битвы...— вариация крылатой формулы Горация (Оды. III. 2. Ст. 13): Dulce et decorum est pro patria mori — Приятно и почетно умереть за родину. Лиллем (II в.) —римский писатель, один из любимейших авторов Кузмина. В 1920-е гг. Кузмин перевел на русский язык его роман Метаморфозы (Золотой осел). См. стихотворение Кузмина Апулей (В мире искусств. 1907. № 13/14. С. 5—6; Собр. стихов. С. 448—449), раздел III Апулеевский лесок в кн.: Кузмин М. Лесок. Пг., 1922. С. 27—34. С. 73. 5. Солнце, солнце.... Ра — в египетской мифологии бог солнца; Гелиос (Гелий; греч. миф.) — бог солнца. Древние греки отождествляли Ра с Гелиосом. Гелиополь (древнеегипетский Иуну) — один из древнейших городов Египта, центр культа бога Ра. Киноварь — минеральная красная краска, получаемая из сернистой ртути. V. ОТРЫВКИ С. 74. 1. Сын мой.... Фта (Пта, Птах; египет. миф.) — бог города Мемфиса; демиург, создавший первых восемь богов, мир и все в нем существующее. Изида (Исида; египетск. миф.) — богиня плодородия, воды и ветра, символ женственности, богиня мореплавания; пользовалась широкой популярностью и в греко-римском мире. С. 74—75. 2. Когда меня провели сквозь сад.... Гатор (Хатор; египет. миф.) — богиня неба, почитавшаяся также как богиня любви, веселья, музыки, пляски; 511 древние греки отождествляли ее с Афродитой. Систр — атрибут богини Хатор, ударный музыкальный инструмент в виде изогнутой металлической пластины, в которую вставлены бряцающие металлические прутья. С. 75. 3. Что за дождь!.. ...тирский красильщик.— Тир (совр. Сур в Ливане) — древний финикийский город-государство на восточном побережье Средиземного моря, возникший в IV тысячелетии до н. э. и остававшийся крупным ремесленным и торговым центром до завоевания арабами (VII в.). С. 76 — 78. 5. Три раза я его видел лицом к лицу.... Лохия (Лохиас) — императорский дворец на мысе, граничившем с александрийским портом. Кесарь — Публий Элий Адриан (76—138), римский император (117 — 138) из династии Антонинов. В стихотворении вновь обыгрывается тема гибели Антиноя. Никомидия (Никомедия; совр. Измид в Турции) — город-порт на восточном побережье Мраморного моря, в древности — столица Вифинии, основанная в 264 г. до н. э. Никомедом I; в античное и византийское время — крупный торговый и ремесленный центр. VI. КАНОПСКИЕ ПЕСЕНКИ С. 78. 1. В Каноне жизнь привольная.... Канон — древнеегипетский город у устья Нила, сообщавшийся каналом с древней Александрией, славился как место развлечений и оргий; перестал существовать после христианизации Египта (ок. IV в.). С. 79. 4. Адониса Киприда ищет.... Киприда (то есть кипророжденная) — одно из имен богини любви и красоты Афродиты (греч. миф.), появившейся из воздушной морской пены вблизи острова Кипр; Адонис — возлюбленный Афродиты, которая горько оплакивает его смерть. VII. ЗАКЛЮЧЕНИЕ С. 81. Ах, покидаю я Александрию.... Богиня — Афродита (Киприда). Ефес — в древности один из 12-ти крупных ионических городов Малой Азии. Смирна (совр. Измир в Турции) — древнегреческий город на западном берегу Малой Азии, важнейший торговый пункт Леванта. Коринф — древнегреческий город на перешейке, разделяющем Ионическое и Эгейское моря, был знаменит богатством, художествами, роскошью жизни. ОСЕННИЕ ОЗЕРА. ВТОРАЯ КНИГА СТИХОВ Сборник Осенние озера. Вторая книга стихов вышел в свет в московском издательстве Скорпион в августе 1912 г. Печатается по тексту этого издания. Книга вызвала большое количество печатных откликов, в основном сочувственных и даже восторженных. Прекрасной книгой назвал Осенние озера В. Брюсов (Рус. мысль. 1913. № 8. Отд. II. С. 71). Кузмин в ней, по мнению М. Чуносова (И. И. Ясинского),— настоящий поэт: Его стих своеобразен, красочен, прост и благозвучен; у него счастливые и красивые образы (Новое слово. 1912. № 12. С. 159). По мнению С. Кречетова (С. А. Соколова), Осенние озера — одна из тех радостных находок, которыми не часто дарит нас современная поэзия: Проникновенная утонченность, изысканная прелесть слова, изощренный и мягкий вкус, сочетания красок, необычайно точный выбор эпитетов, обаятельно-интимная жеманность при полном отсутствии напыщенной риторики,— вот черты, слагающие высокое художество этого не вполне еще оцененного мастера (Утро России. 1912. № 266, 17 нояб.). 512 воспринял ее сущность, такую земную и такую небесную, что в его стихах совершенно естественны переходы от житейских мелочей к мистическому восторгу (Там же. С. 106). Наконец, в отзыве, помещенном в журнале Аполлон (1912. № 8. С. 61—62), Гумилев приходит к выводу: Среди современных русских поэтов М. Кузмин занимает одно из первых мест. Лишь немногим дана в удел такая изумительная стройность целого при свободном разнообразии частностей; затем, как выразитель взглядов и чувств целого круга людей, объединенных общей культурой и по праву вознесенных на гребне жизни, он — почвенный поэт, и, наконец, его техника, находящаяся в полном развитии, никогда не заслоняет образа, а только окрыляет его (Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии. Пг., 1923. С. 159). Наряду с этими оценками появились и принципиально иные отклики на Осенние озера, в которых указывг!лось на ограниченность дарования Кузмина, на неоправданную претенциозность его стихов, на отсутствие в них серьезных тем и стремлений и т. п. Борис Садовской писал об этом сборнике, что впечатление от него было бы значительней, если бы поэт не усугублял с умыслом привитый себе насильственно дендизм. Денди по самому существу своему не может быть поэтом, особенно русским поэтом (Рус. молва. 1913. № 29. 1 янв.). В. Ховин, считавший, что лирика Кузмина — отражение души, замкнутой в круг однообразных и несложных, но утонченных переживаний, приходил к выводу: ...в этом лабиринте изысканных ощущений, отнюдь не говорящих в пользу сложности души поэта, Кузмин кажется талантливым мастером изысканного стиха, но не поэтом большого вдохновения (Новая жизнь. 1912. № 10. Стб. 260). Н. Н. Вентцель полагал, что способность к стилизации, конечно, свидетельствует о гибкости дарования, но вместе с тем и об отсутствии ярко выраженной индивидуальности (...) кажется подчас, что мы имеем дело не с одним, а с несколькими поэтами (Новое время. 1913. № 13389 (22 июня). С. 11. Подп.: В. Ю. Б.). Наиболее резко выступил в этом духе Л. Н. Войтоловский, расценивший Кузмина (в статье из цикла Парнасские трофеи) как беспредметного стилизатора-дилетанта, для которого внешние детали гораздо важнее и существеннее содержания, а интерес к обстановке, к форме — выше интереса к поэзии: Соедините вместе немного учености, немного мечтательности, жеманности, плутовства, кокетства и дешевой сентиментальности, натрите всю эту смесь архивной пылью старинных французских альманахов,— и поэзия Осенних озер раскроется перед вами во всей стилизованной глубине. (...) в Осенних озерах преобладает ремесло, усидчивость, стихотворство и очень мало искренности и вкуса (Киевская мысль. 1912. № 286. 15 окт.). Двойственность ощущений, которые вызвал этот сборник у внимательных читателей, пытался зафиксировать и анализировать в статье о Кузмине в энциклопедическом словаре поэт и литературовед М. О. Лопатто (под псевдонимом М. Лопатин) : В его Осенних озерах чувствуется некоторая неуверенность в себе и поиски чего-то живого, волнующего душу. Эта книга может считаться переходною. (...) Это живое К. пытается найти в любви, довольно низменной и эгоистичной (Новый энциклопедический словарь. Пг., б. г. Т. 23. Стб. 587). С. 85. Посвящение. Утаенный адресат — по всей вероятности, Вс. Г. Князев (см. о нем коммент. к с. 91). ЧАСТЬ ПЕРВАЯ I. ОСЕННИЕ ОЗЕРА Впервые цикл Осенние озера был опубликован (с датировкой: 1908 октябрь) в составе 5-ти стихотворений: Весы. 1909. № 3. С. 7—14 (Хрустально небо, видное сквозь лес..., В тенистой роще безмятежно... (в книге перенесено в раздел Разные стихотворения), Не верю солнцу, что идет к закату..., Снега покрыли 514 •• гладкие равнины..., Мост любви никто не сможет смерить...). Кроме того, в Золотом руне (1909. № 1. С. 63—66) были опубликованы Осенний ветер жалостью дышал..., Протянуло паутину..., Одна звезда тебе над колыбелью... (в книге вошло в раздел Разные стихотворения), Умру, умру, благословляя...; в Журнале театра Литературно-художественного общества — О тихий край, опять стремлюсь мечтою..., Не могу я вспомнить без волненья... (1908—1909. № 7. С. 22), Когда и как приду к тебе я... (1908—1909. № 8. С. 20), Что сердце? огород неполотый... (1909—1910. № 1. С. 18). С. 87. 5. Снега покрыли гладкие равнины.... В первой публикации (Весы. 1909. № 3) сопровождалось пометой Акростих, первые буквы стихов давали чтение: СЕРГЕИ ПОЗНЯКОВ; изменив в книжном варианте стих 4 (Горят, мерцая, снежные вершины...), Кузмин разрушил акростих. В Весах (1909. № 2. С. 32—38) были помещены Диалоги С. Познякова с посвящением Кузмину. Сергей Сергеевич Позняков (1889—1930-е гг.?) — друг Кузмина в 1908- 1909 гг., студент Петербургского университета, литератор-любитель. Ему I посвящен роман Кузмина Нежный Иосиф (1909). М. А. Волошин, познакомившийся с Позняковым в Петербурге 26 апреля 1908 г., приводит в дневнике его слова: Мне 18 лет, это мое единственное достоинство. Я русский дворянин,— а также слова Кузмина: „Правда, он прелестен?" — спрашивает Кузмин, когда мы едем на извозчике и он сидит у нас на коленях (ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 1. Ед. хр. 442. Л. 31 об.). Впоследствии Позняков — действительный член Бродячей собаки. В 1923 г. в Краснодаре он был редактором газеты Театр и жизнь (вышел один номер), и в этом качестве описан (без раскрытия фамилии) в мемуарах Л. Лонча (см.: Ленч Л. Избранное. М., 1975. С. 536). 6. Моей любви никто не может смерить.... Азраил (Израил) — в мусульманской мифологии ангел смерти. С. 88. 7. Не верю солнцу, что идет к закату.... Образец твердой стихотворной формы — секстины, разработанной провансальскими и итальянскими поэтами XII— XIII вв.: шесть строф по шести строк с добавочной полустрофой в конце, строки во всех строфах кончаются на одни и те же шесть слов, причем каждая строфа повторяет порядок заключительных слов предыдущей строфы в последовательности 6—1—5—2—4—3. См.: Учебный материал по литературоведению: Русский стих/Сост. и примеч. М. Л. Гаспарова. Таллинн, 1987. С. 148—150. Написание секстины, возможно, было стимулировано лекциями Вяч. Иванова по стихосложению и, в частности, по твердым формам, читавшимися весной 1909 г. С. 90—91. 12. Умру, умру, благословляя.... Скрупул — старый аптекарский вес (около 1'/4 грамма). II. ОСЕННИЙ МАЙ Впервые: Антология. М.: Мусагет, 1911. С. 111 — 125. В связи с появлением этой публикации С. М. Соловьев писал Кузмину 12 октября 1911 г.: „Осенний май" является настоящим украшением нашего скучного и не в меру мистического альманаха (ГПВ. Ф. 124. Ед. хр. 4061). С. 91. Князев Всеволод Гавриилович (1891 — 1913) — поэт, вольноопределяющийся 16-го гусарского Иркутского полка, близкий друг Кузмина с 1910 г. Об отношениях Кузмина и Князева см.: Тименчик Р. Рижский эпизод в Поэме без героя Анны Ахматовой//Даугава. 1984. № 2. С. 113—121. К Кузмину обращены стихотворения Князева Я приеду... войду с синим лацканом..., Ах, не зови меня, любимец Аполлона... и др. (Князев В с. Стихи. СПб., 1914. С. 50, 94). 17* 515 3 июля 1912 г. Кузмин в письме к владельцу издательства Альциона А. М. Кожебаткину предлагал: Не хочешь ли ты издать скандальную книгу, маленькую в ограниченном количестве ) экземпляров, где было бы стих(отворений) 25 моих и стих(отворений) 15 Всеволода Князева (...). Называться будет Пример влюбленным, стихи для немногих (ИМЛИ. Ф. 189. Оп. 1. Ед. хр. 7). Этот сборник отдельно не был издан; стихотворения, для него предназначавшиеся, частично вошли в третью книгу стихов Кузмина Глиняные голубки (1914), остальные впервые опубликованы в Собр. стихов (С. 518—521). Подробнее см.: Богомолов Н. А. Эпизод из петербургской культурной жизни 1906 —1907 гг.//Ал. Блок и революция 1905 года. Блоковский сборник VIII (Ученые записки Тартуского гос. ун-та. Вып. 813). Тарту, 1988. С. 103. С. 95. 8. В краю Эстляндии пустынной....— Летом 1910 г. Князев жил на своей семейной даче в Эстляндии в Аренсбурге (на острове Эзель, совр. Сааремаа). 9. Одно и то же небо над тобою.... Индиго — синяя краска, добываемая из кустарника того же названия. III. ВЕСЕННИЙ ВОЗВРАТ С. 96—97. 1. Проходит вое, и чувствам нет возврата....— Обыгрывается первая строка романса С. В. Рахманинова Проходит все, и нет к нему возврата... (1906) на текст стихотворения Д. М. Ратгауза из его сборника Песни любви и печали (СПб., 1902). Впервые: Моск. газета. 1911. № 100, 4 сент. С. 97. 2. Может быть, я безрассуден.... Мне не страшен дальний Псков.— В Пскове Князев был в марте 1911 г., там им написано стихотворение Ну и что же? (Князев В с. Стихи. С. 57). Сорок мученик —день Сорока мучеников (9 марта ст. ст.) ассоциировался с началом весны. 3. Как радостна весна в апреле.... Вуасона — фотография Боассон и Эгглер (Невский пр., 24; владелец — Федор Генрихович Боассон). С. 98. 5. У окна стоит юноша, смотрит на звезду.... Впервые: Аполлон. 1911. № 5. С. 29. IV. ЗИМНЕЕ СОЛНЦЕ Кузнецов Николай Дмитриевич (ум. 1942) — артист труппы Дома интермедий. С. 98—99. 1. Кого прославлю в тихом гимне я?... Впервые: Gaudeamus. 1911. № 3. С. Н. С. 99. 2. Отри глаза и слез не лей.... Впервые: Аполлон. 1911. № 5. С. 31. 3. Опять затопил я печи.... Впервые: Гамаюн. СПб., 1911. С. 200. С. 100. 5. Смирись, о сердце, не ропщи.... Впервые: Аполлон. 1911. № 5. С. 29. С. 101. 7. Ах, не плыть по голубому морю.... Золотой Рог — бухта, делящая европейскую зону Константинополя (Стамбула) на две части — Старый город и Новый город (Пера и Галата). Площадь Сан Марка (Piazza di San Marco) — центральная площадь Венеции с собором и колокольней св. Марка. ...По всей Пиацце шумят и мелькают голуби — тоже св. Марка. Эти голуби — не простые птицы: они обитают на площади из поколения в поколение уже несколько столетий (Перцов П Венеция. СПб., 1905. С. 5-6). V ОТТЕПЕЛЬ С. 102. С. Л. Я.-Сергей Львович Ионин (1890-1971), в 1912 г. выпускник Училища правоведения, брат Ю. Л. Ракитина; участник белого движения, с 1939 г.— 516 французский офицер, впоследствии — в рядах армии генерала Власова (Императорское Училище правоведения и правоведы в годы мира, войны и смуты. Мадрид, 1967. С. 383). 1. Ты замечал: осеннею порою.... Хариты (греч. миф.) — благодетельные богини, воплощающие доброе, радостное и вечно юное начало жизни. С. 103—104. 5. Катались Вы на острова.... Острова — Каменный, Крестовский и Елагин на северо-западной окраине Петербурга; парки на островах — излюбленное место прогулок петербургских жителей. С. 104. 6. Дождь моросит, темно и скучно.... Юрочка — Юрий Львович Ракитин (Ионин) (1882—1952) — актер МХТ, в 1911 г.— режиссер Александрийского театра, в 1920—1930-е гг.— режиссер Народного театра в Белграде. Ему посвящены стихотворения Кузмина Возвращение дэнди, Уж прожил года двадцать три я..., Письмо перед дуэлью,— вошедшие в сборник Глиняные голубки, и рассказ Ванина родинка (1911). На переезд Ю. Ракитина из Москвы в Петербург в октябре 1911 г. в московском кабаре Летучая мышь В. И. Качалов читал куплеты Лоло (Л. Г. Мунштейна), где были строки: Хоть (...) к Кузмину неравнодушны, но я вас все-таки люблю (Рампа и жизнь. 1911. № 41. С. 13 ). Презренной прозой проклинал.—Формула из поэмы А. С. Пушкина Граф Нулин: Презренной прозой говоря. ...Твой день, Архангел Михаил! — Память архангела Михаила — одного из семи архангелов, вождя небесного воинства в борьбе с темными силами ада — чтится 8 ноября. С. 105. 7. Как люблю я запах кожи.... ...улицу Calzajuoh...— ViaCalzaioli — улица в центре Флоренции, соединяющая Соборную площадь с площадью Синьории. Кузмин жил во Флоренции в мае —июне 1897 г.; 10 августа 1898 г. он писал Г. В. Чичерину: Моя мечта (...) жить и живать во Фиезоле, вблизи Флоренции, имея всегда ее перед глазами, с ее прошлым, где искусство пускало ростки из каждого камня, где, м(ожет) б(ыть), всего резче выразился дух этого удивительного итальянского возрождения с такими пышными расцветами (ГПБ. Ф. 1030. Ед. хр. 20). Лунгарно — набережная на правом берегу Арно в центре Флоренции. Собор — флорентийский собор Сайта Мария дель Фьоре (XV в.), сооруженный по проекту Ф. Брунеллески. VI. МАЯК ЛЮБВИ В рукописи и в части тиража Осенних озер цикл посвящен Сергею Владимировичу Миллеру (пропал без вести во время 1-й мировой войны). В письме к владельцу издательства Скорпион С. А. Полякову от 15 августа 1912 г. Кузмин просил снять посвящение, поскольку в противном случае ему грозят неприятности и несчастья (ИМЛИ. Ф. 76. Оп. 3. Ед. хр. 104). С. 107. 1. Светлый мой затвор!... Тимьян — масло, добываемое из одноименного растения. С. 109. 5. Сегодня что: среда, суббота?... Сплошная седмица — так называемая сплошная неделя — всеядная, без поста в среду и пятницу. С. 110. 9. Над входом ангелы со свитками.... ...место лобное.— Лобное место на Красной площади в Москве (построено в 1534 г., перестроено в 1786 г.) — круглый каменный помост, с которрго объявлялись важнейшие правительственные указы; близ Лобного места в XVI—XVII вв. иногда совершались казни. Метрополь — гостиница на Театральной площади в Москве, построенная в 1899— 1903 гг. по проекту архитектора В. Ф. Валькотта; образец стиля модерн. С. 110—111. 10. Как странно: снег кругом лежит.... ...бельведерский Аполлон — скульптура греческого мастера Леохара (IV в. до н. э.), известная в римской копии, хранящейся в Ватикане. 517 С. 111. 12. Посредине зверинца — ограда.... Смирна — ароматическая смола, употребляющаяся для курений. VII. ТРОЕ Дж. Мальмстад и Вл. Марков сообщают, что трое — это Кузмин, С. С. Позняков и художник В. П. Белкин (Собр. стихов. С. 633). С. 112. 2. Ты именем монашеским овеян.... Впервые: Аполлон. 1909. № 1. С. 7. 3. Как странно в голосе твоем мой слышен голос.... Впервые: Аполлон. 1909. № 1. С. 7. С. 113. 6. Не вешних дней мы ждем с тобою.... Впервые: На рассвете: Художественный сборник. Казань, 1910. Кн. 1. С. 4. С. 114. 7. Когда душа твоя немела.... Эпиграф — из оперы французского композитора Андре Эрнеста Модеста Гретри (1741 — 1813) Ричард Львиное Сердце (1784; либретто М. Ж. Седена): первые слова арии Лоретты из I акта; эта ария использована П. И. Чайковским в Пиковой даме (Песенка графини). Характеристику оперного творчества Гретри Кузмин дал в статье Условности (см.: Кузмин М. Условности: Статьи об искусстве. Пг., 1923. С. 16, 18). С. 115. 8. Казалось нам: одежда мая.... Впервые: Весы. 1909. №10/ 11. С. 139-140. VIII. ЛИСТКИ РАЗРОЗНЕННЫХ ПОВЕСТЕЙ С. 117. 4. Тихие воды прудов фабричных.... Впервые: Перевал. 1907. № 10. С. 14 (в составе цикла На фабрике). С. 117 — 118. 6. В потоке встречных лиц искать глазами.... Впервые: СкэтингРинк. 1910. № 2. С. 13. Историей любовников Вероны...— Подразумевается трагедия Шекспира Ромео и Джульетта (1595), действие которой происходит в Вероне. IX. РАЗНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ С. 119. 1. Волны ласковы и мирны.... Зноско-Боровский Евгений Александрович (1884—1954) — секретарь редакции журнала Аполлон, драматург, театровед, критик; автор статьи О творчестве М. Кузмина (Аполлон. 1917. № 4/5. С. 25—44). Премьера его пьесы Обращенный принц состоялась в Петербурге в Доме интермедий 3 декабря 1910 г.; пьеса опубликована в журнале Доктора Дапертутто Любовь к трем апельсинам (1914. № 3; стихотворение Кузмина — на с. 60). С. 119—120. 2. Боги, что за противный дождь!... Фотис — имя одной из героинь неоконченного романа в отрывках Новый Ролла (1908—1910), входящего в третью книгу стихов Кузмина Глиняные голубки. С. 120—121. 4. Гер о. Геро (греч. миф.) — жрица Афродиты в городе Сеет на берегу Геллеспонта (пролив Дарданеллы); юноша Леандр из Абидоса (на противоположном берегу Геллеспонта), влюбленный в нее, каждую ночь переплывал пролив, чтобы встретиться с возлюбленной, глядя на свет маяка, который зажигала для него Геро. Когда во время бури маяк погас, Леандр утонул, а Геро в отчаянии бросилась в море. Нард — благовонное вещество, изготовлявшееся в древности из корневища одноименного растения. С. 121. 5. В тенистой роще безмятежно.... Впервые: Весы. 1909. № 3. С. 9. 518 С. 122. 6. В старые годы. Впервые: Золотое руно. 1907. № 7/9. С. 65 (загл.: Из старых лет; подзаголовок: Посвящается Венецианову и его современникам; весь номер журнала был посвящен живописи А. Г. Венецианова). С. 122 — 123. 7. Троицын день. Впервые: Аполлон. 1911. № 5. С. 30. День св. Троицы празднуется в 49-й день по Пасхе (воскресенье). С. 123. 8. Чем ты, луг зеленый, зелен.... Впервые: На рассвете. Казань, 1910. Кн. 1. С. 4. С. 124. 9. Солнцем залит сад зеленый.... За исключением двух последних строк, первые буквы стихов складываются в акростих: СЕРГЕЮ СЕРГЕЕВИЧУ ПОЗНЯКО(ву). Едет в солнце облеченный... — образ из Апокалипсиса — жена, облеченная в солнце (Откр., XII, 1). С. 124—125. 10. Пасха. Впервые: Речь. 1910. № 106. 18 апр. Бесплатное приложение к пасхальному номеру. Стихиры — церковные песнопения на библейские сюжеты. X. СТИХОТВОРЕНИЯ НА СЛУЧАЙ С. 125—126. 1. Одна звезда тебе над колыбелью.... Впервые: Золотое руно. 1909. № 1. С. 64. Ауслендер С.— См. коммент. к с. 32—33. В первых строках Кузмин подразумевает, видимо, не только родственные узы, но и близость дней рождения (Ауслендер — 18 сентября, Кузмин — 23 сентября), а также близость в литературе (Ауслендер-прозаик сформировался под непосредственным воздействием Кузмина). Челлини Бенвенуто (1500—1571) — итальянский скульптор, гравер, ювелир. Весну Тосканы сладко возродил.— Ауслендер побывал в Тоскане и ее столице Флоренции весной 1908 г.; 12/25 марта он писал Кузмину: Теперь успокоился в прекрасной Флоренции. Я думал, что только в старых книгах можно читать о тихих нежных пристанищах, как Флоренция (ГПБ. Ф. 124. Ед. хр. 227). Во Флоренции происходит действие исторических новелл Ауслендера Прекрасный Марк (посвященной Кузмину) и Месть Джироламо Маркезе (Ауслендер С. Золотые яблоки. С. 129-166). С. 126. 2. Акростих. Впервые: Весы. 1909. № 1. С. 19 (загл.: Посвящение; перед текстом Подвигов Великого Александра Кузмина). В следующем номере Весов (1909. № 2. С. 16) Брюсов поместил ответный акростих М. А. Кузмину (Мгновенья льются, как поток бессменный...). См.: Брюсов В. Собр. соч.: В 7 т. М., 1973. Т. 1. С. 541. Это вызвало критическую реплику Л. Мовича (Образование. 1909. № 5. Отд. II. С. 81—82), осуждавшего обмен сонетами как вид рекламы; Брюсов ответил Мовичу заметкой О дикарях, в которой писал: М. Кузмин сделал мне драгоценный подарок: посвятил мне свою повесть Подвиги Александра (...) посвящение было сделано в форме сонета-акростиха. Я постарался, насколько сумел, ответить М. Кузмину, в той же форме сонета-акростиха. (...) Мне случалось писать послания А. Белому, Вяч. Иванову, К. Бальмонту, М. Кузмину, потому что их я считал и считаю своими друзьями (Весы. 1909. № 6. С. 87, 88). Букефал (Буцефал) — конь Александра Македонского. Подспудная параллель между Брюсовым и Александром Македонским (подразумевающая, что Брюсов является признанным вождем русского символизма) подкрепляется тем, что Брюсовым написано стихотворение Александр Великий (1899); см.: Б р ю - сов В. Собр. соч.: В 7 т. Т. 1. С. 149-150. Ответный сонет. Верховский Юрий Никандрович (1878—1956) — поэт, историк литературы, переводчик; близкий друг Кузмина и один из организаторов альманаха Зеленый сборник стихов и прозы (СПб., 1905), в котором оба они выступили как поэты. Сонет является ответом на присланное Верховским Вяч. Иванову в августе 1909 г. со станции Охват письмо, содержавшее сонет с пропущенными рифмами: Ау! Дорогой Вячеслав Иванович, прочтите мой сонет: 519 Сроднился дух мой с дружественной ... Где отдыхают шепчущие ... С ночным огнем иль с факелом ...— В отрадный плен влекусь мечтой ... На высоте спокойней и ... Я слушаю таинственные ... Там, в дольной тьме - предательские ... Здесь не боюсь судьбы нелепых ... По звездам я стремлюсь в моих ... С сияньем кормчих звезд царит ли ... ? Владеет Эрос духом ... ,— И радугу я вижу в ярких ... , И без границ желанная ... И внятен рай пылающего ... Отвечайте ЖР мне — на те же рифмы (ГБЛ. Ф. 109). В сонете Верховского обыгрываются заглавия книг Вяч. Иванова — Кормчие звезды, (Прозрачность), Эрос, По звездам, Cor ardens (Пылающее (сердце)). Иванов ответил сонетом Осенены сторожевою Башней... (nonetto di risposta), эпиграфом к которому взял первый катрен сонета Верховекого (с разгаданными рифмующимися словами) и первые две строки Ответного сонета Кузмина (Иванов Вяч. Cor ardens. M,, 1911. Кн. 1. С. 150—151). Рифмующиеся слова в сонетах Иванова и Кузмина — одинаковые. Свой ответный сонет Иванов заключил кодой со строками: Бетховенского скерца // Сейчас Кузмин уронит ливень вешний.... Башня — квартира Вяч. Иванова в Петербурге в доме на углу Таврической и Тверской улиц на шестом этаже, увенчанном круглой башней; около трех лет Кузмин проживал в этой квартире (занимал две небольшие комнаты). См.: Кобак А., Северюхин Дм. Башня на Таврической (биография дома) // Декоративное искусство. 1987. № 1. С. 35—39. Оры — петербургское издательство, руководимое Вяч. Ивановым; в нем были изданы Идиллии и элегии (1910) Верховского и Комедии (1908) Кузмина. С. 127. 4. Надпись на книге. Надпись, видимо, была сделана на книге с романом аббата Прево История кавалера де Гриё и Манон Леско. Соотносится со стихотворением Н. С. Гумилева В библиотеке (1909), посвященным Кузмину (Гумилев Н. Стихотворения и поэмы. Л., 1988. С. 124—126, 556). Была зарыта шпагой, не лопатой // Манон Леско\— Имеются в виду заключительные эпизоды романа Прево: Манон умирает в Америке, на пустынной песчаной равнине; де Гриё роет ей могилу обломком шпаги, заменяющим ему заступ (см.: Прево А. Ф. История кавалера де Гриё и Манон Леско. М., 1978. С. 212—214). М. И. Цветаева в очерке о Кузмине Нездешний вечер (1936) упоминает, что при встрече с Кузминым спросила его о заключительной фразе Надписи на книге: Ведь все ради этой строки написано? — и получила ответ: Как всякие стихи — ради последней строки (Цветаева М. Избранная проза: В 2 т. New York, 1979. Т. 2. С. 132). Певцу ли розы принесу.... Певец розы — Вяч. Иванов, написавший Rosarium, пятую часть двухтомного сборника стихов Cor ardens (M., 1912), целиком составленную из стихов, воспевающих розу. Стихотворение Жилец и баловень полей..., посвященное Кузмину и входящее в книгу Нежная тайна. Авята (СПб., 1912), по всей вероятности, является ответом на Певцу ли розы принесу... (состоит из аналогичных четырех строф с чередующимися строками четырех- и двухстопного ямба); см.: Иванов Вяч. Собр. соч. Брюссель, 1979. Т. 3. С. 48—49, 701 — 702. Кошница — намек на альманах Цветник Ор. Кошница первая (СПб., 1907), составленный из произведений писателей, близких Вяч. Иванову, и изданный под 520 его руководством; альманах открывался стихотворным вступлением Оры, щедрые Оры, с весеннею полной кошницей!.., написанным Ивановым. С. 128. 6. Увы, любви своей не скрою.... Соловьев Сергей Михайлович (1885— 1942) — поэт и прозаик из круга московских символистов, племянник Вл. Соловьева. Забудешь Мирту, встретишь Хлою...— образы из стихотворений С. Соловьева. Ср. его стихотворение Хлое: Как говор струй хрустально-синих,// Смех твой сладчайший, твой голос, Хлоя! (Соловьев С. Цветы и ладан: Первая книга стихов. М., 1907. С. 213). В Элегии, посвященной Кузмину, Соловьев писал: Если б видел ты Мирту! Какие томные очи,//Тихая, добрая, ах! добрая также ко мне (Соловьев С. Апрель: Вторая книга стихов. 1906—1909. М., 1910, С. 26). С. 128—129. 7. Петь начну я в нежном тоне.... Шварсалон Вера Константиновна (1890—1920) — падчерица Вяч. Иванова, ставшая после смерти в 1907 г. матери, Л. Д. Зиновьевой-Аннибал, его женой (в 1912 г.). Мейстер, Миньона — герои романа Гете Годы учения Вильгельма Мейстера (1796); Мейстер у Кузмина ассоциируется с Ивановым (обыгрывается значение фамилии гетевского героя: Meister — учитель, зрелый и опытный мастер), Миньона (воплощение живой поэзии)— с Верой Шварсалон. Кров нашел бездомный странник... — Кузмин подразумевает свое проживание в квартире Ивановых в конце 1900-х — начале 1910-х гг. Две жены на башне тайной...— Вера Шварсалон и Мария Михайловна Замятнина (1865 —1919), близкий друг Зиновьевой-Аннибал и домоправительница Ивановых. Орифламма — в средневековой Франции — штандарт, знамя короля. Марфа, Мария — евангельские образы (Евангелие от Луки, X, 38—42); Марфа воплощает земной путь служения, Мария — небесный. ЧАСТЬ ВТОРАЯ I. ВЕНОК ВЕСЕН (ГАЗЭЛЫ) Впервые цикл опубликован (с подзаголовком: 12 газэл из Книги газэл,- и с посвящением С. С. Познякову) в журнале Золотое руно (1908. № 7/9. С. 67 — 71); стихотворения в этой публикации расположены в следующем порядке: 30, 4, 10, 11, 6, 7, 9, 20, 19, 18, 15, 29. Газэла (газель) — вид моноримического лирического стихотворения, распространенный в поэзии Ближнего и Среднего Востока, а также в Юго-Восточной Азии; состоит из бейтов (двустиший), начало рифмовки — в первом бейте, далее однозвучная (часто тавтологическая) рифма идет через строку, то есть первый стих каждого последующего бейта остается незарифмованным. В Европе форма газели получила особенно широкое распространение в немецкой поэзии; в частности, Август фон Платен создал в 1821 —1823 гг. четыре сборника газелей. Иоханнес фон Гюнтер сообщает, что он в 1908 г. знакомил Кузмина с формой газели и с образцами газелей Платена (см.: Guenther Johannes von. Ein Leben im Ostwind. Zwischen Petersburg und Munchen. Munchen, 1969. S. 207); в этом же году в петербургской газете Межа появились переводы газелей Платена, выполненные П. П. Потемкиным. С. 130. 3. Кто видел Мекку и Медину — блажен!... Медина — второй после Мекки священный город мусульман-суннитов в Аравии. Муэдзин — служитель мечети, призывающий с минарета мусульман на молитву. С. 135. 17. Насмерть я сражен разлукой стрел острей!... Фелука — небольшое беспалубное парусное судно. 19. От тоски хожу я на базары: что мне до них!... Баркан — плотная и тяжелая шерстяная ткань. Гурии — в мифологии мусульман вечно юные девы, услаждающие праведников в раю. ...Зулейки, Фатьмы и Гюльнары...— имена, характерные для европейского поэтического ориентализма. Зулейка — переосмысленная на Востоке 521 жена Потифара из библейского рассказа об Иосифе (см. наиболее известный раздел в Западно-восточном диване (1819) Гете — Зулейка-наме. Книга Зулейки), героиня турецкой повести Байрона Абидосская невеста (1813); Гюльнара — героиня поэмы Байрона Корсар (1814); Фатима — одна из героинь трагедии Вольтера Заира (1732). С. 136. 20. Алость злата — блеск фазаний в склонах гор!... Пард (устар.) — леопард. С. 137. 24. Зову: Пещерный мрак покинь, о Дженн! сильно заклятье!... Дженн — джинн (духи в мусульманской мифологии, часто злые). 25. Он пришел в одежде льна, белый в белом!... Ср. Рассказ об Абу-Новасе и трех юношах — ночи 380—382 (Книга Тысячи и одной ночи: В 8 т. М., 1959. Т. 4. С. 329—333). Отрывки, которые вольно перелагал Кузмин, приведены во французском оригинале в Собр. стихов (с. 638). В заметках Чешуя в неводе Кузмин писал: После 1001 ночи пресен не только Дефо, но и Диккенс, и Бальзак. Может быть — Шекспир, Гете, Достоевский могут выдерживать сравнение (Стрелец. СПб., 1922. Сб. 3. С. 104). См. также стихотворение П. П. Потемкина Завет Абу-Новаса (Аполлон. 1910. № 8. Отд. III. С. 4). С. 138. 28. Каких достоин ты похвал, Искандер!... Искандер — в иранской и мусульманской мифологии и эпосе (Фирдоуси, Низами и др.) образ Александра Македонского, идеализированного, мудрого и справедливого повелителя. Перечисляются деяния Александра Македонского — подлинные и легендарные: основание Александрии, рассечение Гордиева узла, пленение нечестивых уцарей, целомудренное поведение среди женщин во дворце царя Дария. С. 138--139. 29. Взтлянув на темный кипарис, пролей слезу, любивший!... Гафиз (Хафиз; ок. 1325—1389 или 1390) — персидский поэт, автор более 400 газелей; известен в России с начала XIX в. На башне Вяч. Иванова был организован в 1906 г. дружеский кружок гафизитов, участники которого получали специальные имена: Кузмин - Антиной; Вяч. Иванов — Гиперион, Эль-Руми; В. Ф. Нувель — Петроний; К. А. Сомов — Аладин, и т. д. См. стихотворения Друзьям Гафиза Кузмина (Собр. стихов. С. 446—447, 709—711), Палатка Гафиза и Встреча гостей Вяч. Иванова (Иванов Вяч. Собр. соч. Брюссель, 1974. Т. 2. С. 342—343, 738—739). О кружке гафизитов см.: Богомолов Н. А. Эпизод из петербургской культурной жизни 1906—1907 гг.//Ал. Блок и революция 1905 года. Блоковский сборник VIII. С. 95-111. П.ВСАДНИК Поэма написана спенсеровой строфой (девятистрочная строфа, представляющая собой восемь строк пятистопного ямба и одну, заключительную, строку шестистопного ямба, со стабильной системой рифмовки; ею была написана поэма Эдмунда Спенсера Королева фей, 1590—1596). В статье О Кузмине но книгам стихов Сети и „Осенние озера" Н. Бернер отмечал: Поэма Всадник радует пластичностью рисунка {...}. В целом поэма Всадник, блестящая по технике, не лишена некоторого интереса, все же поэма не волнует, не затрагивает души... (Жатва. М., 1913. Кн. IV. С. 342). С. 139. Гюнтер Ганс (Иоханнес) фон (1886—1973)— немецкий поэт и переводчик, подолгу живший во второй половине 1900-х гг. в Петербурге, друг Кузмина. В письме к В. Ф. Маркову от 5 октября 1971 г. Гюнтер сообщил, что во Всаднике нашел отражение эпизод из его жизни, о котором он в свое время рассказывал Кузмину: одновременная влюбленность в рижскую актрису и в ее подругу, жившую в Митаве, и возникавшие в этой связи противоречивые коллизии; Кузмин взялся за этот рассказ с 522 легкой иронией и дружеской преданностью и переложил его спенсеровой строфой (Собр. стихов. С. 638—639. Оригинал по-немецки). С. 140. Браманта.— Имя образовано, видимо, по сходству с Брадамантой из героической поэмы Лудовико Ариосто Неистовый Роланд (1507—1532) — девой-воительницей, возлюбленной сарацина Руджеро. С. 144. Елена — героиня Илиады; спартанская царица, прекраснейшая из женщин, похищенная влюбленным в нее Парисом. Дидона — героиня Энеиды Вергилия (кн. IV), царица Карфагена, любовница Энея; не перенеся разлуки с ним, покончила с собой. Армида — героиня поэмы Торквато Тассо Освобожденный Иерусалим (1580), сарацинская воительница и волшебница, влюбленная в христианского рыцаря Ринальдо. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ I. ДУХОВНЫЕ СТИХИ Духовные стихи — русские фольклорные и литературные музыкально-поэтические произведения различных жанров, объединяемые религиозным содержанием; по сюжетам восходят к книжным истокам (Библия, жития святых, церковные гимны, легенды и апокрифы). Автографы Духовных стихов относятся к 1901 — 1903 гг. В критике Духовные стихи Кучмина встретили разноречивые отклики. Н. Гумилев полагал, что в русских стихотворениях Осенних озер второе лицо чувственности — ее торжественная серьезность — стала религиозной просветленностью, простой и мудрой вне всякой стилизации. Словно сам поэт молился в приволжских скитах, зажигал лампады пред иконами старинного письма (Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии. Пг., 1923. С. 158). В то же время П. Н. Медведев увидел в модернизованных апокрифах Кузмина лишь литературщину, только более или менее удачное и умелое мастерство (Новая студия. 1912. № 9. С. 10). С. 147—149. Хождение Богородицы по мукам. Переложение одного из самых популярных в древнерусской письменности апокрифов, известного в списках с XII—XIII вв., особенно широко распространенного в старообрядческих сборниках. Зернщики — игроки в зернь (игра в кости или в зерна). Великий Четверг — четверг на страстной неделе перед Пасхой. Пятидесятница — день св. Духа, приходящийся на 50-й день после Пасхи. С. 150—151. О разбойнике. Убрусец, убрус (устар.) —платок, покрывало или полотенце, вышитые узорами, расшитые золотом, жемчугом и т. п. Мурины — черти, нечистая сила. II. ПРАЗДНИКИ ПРЕСВЯТОЙ БОГОРОДИЦЫ Впервые: Остров: Ежемесячный журнал стихов. 1909. № 1. С. 17—29. В рецензии на Остров (№ 1) С. М. Соловьев особенно выделил цикл очаровательных стихов, с наивной, детски народной набожностью воспевающих праздники Пресвятой Богородицы. Особенно хороши естественные, легкие и прозрачные ямбы Благовещения. (...) Это — наивность и простота италиаиских прерафаэлитов, и в то же время изящество французских мастеров XVI века (Весы. 1909. № 7. С. 101). Напротив, И. Ф. Анненский в статье О современном лиризме (1909) отнесся с недоверием к религиозному и лирическому пафосу цикла: А что, кстати, Кузмин. как автор Праздников Пресвятой Богородицы, читал ли он Шевченко, старого, доня523 того Орской и иными крепостями,— соловья, когда из полу померкших глаз вдруг полились такие безудержно нежные слезы — стихи о Пресвятой Деве? Нет,: читал. Если бы он читал их, так, пожалуй бы, сжег свои „праздники"... (Аннев"! с к и и И. Книги отражений. М., 1979. С. 366. Подразумевается поэма Т. Г. Шевченко! Мария, 1859). Ср. отзыв С. М. Городецкого в неподписанной заметке: „Празднике'! Пресвятой Богородицы" удались автору только в узколирических местах (например,! Вступление), эпическая же сторона пропадает из-за свойственной Кузмину игри*| вой трактовки сюжета (Золотое руно. 1909. № 6. С. 78). С. 154—155. 2. Рождество Богородицы. По церковному преданию, ро-'| дители Марии — благочестивые Иоаким и Анна, не имевшие детей; Пресвятую Деву " они родили в преклонных летах, имя ее было им предсказано ангелом. Праздник \ в память рождения Девы Марии отмечается 8 сентября (ст. ст.). С. 155—156. 3. Введение. Праздник введения во храм Пресвятой Богородицы j (21 ноября ст. ст.) установлен в память события из раннего детства Девы Марии, известного из апокрифических евангелий и церковных песнопений: родители Девы ,| Марии отдали дочь на воспитание и служение при храме; Дева Мария взошла по ступеням храма и вошла в святая святых. С. 156. 4. Благовещенье. Праздник благовещения (25 марта ст. ст.) уста-, новлен в память возвещения архангелом Гавриилом Деве Марии тайны о воплощении от нее Бога Слова, Перед лилеей Назаретской...— В иконографии благовещения образ лилии связывается с невинностью Девы Марии. ('Благословенна Ты в женах! — ' Евангелие от Луки, I, 28. С. 156 — 157. 5. Успение. День успения (кончины) Богородицы — 15 августа (ст. ст.). Опозданием Фомы нам открылося.— Согласно Священному писанию, апостол Фома, опоздавший к погребению Богоматери, пришел к гробнице на третий день, но тела там уже не было; так удостоверились, что тело Богородицы взято на небо. Братский клирос — клир, общее наименование служителей церкви. Туга — печаль, тоска, кручина. Авфоний — иудейский священник, побежавший к погребальной процессии, чтобы сбросить тело Богоматери с одра; у него были отсечены обе руки, приросшие обратно, когда он уверовал. С. 158. 6. Покров. Покров Пресвятой Богородицы —праздник православной церкви, отмечаемый 1 октября (ст. ст.) в намять события, бывшего в Константинополе в первой половине X в., когда городу угрожала опасность от войска сарацинов: в этот день св. Андрей Юродивый (ум. 936) вместе с учеником своим Епифанием, находясь в соборе Халкопратии (во Влахернах, западной части Константинополя) во время всенощного бдения, увидели на воздухе Богоматерь с сонмом святых, молящуюся и распростершую свой омофор (головной покров) над прихожанами. Св. Роман Сладкопевец (V в.)—дьякон собора Халкопратии, автор песнопений (кондаков); в Константинополе служил в клире церкви Богоматери. С. 158—159. 7. Заключение. Одигитрия (греч.—путеводительница) —название чудотворной иконы Пресвятой Богородицы на Афоне в Ксеновской обители; праздник в ее честь установлен 21 января (ст. ст.). Известны чудотворные иконы Одигитрии в России. ВОЖАТЫЙ Сборник Вожатый. Стихи вышел в свет в издательстве Прометей Н. Н. Михайлова (СПб., 1918). Печатается по тексту этого издания. Вожатый— четвертая книга стихов Кузмина (третья книга стихов Глиняные голубки, вышедшая в петербургском издательстве М. И. Семенова летом 1914 г., в настоящем издании не воспроизводится). В Вожатом сказываются существенное 524 обновление и развитие, видоизменение того поэтического стиля, который был характерен для первых трех стихотворных книг Кузмина. На эту особенность нового сборника было обращено основное внимание в немногочисленных печатных отзывах. Э. Ф. Голлербах писал в статье Радостный путник: „Вожатый" знаменует собою крушение дэндизма, которому поэт отдал в свое время щедрую дань. В Вожатом нам дорого углубление, просветление духовной жизни автора, безмятежность, мудрое спокойствие (...). Нежность поэта, умудренная и просветленная, вылилась в этой книге в необычайно чистые, прозрачные мелодии (Книга и революция. 1922. № 3 (15). С. 44). Поэт Иннокентий Оксенов, отмечая в стихах Вожатого все тот же знакомый и милый, но еще более просветленный — образ нежного поэта, обращал внимание и на новые черты в его художественном облике: Кузмин остался верен своему творческому пути и достиг в избранном направлении мудрой зрелости. Но поэту, очевидно, знаком секрет вечной молодости — или постоянного обновления,— ибо чем же иначе объяснить, что автор Вожатого силою своих вдохновений и свежестью чувства представляется нам моложе автора Сетей? Несколько мягкая, прежде, форма — стала теперь, правда, твердой, а исток песен стал глубже и чище. И если раньше мы знали Кузмина как александрийца и француза времен классических, чья муза — двухвековой анахронизм— то теперь мы можем сказать: поэт Кузмин — наш, и муза его нужна нашим жестоким дням, как благая весть мира (Записки Передвижного общедоступного театра. 1919. № 22—23. С. 17. В цитате — характеристика Кузмина в стихотворении Вяч. Иванова Анахронизм). Тот же автор в другой статье указывает, что в Вожатом Кузмин явил свой неожиданно выросший и расширившийся талант, показав умение необычайно глубоко и просто подходить как к повседневным, так и к космическим образам (Оксенов И. Письма о современной поэзии // Книга и революция. 1921. № 1 (13). С. 30). Вс. Рождественский в рецензии на книгу подчеркивал, что Вожатый— единая, солнцем сотканная нить с прежними сборниками Кузмина, хотя в ней больше спокойной и мудрой щедрости: С легким недоверием открываешь книгу (так странно и необычно теперь сорадование жизни) и с легким вздохом глядишь на последнюю страницу. Нет убедительнее слова, сказанного, как сказалось, нет более пленительного чувства, чем радость неожиданного (Жизнь искусства. 1919. № 125/126. 1, 2 мая. С. 4). Эпиграф — из стихотворения Находит странное молчание... (см. с. 166). I. ПЛОД ЗРЕЕТ С. 163. 1. Мы в слепоте как будто не знаем.... Впервые: Лукоморье. 1917. № 7. С. 1. С. 163—164. 2. Под вечер выйдь в луга поёмные.... Впервые: Лукоморье. 1916. № 37. С. 16. Луга поёмные — заливные луга. С. 164—165. 3. Господь, я вижу, я недостоин.... Впервые: Лукоморье. 1916. № 28. С. 12. ...то Моцарта, то Дебюсси.— Сходное сочетание имен Моцарта и французского композитора Клода Дебюсси (1862 - 1918) — в рассказе Кузмина Слава в плюшевой рамке: ...нежный ручей Дебюсси (может быть, Моцарт или еще небывалый?) запоет стеклянной, райской флейтой {...) (Кузмин М. Собр. соч. Пг., [1916]. Т. 8: Антракт в овраге. С. 171). С. 165. 4. Какая-то лень недели кроет.... Впервые: Лукоморье. 1916. № 25. С. 16. С. 166. 6. Находит странное молчание.... Впервые: Северные записки. 1914. № 3. С. 83. С. 167. 8. Красное солнце в окно ударило.... Впервые: Северные записки. 1916. № 2. С. 39. ...сестры-пряхи все прядут кудель.— Подразумеваются богини судьбы (мойры — греч. миф.; парки — римск. миф.), три сестры, прядущие нить человеческой жизни. 525 С. 167 —168. 9. Я вижу, в дворовом окошке.... Впервые: Лукоморье. 1915. №! С. 14. II. ВИНА ИГОЛКИ С. 168—169. 1 Вина весеннего иголки.... Впервые: Северные записки. 1916. №5 С. 42. Императорская конюшня — здание придворных конюшен в Петербурге на нюшенной площади и набережной Мойки, построенное в 1720—1723 гг. архитект ром Н. Ф. Гербелем и перестроенное в 1817—1823 гг. В П. Стасовым. С. 169. 2. Еще нежней, еще прелестней.... Впервые (под загл.: Апрель): Ут России. 1916. № 101. 10 апр. 3. Такие дни — счастливейшие даты.... Впервые: Северные записки. 1916. №; С. 43. С. 170. 5. Солнце-бык. Впервые: Огонек. 1916. № 49. С. 6. Солнце-бык.— многих мифологиях бык воспринимается как земное воплощение божества или ка его атрибут, как воплощение космического начала. Матадор — в бое быков тореадор,'! наносящий быку смертельный удар шпагой. С. 170—171. 6. В такую ночь, как паутина.... Впервые: Северные записки.*! 1916. № 2. С. 40. Эпиграф — первые слова арии Барбарины, открывающей IV акт ко мической оперы Моцарта Свадьба Фигаро (1786). Тебе булавки не найти, // О, мл~' ленькая Барберина...— В опере Свадьба Фигаро дочь садовника Барбарина потерянную ею булавку, скреплявшую любовную записку Сузанны графу; Барбарина должна передать Сузанне ответ графа и булавку. С. 171. 7. Л е т н и и сад, Юдин Н. А.— литератор, в годы гражданской войны —' сотрудник газет юга России, в 1920-е гг.— сотрудник Ростовского отдела народного •; образования. Не гонит крепость пушкой гулкой...— Имеется в виду петербургский ( обычай — ежедневный пушечный выстрел с Петропавловской крепости ровно в полдень. Лишь у Крылова дремлют бонны...— Имеется в виду памятник И. А. Крылову"! в Летнем саду в Петербурге работы П. К. Клодта (1S55); площадка перед памятником — излюбленное место для прогулок г детьми. С. 172. 8. К Дебюсси. Впервые: Северные записки. 1916. № 6. С. 39. Фонтан Верлэна, лунная поляна...— Реминисценция заключительной строфы стихотворения французского поэта Поля Вердена (1844 —1896) Лунный свет из его книги Галантные празднества (1869); ср. в переводе Ф. Сологуба (В е р л е н П. Стихи, избранные и переведенные Федором Сологубом. СПб, 1908. С. 47): Луна лесам и сны, и грезы шлет, Луна печальная семье пернатой, И рвется к ней влюбленный водомет, Нагими мраморами тесно сжатый. С. 172—173. 9. Лима. Впервые: Любовь к трем апельсинам. 1916. № 2/3. С. 117-118. III * * * С. 173. 1. Среди ночных и долгих бдений.... Впервые: Альманах муз. Пг., 1916. С. 87-88. С 174 — 175. 3. Что со мною? Я немею.... ...пестрого подвала// Полуночные часы...— Имеется в виду литературно-художественное кабаре Бродячая собака (1912—1915), в деятельности которого Кузмин принимал живейшее участие. См.: Парнис А. Е., Тименчик Р. Д. Программы Бродячей собаки //Памятники культуры. Новые открытия. Ежегодник 1983. Л., 1985. С. 160—257 (с. 202—203— 526 стихотворный гимн Бродячей собаки, написанный Кузминым). ...гостиной, // Что на Мойке, близ Морской...— Квартира инженера путей сообщения Владимира Адольфовича Нагродского и его жены, писательницы Евдокии Аполлоновны Нагродской (Мойка, 91), постоянное пристанище Кузмина в середине 1910-х гг. С. 175. 4. Вдали поет валторна.... Впервые: Огонек. 1917. № 5. С. 71. С. 175—176. 5. Душа, я горем не терзаем.... Юрочка — Ю. И. Юркун (см. коммент, к с. 207). С. 176—177. 6. Все дни у Бога хороши.... Впервые: Альманах муз. Пг., 1916. С. 85-86. IV. РУССКИЙ РАЙ В рецензии на Вожатого Вс. Рождественский отмечал: Очень хорош весь отдел Русский рай, где большое стихотворение Царевич Димитрий горит светло и ровно, как угличские свечи, и в конце своем наивной торжественностью близко напоминает православные акафисты (Жизнь искусства. 1919. № 125/126 (1, 2 мая). С. 4). С. 177—178. 1. Все тот же сон, живой и давний.... Впервые: Лукоморье. 1915. № 45. С. 1. Пролог — древнерусский житийный сборник, происходящий от византийских месяцесловов и имеющий календарный характер; включает краткие жития святых, назидательные рассказы, поучения. В рассказе Высокое искусство (1910) Кузмин пишет: ...в монастырях читают за трапезой Пролог (...) из всех доступных монашествующей братии книг безусловно Пролог— наиболее легкое и, если хотите, пикантное чтение,—духовный Декамерон {...) (Кузмин М. Третья книга рассказов. М., 1913. С. 129). Псалтирь — ветхозаветный сборник из 150 псалмов (ок. VI в. до н. э.), авторство которых по традиции связывается с царем Давидом. С. 178. 2. Я знаю вас не понаслышке.... Впервые: Лукоморье. 1916. № 5. С. 12 (под загл.: Мой герой). Рославлев Александр Степанович (1883—1920) — поэт, прозаик; в середине 1910-х гг. входил в компанию литераторов, объодинявшихся вокруг Е. А. Нагродской и издательства М. И. Семенова, к которой примыкал и Кузмин (часть из них входила в литературную группу Медный всадник); посвятил Кузмину стихотворение Задумался вечер долгий... (Сад поэтов. [Полтава], 1916. С. 40). О, верхней Волги города! — В одном из вариантов автобиографии Кузмин писал: Детство я провел в Саратове и в течение лет чаще других мест России бывал в приволжских губерниях (Ярославской, Костромской, Нижегородской, Казанской) (ГПБ. Ф. 474. Ед. хр. 2). Где рос царевич наш Димитрий...— Царевич Дмитрий с младенчества жил в Угличе (на Волге), куда был отправлен в 1584 г. вместе с матерью Борисом Годуновым. Крин (устар.)—лилия. С. 179—180. 3. Царевич Д и м и т ри и. Впервые: Лукоморье. 1916. № 27. С. 18. Дмитрий Иоаннович (1582—1591)—святой царевич-мученик, сын Ивана Грозного и его пятой жены Марии Нагой. Погиб при невыясненных обстоятельствах в Угличе. Существуют три версии гибели: убит по приказу Бориса Годунова; сам закололся ножом в припадке падучей болезни; спасся, а убит был кто-то другой. Последняя версия, исторически необоснованная, использовалась для выдвижения самозванцев (Лжедмитрий I, Лжедмитрий II). ...тиха святая рака...— Мощи царевича Дмитрия были поставлены в Архангельском соборе в Кремле 5 июня 1606 г. Пусть говорит заносчивый историк, II Что не царевич в Угличе убит...— Версию о том, что вместо царевича был убит другой ребенок, вновь выдвигали в начале XX в. (С. Д. Шереметев, К. Валишевский и др.). С. 180. 4. Псковской август. Впервые: Биржевые ведомости, веч. выпуск. 1917. 25 авг. Анненков Юрий Павлович (1889—1974)— художник; в 1919 г. написал портрет Кузмина. Творчество Анненкова Кузмин характеризует в статье Колебания 527 жизненных токов (в кн.: Анненков Ю. Портреты. [Пг.], 1922. С. 45—56). Ср. отзыв С. Городецкого о стихотворении: ...мастер (...) дает опыт псковского пейзажа в духе футуристов (Понедельник (Баку). 1919. № 1. 20 дек.). Тпруси — обращение к корове или лошади. С. 180—181. 5. Хлыстовская. Впервые: Северные записки. 1916. № 6. С. 40. Сион — священная гора близ Иерусалима, почитаемая в иудаизме и христианстве; в метафорическом смысле — священное, сакральное пространство. Корабль — обозначение хлыстовской общины. V. ВИДЕНЬЯ С. 181 —182. 1. Виденье мной овладело.... Впервые: Северные записки. 1916. № 2. С. 41. С. 182—183. 3. Колдовство. Ассафетида — вонючий сок из корня персидского растения; употребляется в медицине. С. 183. 4. Пейзаж Гогэна. Впервые (в цикле из двух стихотворений под общим загл.: Два пейзажа Гогэна): Новый журнал для всех. 1916. № 2/3. С. 3. В этом стихотворении и во втором Пейзаже Гогэна (см. с. 201)' не описываются конкретные работы французского художника Поля Гогена (1848—1903), а даются общие вариации на темы и мотивы его живописи таитянского периода. Большаков Константин Аристархович (1895—1938)— поэт, прозаик; примыкал к футуристическим группировкам Мезонин поэзии, Гилея, Центрифуга. Посвятил Кузмину стихотворения Осень (1914), Польше (1915) (Большаков Кон с т. Солнце на излете: Вторая книга стихов. М., 1916. С. 30, 54—55). С. 183—184. 5. Римский отрывок. Никомидия.— См. коммент. к с. 76—78. С. 184 — 187. 6. Враждебное море. Впервые: Тринадцать поэтов. Пг., 1917. С. 16—20. На эту публикацию откликнулся Иннокентий Оксенов: Любопытно, что ода имеет общее с поэмами футуриста Маяковского (ритм, неожиданные образы, первобытная, здоровая грубость) (Знамя труда. 1918. 8 марта). В то же время Г. В. Адамович (в обзоре Русская поэзия) полагал, что\Кузмин сорвал свой слабый и чистый голос на уныло-сумбурной оде „Враждебное море" (Жизнь искусства. 1923. № 2. С. 4). В 1917 г. готовилось отдельное издание Враждебного моря с рисунками В. В. Дмитриева в издательстве Марсельских матросов (в количестве 75 нум. экз.), но в свет не вышло. С В. В. Маяковским Кузмин познакомился в 1915 г.; в статье Парнасские заросли (1922) он писал о творчестве Маяковского: Богатая изобретательность в области реторических образов, ораторский темперамент, чувство ритма (но не чувство слова, как у Хлебникова), долгое дыхание и внутренняя сентиментальность покуда отличительные черты этого выдающегося поэта (...) самым совершенным из произведений Маяковского остается Человек (...) (Завтра: Литературно-критический сборник. I. Берлин, 1923. С. 117). Подробнее об оде Кузмина и его отношениях с Маяковским см.: Селезнев Л. Михаил Кузмин и Владимир Маяковский (К истории одного посвящения) // Вопросы литературы. 1989. № 11. С. 66—87. Горгона (греч. миф.)—одна из трех сестер — чудовищ (Сфено, Эвриала, Медуза), отличающихся ужасным видом и обращающих все живое в камень. Менелай, царь Спарты, его супруга Елена, троянский царевич Парис, похититель Клены,— герои Илиады; в оде вольно обыгрываются события Троянской войны и образы греческой мифологии. Леда — супруга спартанского царя Тиндарея, возлюбленная Зевса, соединившегося с нею в образе лебедя. Даная — дочь аргосского царя Акрисия; Зевс проник к ней золотым дождем. Пенелопа — супруга Одиссея, преданная жена, в течение двадцати лет ожидающая возвращения мужа. Амброзийная пища — нища богов, дававшая им вечную юность и бессмертие. Гипербореи — по преданиям древних греков, сказочный народ, живший на крайнем севере. ...жрица Дианина гнева... Ифигения...— Ифи528 гения, дочь Агамемнона и Клитемнестры, была назначена в жертву Артемиде (Диане), но похищена богиней в момент жертвоприношения с алтаря и перенесена в Тавриду, где стала жрицей в ее храме, обязанной приносить в жертву всех попавших в этот край чужеземцев; так от руки Ифигении едва не погиб ее брат Орест, но они узнали друг друга, и Ифигения спасла Ореста. Содом (библ.) — один из двух городов, испепеленных огнем, ниспосланным с неба, в наказание жителям за распутство и нечестивость. Пилад — сын Строфия, царя Фокиды, в доме которого воспитывался после убийства Агамемнона его малолетний сын Орест; верный и преданный друг Ореста. ...Ксеркс велел бичами высечь...— Ксеркс — сын Дария, персидский царь (486—465 до н. э.). Согласно Геродоту (История, кн. VII, 35), Ксеркс, после того как бурей был снесен мост, возведенный по его повелению через пролив, распалился страшным гневом и повелел бичевать Геллеспонт, наказав 300 ударов бича, и затем погрузить в открытое море пару оков (Геродот. История. Л., 1972. С. 325). ...ОаХаосга! — Имеется в виду эпизод выхода эллинского войска к морю в Анабасисе (кн. IV, гл. VII, 24) Ксенофонта: Скоро они услышали, что солдаты кричат Море, море! и зовут к себе остальных (Ксенофонт. Анабасис. М.; Л., 1951. С. 121). НЕЗДЕШНИЕ ВЕЧЕРА Сборник Нездешние вечера вышел в свет в издательстве Петрополис (Пб., 1921); на обложке — подзаголовок: Стихи 1914—1920. Второе издание сборника, печатавшееся без наблюдения автора и почти в точности воспроизводившее первое издание, вышло в свет в издательстве Слово (Берлин, 1923). Печатается по тексту первого издания. Нездешние вечера— шестая книга стихов Кузмина. Пятая книга стихов Занавешенные картинки, вышедшая в Петрограде в 1921 г. (на обложке: Амстердам, 1920), и седьмая книга стихов Эхо, появившаяся почти одновременно с Нездешними вечерами в издательстве Картонный домик (Пб., 1921), в настоящем издании не воспроизводятся. Из поэтических сборников Кузмина послереволюционных лет Нездешние вечера вызвали наиболее широкий резонанс в критике. Общим для многих рецензентов было исходное отношение к Нездешним вечерам как к новому слову одного из поэтических мэтров эпохи символизма; при этом подчеркивалась непосредственная связь главным образом с книгой Вожатый. Тесная преемственная зависимость между этими книгами,— писал один из рецензентов,— устанавливается сама собой в смысле большей зрелости, охлаждения прежних кипений и умудренности, что приходит с годами. Нездешние вечера—дальнейшее утончение и совершенствование формы в той непростой простоте; которой владеют только первоклассные мастера. Появляются новые размеры, причудливая строфичность не укладывается в привычные каноны строгого и свободного стиха, встречающаяся порой как бы небрежность и неотделка утверждает творческий поток {...). В содержании — больше утоленности и покоя {...). Вместо любовных домогании — видение, воспоминание, мечта, фантазия... (...) человек, успокоившись, усиливается как художник. Медь, мрамор и легкая кисть больше повинуются ему, и из мастерской Божьего зодчего выходят чудесные мозаики, гравюры, многоцветные полотна, статуи (Л а дьи н Л. Литературные заметки. М. Кузмин // Худож. мысль (Харьков). 1922. № 2. С. 11). „Нездешние вечера" написаны как бы в той чудесной обители, куда привел поэта Вожатый,— отмечал и Э. Ф. Голлербах в статье Радостный путник.— Здесь есть стихи классического совершенства; редко попадаются малоудачные (...). По своим настроениям эта книга — родная сестра „Вожатого" (Книга и революция. 1922. № 3 (15). С. 44). ...В Нездешних вечерах не только новый Кузмин, но и истолкование и озарение всего прошлого пути его поэзии (...). Изменился самый голос поэта,— подчеркивал в рецензии на книгу Адриан Пиотровский, оцени529 вая ее в целом предельно высоко: Кто другой умеет извлекать из русской речи эти сцепления согласных — воркующие и скрежещущие, эти тающие и ревущие трубы? Сочетанье гласных — лепет и громы? Русская речь не ведала равного мастера (Жизнь искусства. 1921. № 767/769 (2-5 июля). С. 2). В ряде отзывов внимание акцентировалось на уже привычных для читателя чертах поэтической палитры Кузмина. Так, Е. Кричевская в рецензии на Нездешние вечера писала: ...типичным для Кузмина настроением грустной покорности и сожаления об ушедшем проникнута вся книжка. Как и всегда, рисунок изящен и тонок, красив и полон мастерства (Новый мир (Берлин). 1921. № 170 (21 авг.). Подп.: Е. Крич.). Сходным образом воспринял книгу В. Третьяков, отметивший в Нездешних вечерах характерные для Кузмина игривую легкость и в то же время искусственность: ...это книга воспоминаний об ушедшем и ушедших, книга снов осиянных, радостных о невозможном. Поэт по-прежнему уходит в милое и малое, оно ему ближе, чем громы и падения (Сегодня (Рига). 1923. № 173. 11 авг.). Н. Н. Асеев заключал, что Кузмин в Нездешних вечерах продолжает талантливо стилизовать современные поэтические техницизмы, как раньше столь же тонко делал он это с александрийским стихом (Асеев Н. Поэзия наших дней // Авангард. 1922. № 1. С. 14—15). Г. П. Струве расценил книгу как вторичную, свидетельствующую об оскудении источника кузминского творчества: ...мы во многих стихотворениях чувствуем даже не старость, а старчество. В них нет уже никакого огня (Струве Г. Письма о русской поэзии // Рус. мысль (Прага). 1922. № 6/7. С. 242—243). К. В. Мочульский, напротив, воспринял Нездешние вечера как сборник многосоставный, сочетающий лирику прекрасной ясности с темным велеречием гностических стихов: Самые различные фактуры сталкиваются резкими контрастами (Мочульский К. Классицизм в современной русскойпоэзии // Совр. записки. Париж, 1922. Кн. XI. С. 371). Аналогичное наблюдение сделал в Письмах о современной поэзии Иннокентий Оксенов: Книга по духу распадается на две половины. В одной из них Кузмин снова — увы! — поэт мелочей, и уже не искусный, как прежде, а приторный и претенциозный {...). Но, к счастью, в книге есть и другая половина, и последняя — прекрасна (...) совершилось приобщение музы, знавшей и певшей прелестные мелочи, к тайнам и явлениям мирового порядка (Книга и революция. 1921. № 1 (13). С. 30, 31). О новой манере Кузмина говорил применительно к Нездешним вечерам и В. Б. Шкловский в Письме о России и в Россию: В стихах сильно полевел. Обращает сейчас внимание главным образом на звуковую сторону стиха и на организацию в нем новой динамики (Новости литературы (Берлин). 1922. № 2 (окт.). С. 97). В рецензии О. Воинова зафиксирована характерная реакция поклонников ранней поэзии Кузмина: Не идет Кузмину современная манера письма с разномерными строками, так неприятно ассоциируемая с фигурой Маяковского (За свободу (Варшава). 1921. 12 нояб.). В изданиях пролеткультовской ориентации Нездешние вечера были восприняты как чужеродное явление — хотя при этом и признавалось, что у Кузмина всетаки поэтическое творчество налицо (Грядущее. 1921. № 7/8. С. 111. Подпись: Кий), что его стихи, напоминающие засушенные цветы, почти безукоризненны по отделке — четки, звучны (Начало. № 2/3. Иваново-Вознесенск, 1922. С. 163. Подп.: С. С.). С. 191. О, нездешние.... Впервые: Творчество (Харьков). 1919. № 4. С. 6—7. I. ЛОДКА В НЕБЕ С. 192. Я встречу с легким удивленьем.... Впервые: Лукоморье. 1915. № 23. С. 12. Весны я никак не встретил.... Впервые: Огонек. 1915. № 22. С. 12. С. 192—193. Как месяц молодой повис.... Впервые: Огонек. 1915. № 38. С. 4. 530 С. 193. Ведь это из Гейне что-то.... Вамдас Моисей Меерович (1896—1959) — поэт; входил в литературно-художественное общество Марсельских матросов, капитаном которых был Кузмин. В издательстве Марсельских матросов в 1917 г. вышел в свет сборник стихов Бамдаса Предрассветный ветер с предисловием Кузмина, в котором характеристика автора соотносится с посвященным ему стихотворением: ...это голос — еврейского мальчика. Русские поэты из евреев выражают обыкновенно свое еврейство преувеличенной элегичностью и некоторой надорванностью. Здесь этого нет. Бамдасу родня скорее Гейне и слегка Фет. Только без гримас первого и, увы, без его юмора (С. 4—5). Бамдасу Кузмин посвятил также рассказ Слава в плюшевой рамке (Кузмин М. Собр. соч. Пг., [1916]. Т. 8: Антракт в овраге. С. 152). Во Франкфурте, что на Майне...— Во Франкфурте-на-Майне Г. Гейне по окончании лицея короткое время (в 1815 г.) изучал ведение банковских и торговых операций. Фрейлейн Ревекка — возможно, подразумевается Ребекка Мендельсон (1809 — 1858), младшая сестра композитора Феликса Мендельсона-Бартольди. Фрау Рахиль — Рахель Варнхаген фон Энзе (урожд. Левин; 1771 —1833), жена немецкого критика и публициста Карла Августа Варнхагена фон Энзе, почитательница Гейне и пропагандистка его творчества; держательница литературного салона в Берлине, который посещал Гейне. Отец Ваш — важный банкир.— Подразумевается юношеская неразделенная любовь Гейне к кузине Амалии, вышедшей в 1821 г. замуж за богатого прусского помещика; отец Амалии и дядя поэта, Соломон Гейне, был крупным гамбургским банкиром. Берлинским банкиром был и Абрахам Мендельсон, отец Ребекки Мендельсон. С. 193—194. Разбукетилось небо к вечеру.... Впервые: Москва. 1919. № 2. С. 3. С. 194. Листья, цвет и ветка.... Впервые: Северные записки. 1916. № 12. С. 143— 144. Майкелъ — так, на английский манер, называл Кузмина Ю. И. Юркун. Секунда — интервал между 1-й и 2-й нотой гаммы; 2-я нота гаммы. Терция — третья стуг пень диатонической гаммы; интервал в 2 тона. С. 195. У всех одинаково бьется.... Впервые: Дракон: Альманах стихов. 1-й вып. Пб., 1921. С. 12—13. Как Саул, я нашел и знаю // Царство, что не искал! — Саул — первый царь израильско-иудейского государства (XI в. до н. э.), помазанный на царство пророком Самуилом (1-я книга Царств, IX—X). С. 196. Успокоительной прохладой.... Впервые: Лукоморье. 1916. № 49. С. 1. С. 198. Смерть. Впервые: Аргус. 1917. № 11-12. С. 13. С. 198—199. Унылый дух отыди!... Унылый дух отыди! // Ты, праздность, улетай! — Реминисценция начальных слов великопостной молитвы св. Ефрема Сирина: Господи и Владыко живота моего, дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми. Фиваида — египетская пустыня, место подвижничества христианских аскетов. Параклит (Параклет) — Утешитель (ср. Римские чудеса, с. 495), Дух Святой (см.: Евангелие от Иоанна, XIV, 16, 26). II. ФУЗИЙ В БЛЮДЕЧКЕ С. 199. Фузий в б л ю де ч к е. Впервые: Аргус. 1917. № 7. С. 32. Ф(/зй(Фудзи, Фудзияма) — священная гора в Японии, с ней связано множество легенд и поверий; изображение Фудзи — излюбленный предмет японского искусства (картины, живопись, фарфор). С. 199—200. Далеки от родного шума.... Впервые: Вершины. 1914. № 3. С. 2. С. 200. Тени косыми углами.... Впервые (вместе со следующим стихотворением Расцвели на зонтиках розы... как цикл Летние стихи): Стрелец. Пг., 1915. Сб. 1. С. 69—70. Лицеисты — воспитанники Александровского лицея (в Петербурге на Каменноостровском проспекте). Расцвели на зонтиках розы.... Pol arome — сорт духов. Фонола — один из видов пианолы — механического пианино (реклама 1914 г.: Лучший в мире пианист: фонола. Только у К. И. Бернгард. Невский, 72). 531 С. 201. Всю тину вод приподнял сад.... Впервые (под загл.: Жара): Альманах стихов, выходящих в Петрограде. Пг., 1915. С. 18—19. Пейзаж Гогэна (второй). Впервые: Новый журнал для всех. 1916. № 2/3. С. 3. См. коммент. к с. 183. С. 202. Античная печаль. Нереиды (греч. миф.) —морские божества, дочери Нерея и океаниды Дориды. Юмала — в финно-угорской мифологии общее наименование божества, прежде всего духа неба. Мореход на суше. Впервые: Аргус. 1918. № 1. С. 90. С. 203. Персидский вечер. Хорасан — провинция на северо-востоке Персии (Ирана). Ходовецкий. Впервые: Москва. 1919. № 2. С. 3. Ходовецки Даниель Николаус (1726—1801) — немецкий график и живописец, создатель более 2000 офортов; изображал быт немецкого бюргерства. В стихотворении Я книгу предпочту природе... (1914) Кузмин называет художника милым Ходовецким (Собр. стихов. С. 458); в статье о комедии К. Гольдони Слуга двух господ упоминает иллюстрации Ходовецкого в ряду тех художественных явлений XVIII века, которые отразили стремление запечатлеть, фиксировать эту улетающую жизнь, мелочи обреченного на исчезновение быта, прелесть и пустяки мирного житья, домашних комедий, мещанских идиллий, почти уже изжитых чувств и мыслей (Кузмин М. Условности: Статьи об искусстве. Пг., 1923. С. 87). III. ДНИ И ЛИЦА С. 204. Пушкин. Впервые: Вестник литературы. 1921. № 3. С. 17 (в разделе Летопись Дома литераторов, с примечанием: Прочитано на торжественном собрании в Доме литераторов 11 февраля 1921 г.; это собрание было приурочено к 84-й годовщине со дня смерти Пушкина). С. 204—205. Гете. Geheimrath (нем.) —тайный советник; Гете был удостоен этого чина в июле 1776 г., став одновременно членом правительственного совета Веймарского герцогства. Лизетта.— Подразумевается, видимо, 19-летняя Ульрика фон Левецов, с которой Гете общался летом 1823 г. в Мариенбаде, последняя любовь 74-летнего поэта и адресат его Мариенбадской элегии. С. 205. Лермонтову. Впервые: Биржевые ведомости, утренний вып. 1916. № 15679 (15 июля); Северный луч. 1916. № 2. С. 10. Приурочено к 75-летию со дня гибели М. Ю. Лермонтова. См. также другое стихотворение Кузмина Лермонтову (Шумит ли дуб зеленый над могилой?... 1916, июль) (Собр. стихов. С. 464—465). ...беглый, горестный чернец — герой поэмы Лермонтова Мцыри (1839). С. 206. Сапунову. Впервые (под заглавием Памяти Н. Н. Сапунова): Н. Сапунов. Статьи, воспоминания, характеристики. М., 1916. С. 15 —16. В этом же издании Кузмин поместил свои Воспоминания о Н. Н. Сапунове, в которых указывал, что он наиболее тесно общался с Николаем Николаевичем Сапуновым (1880—1912) в последние два года жизни художника в Петербурге: Особенно нас сблизила совместная работа по Дому интермедий, постановка в Малом театре моей оперетки Возвращение Одиссея и мой портрет, который так и остался неоконченным (Там же. С. 49 — 50). Три письма Сапунова к Кузмину опубликованы Джоном Мальмстадом (Studies in the Life and Works of Mixail Kuzmin. Ed. by John K. Malrnstad. Wien, 1989. P. 153—159). Я не умею плавать — последние слова Сапунова перед гибелью: 15 июня 1912 г. в Териоках он в обществе из пяти человек (в их числе был Кузмин) катался на лодке по Финскому заливу, лодка перевернулась, Сапунов — единственный из всей компании — утонул. Т. П. Карсавиной. Впервые: Тамаре Платоновне Карсавиной— Бродячая собака 26 марта 1914 г. Пб., 1914. С. [4]; Иллюстрированный петербургский курьер. 532 1914. № 2. С. 9. О вечере танцев XVIII века Т. П. Карсавиной (1885—1978), по поводу которого было написано стихотворение, см.: П а р н и с А. Е., Т и м е нч и к Р. Д. Программы Бродячей собаки // Памятники культуры. Новые открытия. Ежегодник 1983. Л., 1985. С. 231 — 232. Вы — Коломбина, Саломея...— Коломбину Карсавина танцевала в балете М. М. Фокина Карнавал на музыку Р. Шумана (премьера — 20 февраля 1910 г. в зале Павловой в Петербурге), Саломею — в балете французского композитора Флорана Шмитта Трагедия Саломеи в постановке Б. Г. Романова (премьера — 12 июни 1913 г. в театре на Елисейских полях в Париже). С. 207. Шведские п е р ч а т к и. Юркун (Юркунас) Юрий Иванович (1895— 1938) — прозаик, рисовальщик-любитель (см.: Художники группы Тринадцать. М., 1986. С. 201 — 202); уроженец Вильны, с 1913 г. жил в Петербурге; ближайший друг Кузмина, посвятившего ему множество произведений, и его литературный спутник. Роман Юркуна Шведские перчатки вышел в свет с предисловием Кузмина, который писал о его авторе: ...у него есть и живое поэтическое чувство, и элегический юмор, и способность рисовать фигуры вроде дяди Бонифация, которая не забывается, равно как картины жизни в польской провинции (...) дальних родственников Юркуна можно искать в Лесаже, Стерне и Диккенсе, с которым автора Шведских перчаток роднит еще и сентиментальный юмор и особая любовь к детям и старикам (Ю рку н Юр. Шведские перчатки. Пб., 1914. С. 5). В критике роман Юркуна вызвал в основном отрицательные отзывы (см.: Бюллетени литературы и жизни. 1915. № 11. С. 286—288). Высокую оценку творчества Юркуна Кузмин дает также в заметках Чешуя в неводе (Стрелец. СПб., 1922. Сб. 3. С. 98—99) и статье Письмо в Пекин (1922): Вихревой блеск описаний, восторженная нежность к жизни, природе и людям, патетизм лирических рассуждений, эмоциональность фабулы и способность показывать каждый предмет, каждое слово со всех сторон, в трех измерениях — еще не оцененные достаточно свойства прозы Юр. Юркуна, может быть наиболее своеобразной из современной (Кузмин М. Условности. С. 165). ...на футбольной на площадке II Полудитя, полу старик.— Имеется в виду эпизод встречи на футбольном плацу главного героя, юноши Иосифа, и его пожилого дяди Бонифация (Ю р к у н Юр. Шведские перчатки. С. 34-36). IV. СВ. ГЕОРГИЙ И. Оксенов, полагая, что кантата — не сравнимая по широте замысла с Враждебным морем (одой из книги Вожатый), признавал, что она тем не менее подобна последнему — силою, благодаря которой лирические образы получают жизнь и плоть (Книга и революция. 1921. № 1 (13). С. 31). Легким, острым сладострастием проникнута величественная кантата Св. Георгий,— писал Л. Ладьин (Худож. мысль (Харьков). 1922. № 2. С. 12), а другой рецензент подмечал, что Св. Георгий внешне напоминает т. Маяковского (Грядущее. 1921. № 7/8. С. 112. Подпись: Кий). С. 207—213. Кожебаткин Александр Мелетьевич (1884—1942) — московский книгоиздатель и библиофил, владелец издательства Альциона (1910 — 1923). Св. Георгий Победоносец — в христианских преданиях герой-мученик, воин, с именем которого связан мотив змееборчества (умерщвление дракона и спасение отданной ему девыцаревны) . Кузмин отождествляет эту легенду с греческим мифом о Персее, спасающем царскую дочь Андромеду, отданную на съедение морскому чудовищу. ...окрылив Гермесов петаз...— Гермес (греч. миф.) — вестник богов, покровитель путников; один из его атрибутов — золотые крылатые сандалии. Петаз — древнегреческий головной убор. Гаргарийских гор эхо...— Гаргара — область в Малой Азии на северном побережье Мраморного моря; описана в Георгиках Вергилия (I, 102—103; III, 269— 270). Адонийски — то есть как на адониях, при оплакивании умершего Адониса (см. коммент. к с. 66, 79). Кора (греч. миф.) — одно из имен Персефоны, дочери Зевса и Де533 метры и супруги Аида, богини царства мертвых, пребывающей треть года среди мертвых и две трети года среди живых; при возвращении Персефоны на свет Аид дал вкусить ей зернышко граната, чтобы она не забыла царство смерти и снова вернулась к нему. Пасифая (греч. миф.) — супруга критского царя Миноса, одержимая противоестественным влечением к быку. Семела (греч. миф.) — фиванская царевна, возлюбленная Зевса; когда Семела попросила Зевса предстать ей во всем своем божественном величии, тот явился в сверкании молний и испепелил ее огнем. Тромбово — как труба (ср.: лат. trumba, итал. tromba). Там я — твоя Гайя, где ты — мой Гай...— римская свадебная формула. V. СОФИЯ Впервые (кроме стихотворения Мученик): Петербургский альманах. Пб.; Берлин, 1922. Кн. 1. С. 125—136 (с датировкой: 1917 декабрь — 1918 март). Г. П. Струве отозвался о цикле резко критически: Совершенно холодным оставляют читателя все стихи, собранные в отделе София (гностические стихотворения). В них слишком много нарочитости, умствования; стиль их натянут и неестествен, а смысл часто темен (Рус. мысль (Прага). 1922. № 6/7. С. 243). Отрицательно воспринял цикл также К. Г. Локс (см.: Печать и революция. 1922. № 2 (5). С. 359—360). К. В. Мочульский расценил гностические стихотворения как опыты нового, алогического стиля с дионисийской стремительностью и пафосом (напр., Базилид, Гермес): Несомненно, М. Кузмин стоит перед новыми открытиями в области словесного искусства (Последние новости (Париж). 1922. № 636. 12 мая). В статье Классицизм в современной русской поэзии Мочульский, впрочем, добавлял, что в этих опытах новый стиль еще не отстоялся — задание интереснее исполнения (Современные записки. Париж, 1922. Кн. 11. С. 376). С. 213—214. София. София, Премудрость — в иудаистических и христианских представлениях олицетворенная мудрость божества; в пояднебиблейских книгах описывается как олицетворенное существо, демиургическая воля Бога, строящая мир по законам божественного ремесла; у гностиков — символ первоначала, материнского лона; в раннем христианстве представление о Софии сближалось с ликом ХристаЛогоса и с Духом Святым — третьей ипостасью св. Троицы. В системе Валентина (II в.), самого значительного представителя гностической философии, София — 30-й зон (30 эонов выражают полноту бытия), возгорающийся желанием знать и созерцать первоотца — Глубину. На престоле семистолбном...— образ из Книги притчей Соломоновых: Премудрость построила себе дом, вытесала семь столбов его (IX, 1). С. 214—216. Б а з и л и д. Вазилид (Василид; II в.) — философ-гностик. Высказано предположение, что скорее всего, Базилид стихотворения есть этимологизация имени философа в духе общего гностического представления о царском сыне (ср. сюжет стихотворения) (Толстая Е. Пастернак и Кузмин (к интерпретации рассказа Воздушные пути) // Russian literature and history. In honour of prof. Ilya Serman. Jerusalem, 1989. C. 95). Смерть Антиноя.— См. коммент. к с. 65. Зон — понятие, лежащее в основе философии гностицизма; зоны — сферы-существа, образующие мир вечного бытия и располагающиеся в нисходящем порядке эманации от высшего божественного начала до мира явлений; совокупность эонов составляет выраженную полноту абсолютного бытия — Плерому. "Л|3ра|ае — Абраксас, согласно изложению Иринея Лионского,— имя Бога по Василиду (греческие числовые эквиваленты этого имени составляют 365 — число эонов по учению Василида). Такое же обозначение имели гностические талисманы, изготовленные из камней, соответствовавших — по оккультной систематике—определенным планетам. В 1922—1923 гг. в Петрограде вышли в свет три литературных альманаха Абраксас, в составлении которых ближайшее участие 534 принимал Кузмин. В наброске письма в редакцию Красной газеты по поводу опубликованного там фельетона А. И. Тинякова об альманахе Абраксас Кузмин писал об этом слове: Значение его отнюдь не смысловое или мифологическое, а звуковое и числовое {...). Числовое значение его по пифагорейской или кабалистической системе — 365, полнота творческих мировых сил {...)• Вероятно, мистическое значение этого слова, а также точки соприкосновения поэзии и вообще словесного искусства с звуковой магией натолкнули редакцию сборника на это название (ЦГАЛИ. Ф. 232, Оп. 1. Ед. хр. 40). С. 216. Фаустина. Анна Галерия Фаустина (Фаустина Старшая) —-жена римского императора Антонина Пия (ум. 141). Антонин в ее память открыл храм на римском Форуме напротив Палатинского холма — святилища бога Антонина и богини Фаустины. С. 216—217. Учитель. Оникс — минерал, разновидность агата; из него греки и римляне вырезали художественные камеи и интальи. Вифиния — область на северозападе Малой Азии, в III — I вв. до н. э.— эллинистическое рабовладельческое государство, с I в. н. э.— римская провинция; родина Антиноя. С. 218. Рыба. Еврейские рыбаки — братья Симон (Петр) и Андрей, призванные Христом ученики (Евангелие от Матфея, IV, 18—20; Евангелие от Луки, V, 1 — 11). В стихотворении обыгрывается христианская символика рыбы: греч. 'ixOvg (рыба) расшифровывалось как аббревиатура формулы Иисус Христос, Божий сын, Спаситель, в раннехристианской литературе Христос иногда называется Рыбой, а христиане рыбаками. С. 218—219. Гермес. Гермес (см. коммент. к с. 207 — 213) выступает здесь как психопомп, или помощник на пути в царство мертвых, проводник душ умерших. Чистым — все чисто.— Слова из Послания к Титу св. апостола Павла: Для чистых все чисто (I, 15). VI СТИХИ ОБ ИТАЛИИ Цикл был выпущен в 1920—1921 гг. рукописной книжкой (в пяти экземплярах, с рисунком Ю. И. Юркуна на обложке). Стихи об Италии (и в особенности стихотворение Ассизи) высоко оценил в отзыве на Нездешние вечера Г. П. Струве (Рус. мысль (Прага). 1922. № 6/7. С. 244); ср. рецензию Л. Ладьина: ...лучше всего итальянские стихи {...). Ровный солнечный свет ренессанса заключен в строгие, благородно-сдержанные строфы (Худож. мысль (Харьков). 1922. № 2. С. 12). С. 219. Персии, (в замужестве Кобеко) Тамара Михайловна (ум. 1955) — состоятельная дама, входившая в петербургский литературно-художественный круг; в 1919 г. выпустила в свет под маркой издательства Странствующий энтузиаст роман Кузмина Чудесная жизнь Иосифа Бальзамо, графа Калиостро. С. 219—220. Пять. Остия — древнейшая торговая гавань и военный порт Рима (в устье Тибра). Трирема — древнеримский военный корабль. Пять! — видимо, намек на пять ран распятого Христа. С. 220—221. Озеро Нем и. На озере Неми (недалеко от Рима) находился храм Дианы (Селены), богини луны; существовал обычай убивать жреца храма Дианы, стоящего на страже, и заступать его место хранителя святыни — чтобы в свой час также стать жертвой; ср. лунную балладу Вяч. Иванова Жрец озера Неми (Иванов В я ч. Cor ardens. M., 1911. Ч. 1. С. 97). Занереидил ирис Неми...— Ирис — радужная оболочка глаза; Нереиды — см. коммент. к с. 202. Твой петел, Петр, еще не стих! — Мотив предательства апостола Петра: ...он начал клясться и божиться, что не знает Сего Человека. И вдруг запел петух. И вспомнил Петр слово, сказанное ему Иисусом: прежде 535 нежели пропоет петух, трижды отречешься от Меня (Евангелие от Матфея, XXVI, 74-75). С. 221. Сны. Каланча — кампанила, колокольня на площади Св. Марка в Венеции. Золотое брось кольцо.— Обычай обручения дожа Венеции кольцом с морем (sposalizio del mare), установившийся с 1177 г., когда дон Орсеоло обручился с морем в знак победы над пиратами. Св. Марко. Евангелист св. Марк, покровитель Венеции, считается также покровителем рыбаков. С. 221—222. Тразименские тростники. У Тразименского озера в Этрурии в 217 г. до н. э. Ганнибал нанес сокрушающее поражение римскому войску. ...Мидасовых ушей тайне.— Мидас (греч. миф.) — фригийский царь, которого Аполлон наделил ослиными ушами; уши Мидаса (прятавшего их под шапочкой) увидел его цирюльник и, мучаясь узнанной тайной, вырыл ямку в земле и шепнул туда: У царя Мидаса ослиные уши; из ямки вырос тростник, который прошелестел о тайне всему свету (см.: Овидий. Метаморфозы, XI, 85—193). Фетида (греч. миф.) — наиболее известная из нереид, мать Ахилла. Сивиллой великого Буонаротта. .— Сивиллы (сибиллы; греч. миф.) — прорицательницы, в экстазе предрекающие будущее. Имеются в виду фрески Микеланджело Буонарроти на плафоне Сикстинской капеллы в Ватикане (1508— 1512), на которых изображены сивиллы Эритрейская, Дельфийская, Куманская и Ливийская. С. 222. Венеция. Ридотто — название двух венецианских игорных домов. ...дьявол из Казотта.— Имеется в виду роман французского писателя Жака Казота (1719—1792) Влюбленный дьявол (1772), Вельзевул предстает в нем в образе прелестной девушки Бьондетты, увлекающей героя с пути добродетели. В заметках Чешуя в неводе Кузмин писал: Сказки Казотта растянуты, но новы для XVIII века и очаровательно романтичны. Снобы его замалчивают — недостаточно галантен,— но в нем есть Гофман и норою Франс (Стрелец. СПб., 1922. Сб. 3. С. 101. Ср.: К у з м и н. М. Условности. С. 184). Баута (иг bautta) —домино (маска). Тьеполо Джованни Баггиста (169С- 1770) — венецианский живописец, крупнейший мастер монументально-декоративных полотен и фресок. На террасе Клеопатры...- Подразумевается фреска Тьеполо Пир Клеопатры (ок. 1750) в Палаццо Лабиа в Венеции. Цехин — старинная венецианская золотая монета (разновидность золотого дуката). Молоточки бьют часочки...— Видимо, имеются в виду фигуры на площади Св. Марка, отбивающие молотами часы. Чимароза Доменико (1749—1801) — итальянский композитор, мастер оперы-буффа. С. 223. Эней. Эней (греч. и римск. миф.) — троянский герой, после гибели Трои отправляющийся в сопровождении спутников на поиски новой родины; легендарный основатель Рима, воспетый Вергилием в Энеиде. Дидона (см. коммент к с. 144), будучи не в силах перенести разлуку с Энеем, покончила с собой, взойдя на костер (Энеида, IV, 642—692). Волчица (римск. миф.) — кормилица брошенных младенцев-близнецов Ромула и Рема, легендарных основателей Рима. ...домашний гусь.— Намек на предание о гусях, спасших Рим — разбудивших своим гоготаньем стражу в тот момент, когда неприятельское войско галлов ночью взбиралось на стены Капитолия — городской крепости. Pax romana (лат.) — римский мир; Римская империя, то есть покоренная Римом часть мира. С. 223—224. Амур и невинность (Аллегория со свадебного сундука).— Художник В. А. Милашевский в воспоминаниях Побеги тополя сообщает, что Кузмину нравились итальянские примитивы, робкие, но такие поэтичные художники раннего расцвета искусства в Италии. Нравились безвестные изготовители свадебных ларцов "...) (Волга. 1970. № 11. С. 185). С. 224—225. А с с и з и. Впервые: Дом искусств. Пб., 1921. № 1. С. 22. Ассизи - город в Умбрии, родина св. Франциска Ассизского (1181 или 1182—1226), основателя францисканского ордена. Цветики милые братца Франциска — Цветочки св. Фран536 циска Ассизского, составленный после смерти Франциска сборник рассказов о нем, о его учении и подвижничестве. Сестрица луна — образ из Кантики брата Солнца или Похвалы творению (1224) Франциска, славящего все творения Бога — брата Солнце, сестер Луну и Звезды и т. д. В Раздумьях и недоуменьях Петра Отшельника Кузмин писал: Настоящая грандиозная и высокая концепция мира и возвышенное мировоззрение почти всегда приводят к умиленности св. Франциска (Сестрица — вода!) (...) (Петроградские вечера. Пг., [1914]. Кн. 3. С. 216). С. 225—226. Равенна. Равенна — город в Эмилии-Романье, переживший расцвет в эпоху раннего средневековья (в 554—751 гг.— столица подчиненного Византии Равеннского экзархата). Стихотворение включает реминисценции Равенны (1909) А. Блока (мотив сна Равенны, образы меди, золота и др.). См.: Шмаков Г. Г. Блок и Кузмин // Блоковский сборник II. Тарту, 1972. С. 356—357. И строфы Данте Алигьери // О славном времени поют...— Ср. в Равенне Блока: Тень Данта с профилем орлиным // О Новой Жизни мне поет (Блок А. Собр. соч.: В 8 т. М.; Л., 1960. Т. 3. С. 99). В Равенне Данте провел последние шесть лет жизни и умер, там же находится его гробница. Аполлинарий и Виталий.— Среди памятников раннего средневековья в Равенне — храмы св. мучеников Аполлинария и Виталия: базилика СантАноллинаре ин Классе (VI в.), церкви Сант-Аполлинаре Нуово (нач. VI в.) и СанВитале (526—547). С. 226. Италия. Геспериды (греч. миф.) —нимфы, хранительницы золотых яблок вечной молодости в саду на крайнем западе. Арион (Орион; греч. миф.) — великан-охотник; потеряв зрение, пришел к месту восхода солнца, подставил глаза его лучам и прозрел. VII. СНЫ С. 227—228. Адам. Блох Яков Ноевич (1892—1968) —переводчик, друг Кузмина, владелец издательства Петрополис, в котором вышли несколько книг Кузмина. Багет — деревянная планка с рельефным рисунком, идущая на рамы для портретов. С. 228—230. Озеро. Блох Елена Исааковна — жена Я. Н. Блоха. С. 230. Пещной отрок. ...отрок в огненной печи...— Имеется в виду эпизод из Книги пророка Даниила (III, 1—30): товарищи Даниила, три иудейских отрока, преданные своей вере, ввержены по приказу вавилонского царя Навуходоносора в огненную печь, но остаются в пламени невредимыми. Ваал (Баал; западносемитск. миф.) — бог бури, грома и молний; для иудеев — символ язычества. С. 230—233. Рождение Эроса. Арбенина (наст. фам. Гильдебрандт) Ольга Николаевна (1897 —1980) — актриса, художница; подруга Ю. И. Юркуна. Ей посвящено стихотворение Кузмина Сколько лет тебе, скажи, Психея?.. (1930; Собр. стихов. С. 509). См. о ней: Художники группы Тринадцать. М., 1986. С. 152—156. Ливан (устар.) —ладан. Гюлистан (Розовый сад, 1258) —книга персидского поэта Саади, сборник коротких рассказов и поэтических афоризмов. Линцей (Линкей; греч. миф.) — сын Афарея, двоюродный брат Диоскуров, участник похода аргонавтов; отличался необычайной остротой зрения, видя под землей и под водой. Возможно, подразумевается также образ Линкея, караульного на сторожевой башне, в Фаусте Гете (ч. 2, акт V, сцены Дворец, Глубокая ночь). ...наяды, ореады jI И дриады...— В греческой мифологии наяды — нимфы источников, ручьев и родников, ореады — нимфы гор, дриады — нимфы деревьев. 537 ПАРАБОЛЫ СТИХОТВОРЕНИЯ 1921-1922 Книга Параболы. Стихотворения 1921 —1922 (Пб.; Берлин: Петрополис, 1923) вышла в свет в Берлине в декабре 1922 г. Печатается но тексту этого издания с исправлением типографских погрешностей, отмеченных самим Кузминым и учтенных в Собр. стихов (с. 674—688). Книга долгое время не могла дойти до читателя, о чем можно судить по письму Кузмина к Я. Н. Блоху от 17 марта 1924 г.: ...относительно Парабол (...) их нигде нет и не было (...). Или это пометка — Петроград — Берлин — служит помехой? В чем дело? Парабол все жаждут. Мне лично не очень нравится внешний их вид, очень цеховой и потом масса опечаток, пропущены целые строчки. Впрочем, в этом, вероятно, виновата не точно проверенная рукопись (Studies in the Life and Works of Mixail Kuzmin. Wien, 1989. С. 175/Публ. Джона Мальмстада). Книга не вызвала большого резонанса в критике. В немногочисленных отзывах о Параболах говорилось как о новом достижении крупного мастера: Кузмин по-прежнему верен себе. Стихи его могут быть приятны или неприятны, но их своеобразного гипноза — никто отрицать не станет (...) бархатный и властный чарователь умеет стихом создавать впечатление эластичного, томительно и плотно нас обволакивающего кольца. В чем причина? Главным образом, в изумительной гармонии между содержанием и инструментовкой стиха. Два элемента его существа — душа и дух — говорят двумя совершенно различными языками. Голос зрелой души, по мнению рецензента, выражает стих медовый и длительный, богатый аллитерациями и создающий впечатление полонящего нас кольца; неспокойный дух проявляется в формальных новациях, в разрушении сотворенной гармонии: Строки ломаются, становятся короткими и резкими, подобными выпадам хлыстовским (...). Иногда смысл затемняется обилием мифологических наименований и чуждым нам выспренним стилем (Накануне: Лит. неделя. 1924. № 118(635). 25 мая. Подпись: А. П.). О том, что Параболы читать почти трудно: ассоциации и переходы мгновенны, ритмы неуследимо переменчивы, писала в своей рецензии и поэтесса Вера Лурье, в целом оценившая книгу чрезвычайно высоко: Диапазон поэта огромен: от стихов строго правильно построенных он переходит к абсолютно свободному стиху, пишет нараспашку, иногда становится неожиданно заумным и в сомнамбулически-бессознательном состоянии, в творческом экстазе выбрасывает не слова, а новые сочетания звуков (...) есть у него пленительная легкость, большой вкус, тонкость и остроумие, а главное свой, неотъемлемый и единственный кузминский стиль, который не покидает поэта в самых различных его творческих странствиях, придавая произведениям его цельность и гармонию. (...) В чем же правда и сила Кузмина? — Конечно, в сплетении самого глубокого, серьезного с самым легким и остроумным (Дни. 1923. № 100. 27 февр.). 1 СТИХИ ОБ ИСКУССТВЕ С. 237. Как девушки о женихах мечтают.... Обручена Христу Екатерина...— Св. великомученица Екатерина Александрийская (ум. 307), согласно одной из легенд, в детстве во сне обручилась с Христом, надевшим ей на палец кольцо, которое она нашла по пробуждении. С. 238. Невнятен смысл твоих велений.... ...скороход Веноццо Гоццоли...— Имеется в виду фигура скорохода, вышедшего из замка, на фреске итальянского живописца Беноццо Гоццоли (1420—1497) Шествие волхвов в капелле дворца Медичи-Рикарди во Флоренции (1459). Опережать Гермесов лёт.— Один из атрибутов Гермеса (греч. миф.), вестника богов и проводника душ умерших,— золотые крылатые сандалии. 538 Легче пламени, молока нежней.... Впервые: Москва. 1922. №6. С. 8. Память пазухи — видимо, связано с представлением о родительском доме, уюте (выражения у отца-матери за пазушкою, как у Христа за пазухой и т. п.). С. 239. Искусство. Впервые: Искусство (Баку). 1921. № 2/3. С. 15. Муза. Аквамарин — драгоценный камень цвета морской воды, разновидность изумруда. ...голова Орфея // Златистой розою всплывет.— Голова певца и музыканта Орфея (греч. миф.), растерзанного вакханками, по реке Гебр приплыла к острову Лесбос, где пророчествовала и творила чудеса (Овидий. Метаморфозы. XI, 50-60). С. 240. Музыка. Моцартово Тард.— Подразумевается комическая опера Моцарта Свадьба Фигаро. Таро — египетская колода карт в 78 листов с раскрашенными изображениями, имеющими аллегорические значения; в оккультных системах — своего рода посвятительный алфавит. Ср. строки из стихотворения Кузмина О, високосные года... (1916): Нам неизвестен смысл Таро,//Но вера неискоренима (Собр. стихов. С. 467). С. 240—243. ,,А это — хулиганская",— сказала.... В оглавлении к Параболам названо: Мы на лодочке катались. В автографе (без посвящения) датировано: июнь 1922 (Архив И. И. Вернштейна (А. Ивича), Москва). Глебова-Судейкина Ольга Афанасьевна (1885—1945) — актриса, первая жена художника С. Ю. Судейкина; приятельница Кузмина. Ей посвящено также его стихотворение Пускай нас связывал издавна... (1919; Собр. стихов. С. 471—472). ...романист, поэт и композитор...— Подразумеваются, соответственно, Ю. И. Юркун, Кузмин и Артур Сергеевич Лурье (1893—1966), композитор и музыкальный критик. Китеж — легендарный древнерусский город, погрузившийся на дно озера Светлояр и тем спасшийся от татарского поругания. Коневец — остров в Ладожском озере и монастырь на нем. Саров — Саровский монастырь в Тамбовской губернии, место подвижничества св. Серафима. Выг — река в Олонецкой губернии, на ней находились раскольничьи монастыри. Плавень — низкий речной остров, в разлив затапливаемый водою. Аще забуду Тебя — Псалтирь, CXXXVI, 5. Весь Петербург — справочная книга Петербурга с адресами государственных и культурно-просветительских учреждений, промышленных и торговых предприятий, частных лиц, переиздававшаяся в первые десятилетия XX в. ежегодно. Стенькин утес.— Подразумевается популярное стихотворение А. А. Навроцкого Утес Стеньки Разина (Есть на Волге утес, диким мохом оброс..., 1864?), положенное на музыку А. Г. Рашевской и вошедшее в песенный репертуар в 1870-е гг. Альбер — ресторан Французский (Невский пр., 18; владелец — Альбер Бетан). С. 244. Серым тянутся тени роем.... В оглавлении к Параболам названо: Сердце. Впервые (под тем же заглавием): Россия. 1922. № 1. С. 4. Радлова (урожд. Дармолатова) Анна Дмитриевна (1891 — 1949) — поэтесса, переводчица, жена театрального деятеля С. Э. Радлова; в 1920-е гг. входила в ближайшее литературное окружение Кузмина, оценивавшего ее творчество чрезвычайно высоко (см.: Кузмин М. Парнасские заросли / Завтра: Литературно-критический сборник. I. Берлин, 1923. С. 118—119; Кузмин М. Условности. С. 166, 169—176). ...русский мальчик,// Что в Угличе зарезан...— царевич Дмитрий (см. коммент. к с. 179—180). Живоносный Источник — видимо, икона Богоматери над чашей такого названия. С. 245. Колодец. В оглавлении к Параболам названо: Артезианский колодец. Впервые (подтем же заглавием): Абраксас. Пб., 1922 (окт.). [№ 1]. С. 5. Ореховый посох — фольклорный образ: волшебный жезл, с помощью которого отыскивали клады и родники. С. 245—246. Шелестом желтого шелка.... В оглавлении к Параболам названо: Муза-орешина. Впервые (под тем же заглавием): Абраксас. Пб., 1922 (окт.). [№ 1]. С. 6—7. ...медь — ей металл... — В оккультных представлениях медь — металл, соответствующий планете Венере. 539 С. 246—247. Поля, полольщица, поли!... В оглавлении к Параболам названо: Новый Озирис. Впервые (под тем же заглавием): Абраксас. Пб., 1922 (окт.). [№ 1]. С. 3—4. Изида, Озириса ищи! — Согласно египетскому мифу, Изида (в числе ее функций — покровительство земледелию) нашла тело своего брата и мужа Озириса, бога производительных сил природы и царя загробного мира, заключенное в залитый свинцом ящик, брошенный в воды Нила, извлекла скрытую в нем жизненную силу и зачала от мертвого Озириса сына; по другой версии мифа, злой бог Сет разрубил тело Озириса на четырнадцать частей и разбросал по всему Египту, Изида собрала все части тела Озириса воедино и погребла их. Адонис.— В эллинистическую эпоху культ Адониса соотносился с культом Озириса и другими восточными культами богов умирающей и воскресающей природы. П. ПЕСНИ О ДУШЕ С. 247—248. По черной радуге мушиного крыла.... Геликон (греч. миф.) — гора в Средней Греции (на юге Беотии), где обитали покровительствовавшие искусствам музы. С. 248. Вот барышня под белою березой.... Впервые (под заглавием Вышивальщица в цикле Душа): Литературная мысль: Альманах I. Пг., 1922. С. 9. Кунтуш — старинная польская верхняя одежда (кафтан с разрезными рукавами). Коханный (польск. kochany) — любимый. С. 248—249. Врезанные в песок заливы.... В оглавлении к Параболам названо: Бегущая девочка. Впервые (под тем же заглавием, в цикле Душа): Литературная мысль: Альманах I. С. 10 — 11. Манатья (арх.) — накидка, верхняя одежда монаха. С. 250. Любовь. Впервые: Новости. 1922. № 4. 19 июня. Ариадна. Впервые (в цикле Душа): Литературная мысль. Альманах I. С. 8. Ариадна (греч. миф.) — дочь критского царя Миноса и Пасифаи; по одной из версий мифа, любимый ею сын афинского царя Тезей (Тесей), не желая везти Ариадну в Афины, покинул ее, когда она спала. Ждет невесты Дионис. — Бог Дионис, влюбленный в Ариадну, похитил ее и вступил с нею в брак на острове Лемнос. III. МОРСКИЕ ИДИЛЛИИ С. 251. Элегия Тристана. Вариация на мотивы музыкальной драмы Р. Вагнера Тристан и Изольда (1859): в 1-й сцене III акта смертельно раненный Тристан, в своем наследном замке на скалистом морском берегу в Бретани, лежит под тенью липы в ожидании Изольды; пастух высматривает в море корабль Изольды. Курвенал — друг и оруженосец Тристана. Тransatlantiques — каламбурно обыгрываются смысл французского прилагательного (трансатлантический, заатлантический) и обозначение океанского парохода, курсирующего между Европой и Америкой. С. 252. Сумерки. Кельтическая Ярославна,— Плачущая Ярославна из Слова о полку Игореве соединяется здесь с Изольдой (у Вагнера — дочь ирландской королевы). Ср. фрагмент из цикла Кузмина Тристан, полностью не сохранившегося: И вот проросши до льда и обратившись в лед, наскальная Изольда горюче слезы льет. См.: Шмаков Г. Михаил Кузмин и Рихард Вагнер // Studies in the Life and Works of Mixail Kuzniin. Wien, 1989. C. 34. Grand Saint Michel, protege nous! — Архангел 540 Михаил (святой Кузмина) считается покровителем рыбаков; согласно легенде, архангел в начале VIII в. явился бретонскому епископу и велел построить церковь (Mont Saint Michel) для защиты от морских опасностей. Безветрие. Эаоэу иоэй! — По предположению Г. Шмакова, это восклицание смоделировано по аналогии с дикарскими выкриками в сольных партиях героинь музыкальных драм Р. Вагнера — Зенты в Летучем голландце (иоэй), Брунхильды и ее сестер в Валькирии (иоуэ). См.: Шмаков Г. Михаил Кузмин и Рихард Вагнер. С. 33—34. С. 252—253. Купанье. Впервые: Часы. I. Пб., 1922. С. 56-57. Латона (римск. миф.) — имя греческой богини Лето, матери Аполлона и Артемиды, покровительницы Спарты. С. 253—255. Звезда Афродиты. О Птоломея Филадельфа фарос... — Имеется в виду знаменитый маяк на северной оконечности острова Фарос у Александрии. Птолемей IJ Филадельф — правитель и царь Египта (285—246 до н. э.), при нем сложились основные черты социально-экономического и политического строя эллинистического Б]гипта. Аквилон (римск. миф.) — северо-восточный ветер. Торок — в иконописи — ток божественного или ангельского слуха, изображаемый в виде излучистой струи, тока лучей; белая повязка, тесьма, лента на челе ангелов. iv. ПУТЕШЕСТВИЕ; по ИТАЛИИ С. 255. Приглашение. Бердсли (Бердслей, Beardsley) Обри (1872—1898) — английский художник-график и писатель, характерный выразитель стиля модерн. Кузмин перевел на русский язык его стихотворения Три музыканта и Баллада о цирюльнике (см.: Бердслей Обри. Избранные рисунки. М., 1912. С. 117—124). Бедэкер — обозначение путеводителей по различным странам и городам, выпускавшихся издательской фирмой Карла Бедекера. С. 255—256. Утро во Флоренции. В оглавлении к Параболам названо: Флорентийское утро. Or san Michele — Орсанмикеле (Сан-Микеле ин Орто; 1290, архитектор — Арнальфо ди Камбио), первоначально — лоджия; переделана в церковь в 1380 г.; в нишах фасада — статуи Л. Гиберти, Нанни ди Банко, Донателло, А. дель Верроккьо и других мастеров. С. 256. Родина Виргилия. Впервые: Накануне. 1923. №235 (14янв.). (Лит. приложение. № 35). Одновременно Кузмин работал над романом о жизни Вергилия для задуманной авторской серии Новый Плутарх. Медлительного Минчо к Мантуе...— Ср. фрагмент из опубликованных двух глав романа о Вергилии: Родился он в Гальской провинции, близ Мантуи, там, где Минчо, донеся из озера Гарда зеленоватые воды, растекается медленной болотистой заводью, среди заливных лугов и яблочных садов (Кузмин М. Златое небо (Жизнь Публия Вергилия Марона, Мантуанского кудесника) //Абраксас. Пг., 1923. Февр. [№ 3]. С. 5). Другим водителем...— Вергилий здесь подразумевается как водитель Данте (в Божественной Комедии) по Аду и Чистилищу. С. 257. Поездка в Ассизи. Ср. стих. Ассизи в Нездешних вечерах (с. 224). До высоких до святынь.— Город Ассизи расположен у южного склона горы Монте-Субазио, высоко над притоком Тибра Киашо; здесь св. Франциск построил первый монастырь своего ордена (Convento sacro). Салями — колбаса (ит. salame). С. 258. Венецианская луна. Дездемонина светлица...— Casa di Desdemona, связываемый с именем героини Отелло Шекспира дворец Контарини-Фоссан на Большом Канале в Венеции. Дандоло — крупный патрицианский род Венеции (X— XVI вв.), давший видных государственных деятелей, в том числе четырех дожей, наиболее известным из которых был Энрико Дандоло, дож в 1192—1205 гг. Под навесом погребальным.— Подразумевается черная окраска венецианских гондол. Эндимион (греч. миф.) — прекрасный юноша, возлюбленный Селены, богини луны. 541 С. 258—259. Катакомбы. Подразумеваются катакомбы ранних христиан, расположенные на Аппиевой дороге (via Appia) близ Рима или около нее; одна из них носит имя св. Калликста, христианского епископа начала III в. Иона — ветхозаветный пророк; был проглочен китом и оставался в его чреве три дня и три ночи (Книга пророка Ионы, II). Ср. письмо Кузмина из Рима Г. В. Чичерину от 16 апреля 1897 г.: ...исключителен по интересности христианский музей при St. Jean de Lateran, чудные саркофаги, барельефы, совсем особый мир. И какой новый свет для меня на первое христианство, кроткое, милое, простое, почти идиллическое, соприкасающееся с античностью, немного мистическое и отнюдь не мрачное. Иисус везде без бороды, прекрасный и мягкий, пейзане, собирающие виноград, добрые пастыри; есть саркофаг с историей Ионы, чистый шедевр грации и тонкости, и катакомбы — только обычай (Собр. стихов. С. 38). V ПЛАМЕНЬ ФЕДРЫ С. 259—262. Пламень Федры. Федра (греч. миф.) —дочь критского царя Миноса и Пасифаи, вторая жена афинского царя Тесея, влюбившаяся в пасынка Ипполита, почитателя богини девы-охотницы Артемиды (Дианы)', отвергнутая Ипполитом, Федра оклеветала его перед отцом, обвинив в насилии, и затем покончила с собой; Ипполит погиб, растоптанный собственными конями. Пафии голубь... — Голубь из Пафоса, города на южном берегу Кипра, бывшего центром культа Афродиты. Сизым крылом! — Имеется в виду голубь Св. Духа, нисшедший на Иисуса при крещении в реке Иордан. Семела (греч. миф.).— См. коммент. к с. 207—213. Икар (греч. миф.) — сын архитектора и скульптора Дедала; поднявшись на сделанных Дедалом крыльях, склеенных воском, слишком высоко, упал в море, так как солнечный жар растопил воск. Гоморра (библ.) — один из городов, испепеленных за нечестивость его жителей огнем, ниспосланным с неба (Бытие, XIX, 24—25). Вилли Хьюз — согласно гипотезе, державшейся в конце XVIII—XIX вв., актер шекспировской труппы Слуги лорда Камергера, которому Шекспир посвятил свои сонеты (в первой публикации сонетов Шекспира отдельным изданием в 1609 г. книге предпослано посвящение некоему лицу, скрытому за инициалами W. Н.). Этой гипотезой очень был увлечен Оскар Уайльд, написавший рассказ Портрет г-на W. Н. (1889). Актер Вилли Хьюз, исполнявший женские роли, фигурирует у Кузмина и в Шекспировском леске (см.: К у з м и н М. Лесок. Пг., 1922. С. 12— 13). Гонец крылатый — Эрос; ср. заглавие книги стихов А. Радловой Крылатый гость ([Пг.], 1922). Пятидесятница — день Св. Духа (50-й день по Пасхе). VI. ВОКРУГ С. 262. Любовь чужая зацвела.... Впервые: Жизнь искусства. 1922. № 1 (3 янв.). Психея — так называл Кузмин О. Н. Гильдебрандт-Арбенину (см. коммент. к с. 230— 233); тема стихотворения — сближение ее и Ю. И. Юркуна (они познакомились в 1920 г.). С. 263. А. Д. Р а д л о в о и. О Радловой см. коммент. к с. 244. Вселенская весна — первый раздел второй книги стихов Анны Радловой Корабли (Пб., 1920). С. 263—264. Поручение. Ходовецкий.— См. коммент. к с. 203. Шарлоттенбург — западное предместье Берлина. ...Белокурая Тамара.— Вероятно, Тамара Персиц (см. коммент. к с. 219). ...другую Тамару...— Подразумевается балерина Тамара Карсавина (см. коммент. к с. 206), исполнительница роли Жар-птицы в одноименном балете И. Ф. Стравинского, поставленного М. М. Фокиным в 1910 г. Ср. свидетельства И. В. Одоевцевой (о Кузмине в 1921 г.): Чаще всего он вспоминает Тамару 542 Карсавину и Тамару Персиц. Об этих двух Тамарах, одинаково им любимых, он может рассказывать часами. Об их платьях и прическах, о том, какими булочками и пирожками они его угощали (Одоевцева И. На берегах Невы. М., 1988. С. 288). С. 264. Рождество. Впервые (под заглавием Рожденье): Петербургский сборник. [Пг.], 1922. С. 16. И не восточная звезда...— Звезда, увиденная волхвами на востоке и указавшая им место в Вифлееме, где родился Иисус (Евангелие от Матфея, II, 2, 9-11). С. 264—265. Зеленая птичка. Впервые (под заглавием Пролог): Зеленая птичка / Под ред. Я. Н. Блоха, А. А. Гвоздева и М. А. Кузмина. I. [Пг.], 1922. С. 7—8. В этой публикации стихотворение предваряет текст театральной сказки (фьябы) итальянского драматурга и поэта Карло Гоцци (1720—1806) Зеленая птичка (1765); в третьей строфе стихотворения обыгрываются образы из этой фьябы. Подкидыши — Ренцо и Барберина, молодые герои Зеленой птички, брат и сестра королевской крови. Эрнест Амедей — Эрнст Теодор Амадей Гофман (1776—1822). Доктор Дапертутто — персонаж из Истории о потерянном отражении Гофмана, входящей во 2-ю часть его сборника Фантазии в манере Калло (1814—1815), и одновременно псевдоним В. Э. Мейерхольда, придуманный ему Кузминым в сезон 1910—1911 гг. для выступлений режиссера в Доме интермедий (см.: Волков Н. Мейерхольд. М.; Л., 1929. Т. 2. С. 119); под этим же псевдонимом Мейерхольд издавал и редактировал в 1914—1916 гг. журнал Любовь к трем апельсинам, заглавие которого восходило к одноименной фьябе Гоцци; творчество Гоцци и итальянская комедия дель арте активно пропагандировались в журнале Доктора Дапертутто; в Любви к трем апельсинам (1916. № 1) опубликована и пьеса Людвига Тика Кот в сапогах (1797) в переводе Вас. В. Гиппиуса. С. 265 — 267. Английские картинки, а) Осень. Впервые (под назв.: Пьяная осень): Мухомор. 1922. № 11. С. 6. Джига — быстрый и динамичный английский народный танец, б) Именины. Впервые: Мухомор. 1922. № 12. С. 4. Пикадилли — улица в центре Лондона. С. 267—268. У печурки самовары.... Впервые (под назв.: В былом Поволжье): Жизнь искусства. 1921. № 798—803 (9—14 авг.). С. 8. Меркурий —пароход известной пароходной фирмы Кавказ и Меркурий. Мимо сада ходит Стенька.— Подразумеваются первые строки стихотворения Д. Н. Садовникова Зазноба (1882): По посаду городскому, Мимо рубленых хором, Ходит Стенька каждый вечер, - вошедшего в песенный репертуар в начале XX в. (ст. 1 в пении: Как по саду городскому..., Мимо саду городского). См.: Песни русских поэтов. Л., 1988. Т. 2. С. 247, 470. С. 268. На площадке пляшут дети.... Впервые: Накануне. 1923. № 235 (14 янв.). (Лит. приложение. № 35). Палатин — один из семи холмов Рима, расположенный в центре старого города. Ср. песню 5-й блудницы в Комедии о Алексее человеке Божьем: Ах, ночами над Палатином//Пахнет тмином... (Кузмин М. Комедии. СПб., 1908. С. 68). С. 268—269. Барабаны воркуют дробно.... Впервые: Новая Россия. 1922. № 1. С. 8. VII. ПУТИ ТАМИНО С. 269-270. Летающий мальчик. Впервые: Искусство (Баку). 1921. № 2/3. С. 16. Под загл.: Летучее дитя: Новая Россия. 1922. № 1. С. 8—9. Эта публикация сопровождается авторским примечанием: Стихотворение имеет в виду оперу Моцарта Волшебная флейта, где летающие мальчики проводят героев — Тамино и 543 Памину. Zauberflote — Волшебная флейта (1791), комическая опера Моцарта (либретто Э. Шикандера на сюжет сказки К. М. Виланда Лулу, или Волшебная флейта); ее герой, принц Тамино, влюбляется в портрет Памины, дочери царицы ночи, похищенной волшебником Зарастро; три мальчика указывают Тамино путь в царство Зарагтро; Тамино с помощью волшебной флейты призывает Памину и соединяется с ней. Каватина — в XVIII в. короткая сольная лирическая пьеса в опере или оратории; в данном случае имеется в виду ария Тамино с портретом. Квинтет (ансамбль из пяти исполнителей) — в Волшебной флейте один из двух ансамблей Тамино и птицелова Папагено с тремя дамами. С. 270—271. Fides Apostolic а. Экстерн — ученик, не проходящий курса учения в учебном заведении, а держащий при нем экзамен в знании курса. Вебер Карл Мария фон (1786—1826) — немецкий композитор; в числе его произведений — трио для фортепьяно, флейты и виолончели (1819). Демимонд — полусвет, мир кокоток. ...строки вашей повести...— Возможно, подразумевается Повесть о многомиллионном наследстве. Сон Ю. И. Юркуна, датируемая ноябрем 1921 г. (Абраксас. Пг., 1923. Февр. [№3]. С. 11 — 13). Бердсли.— См. коммент. к с. 255. С. 271. Брызни дождем веселым.... Впервые: Накануне. 1923. № 235 (14 янв.). (Лит. приложение. № 35.) С. 272. Вот после ржавых львов и рева.... В оглавлении к Параболам под назв.: Блаженные рощи. Пугливый трепет Эвридики...— Эвридика (греч. миф.) - жена фракийского певца Орфея; после ее смерти Орфей спустился в Аид и, растрогав богов царства мертвых своим пением, получил разрешение вывести Эвридику на землю при условии, что он не взглянет на нее прежде, чем придет в свой дом; нарушив запрет, Орфей навсегда потерял Эвридику. Кузмин обыгрывает интерпретацию мифа в опере К. Ф. Глюка Орфей и Эвридика (1762), очень высоко им ценимой; см. его статьи „Орфей и Эвридика" кавалера Глука и Театр неподвижного действия (Кузмин М. Условности. С. 49—58). С 272- 273. Я не мажусь снадобьем колдуний.... В оглавлении к Параболам под назв.: Иона Левиафан (библ.) — фантастическое морское чудовище, упоминаемое как, пример непостижимости божественного творения; наиболее развернутое его описание - в Книге Иова (XL—XLI), но Кузмин, возможно, идентифицирует его с китом в Книге пророка Ионы. С. 273 Первый Адам. Первый Адам - Адам Кадмон (евр. Адам первоначальный), в 1радиции иудаизма и каббалистической мистике довременный первообраз для духовного и материального мира, а также для человека. Ср образ первого человека Адама в 1-м послании к коринфянам св. апостола Павла (XV, 45). Йони-голубки...— Йони (сангкр.) — женские гениталии, символ женского начала мироздания и божественной производящей силы Ср. стихотворение Кузмина 1923 г.. В гроте Венерином мы горим...// Зовы голубок, россыпи рем... (Россия. 1923. № 8. С. 5). *' Ионины недра... - Подразумевается чрево кита (см. коммент. к с. 258 259). Иоанн'" Иорданских струи - Иоанн Креститель, крестивший Иисуга Христа в реке Иордан. Мирты Киприды... — Афродита (Киприда) представлялась как богиня плодородия, вечной весны и в окружении миртов, роз, анемонов и т. п. Кибела — см. коммент. к с 61 -62. Маргарита морей — жемчуг (греч. и,аруар1тт)е — жемчужина, перл). Дельфийская дева — сибилла Дельфийская (греч. миф.), наиболее известная в Древней Греции, пророчившая в Дельфах; вероятно, ассоциируется у Кузмина с изображающей ее фреской Микеланджело на плафоне Сикстинской капеллы С. 273. Весенней сыростью страстной седмицы.... Впервые: Современное обозрение. 1922. № 1. С. 4. Петербургский бурый пар.— Вероятная реминисценция из стихотворения И. Ф. Анненского Петербург (впервые: Аполлон. 1910. № 8): Желтый пар петербургской зимы; ...Неву буро-желтого цвета. Калита — Иван I Данилович Калита, князь Московский в 1325—1340 гг. Мироний.— Значение образа не установлено. 544 С. 274. Конец второго тома. Элизиум (или: елисейские поля; греч. миф.) — место для праведников в царстве мертвых. Елисей (библ.) — ветхозаветный пророк и чудотворец, ученик Илии (3-я и 4-я Книги Царств); возможна и ассоциация с королевичем Елисеем из Сказки о мертвой царевне и о семи богатырях (1833) Пушкина и с героем ирои-комической поэмы Вас. Майкова Елисей, или Раздраженный Вакх (1771). Персей (греч. миф.) — сын Данаи и Зевса, победитель горгоны Медузы и морского чудовища. VIII. ЛЕСЕНКА Впервые: Абраксас. Пг., 1922. Нояб. [№ 2]. С. 3—9. Напечатано также в альманахе: Завтра. I. Берлин, 1923. С. 7—14. В обзоре трех выпусков Абраксаса Б. В. Горнунг писал: Интересны новые стихи Кузмина, страшно только за их теософичность, ведь если и расставаться с прекрасной ясностью, то не для теософического же и оккультного киселя (Гермес. 1923. № 3. С. 419. Подпись: Шнюспельпольд). В рецензии на альманах Завтра, подписанной Е. М. (Е. М. Винавер?), о Лесенке говорилось как о безголосой и убогой и как о стихотворном кликушестве (Звено (Париж). 1923. 19 марта). В рецензии Ю. Офросимова на тот же альманах — как о типичной для периода последних его исканий, но ничего не прибавляющей к лицу поэта (Руль. 1923. № 773). Одобрительный отзыв о Лесенке принадлежит рецензенту другой берлинской газеты С. Либерману (Накануне. 1924. 27 апр.). С. 275—279. Лесенка. Золото Рейна...— Клад, хранимый на дне Рейна тремя дочерьми Реййа и похищаемый нибелунгом Альберихом. Золото Рейна (1854) — музыкальная драма Р. Вагнера, первая часть его тетралогии Кольцо Нибелунга. Дионис (греч. миф.) — бог плодоносящих сил земли, растительности, виноделия; Пан — божество стад, лесов и полей; входит в свиту Диониса в числе демонов стихийных плодоносных сил земли. Феникс (греч. миф.) — волшебная птица; предвидя свой конец, сжигает себя в гнезде, но здесь же из пепла рождается новый Феникс. Виевы веки...— Фантастический образ из повести Н. В. Гоголя Вий (1835), восходящий к восточнославянской мифологии: повелитель гномов, обладающий смертоносным взглядом, скрытым под длинными веками. Divina Comedia — Божественная Комедия (1307 — 1321) Данте. ...Фокинских танцев...— Фокин Михаил Михайлович (1880—1942), танцовщик и балетмейстер, во многом определивший направление нового русского балета конца 1900—1910-х гг. Бросельяна — Броселианский лес, в котором, по средневековым повествованиям о рыцарях Круглого стола, отраженным в позднейшей поэзии (Королева фей Э. Спенсера, Королевские идиллии А. Теннисона и др.), чародей и прорицатель Мерлин был усыплен Вивианой; связь с Бразилией у Кузмина — вероятно, лишь по звуковой ассоциации. ...циркуль, весы...— масонские символы. Лесенка, вероятно, связана с масонскими тремя ступенями посвящения, а также с лестницей на небо из сна Иакова (Бытие, XXVIII, 12 — 15) и идеей восхождения как пути любви в Пире Платона (211 с—d). ФОРЕЛЬ РАЗБИВАЕТ ЛЕД СТИХИ 1925-1928 Книга Форель разбивает лед. Стихи 1925—1928 вышла в свет в Издательстве Писателей в Ленинграде в 1929 г. Печатается по тексту этого издания (с восстановлением по рукописи 5-го стихотворения цикла Северный веер, замененного в книге отточиями по цензурным причинам). 18 М. Кузмин 545 Этому последнему сборнику поэта предшествовала попытка издать книгу новых стихов в московском издательстве Узел в 1926 г. (см. об этом несостоявшемся издании письмо С. Я. Парнок к Кузмину от 16 апреля 1926 г.— ЦГАЛИ. Ф. 232. Оп. 1. Ед. хр. 327). О книге, объединяющей стихи, написанные в конце 1920-х — начале 1930-х гг., Кузмин думал незадолго до своей смерти — он писал драматургу В. В. Шкваркину 13 октября 1934 г.: Если Бог даст здоровья, книжка стихов назовется „Урок ручья" (ЦГАЛИ. Ф. 2554. Оп, 1. Ед. хр. 11). В отрицательной оценке последней прижизненной книги Кузмина сошлись представители полярных литературных и общественных групп. Если советский критик B. П. Друзин предъявил любопытному памятнику отмершей культуры ожидаемые упреки в уходе в стилизацию от серьезнейших вопросов времени и в незыблемом сохранении темы, способной вызвать омерзение у современного читателя,— давно знакомое младенчески-простодушное восприятие этой примечательной эксцентрики (Звезда. 1929. № 5. С. 172), то состоявший в литературном окружении Кузмина середины 1910-х гг. Г. В. Адамович видел в этой книге прежде всего человеческий документ: ...с прежним, изысканным мастерством перебирая слова за словами, поэт тщетно пытается замаскировать ими неверие свое ни во что и все растущую скуку. Старческий эротизм еще дает ему иногда вдохновение. Но эротизм питается только иллюзиями: за ними еще очевиднее и безжалостнее становится правда (Числа (Париж). 1931. № 4. С. 263. Подпись: Ю. Сущев). В последней фразе имеется в виду, вероятно, внестиховая реальность, о которой в той же рецензии говорится: Кузмин был одинок всегда. Теперь его голос становится все глуше, это не речь, а шепот. Что делать ему в теперешнем советском мире? Он бодрится, он усмехается, ему даже нравятся новые времена и апостольско-нищенский быт их. Достаточно уклончивым был отклик в парижской газете Возрождение (1929. № 1493), подписанный псевдонимом Гулливер (им пользовалась, как правило, Н. Н. Берберова, но не исключено и участие В. Ф. Ходасевича в написании этой заметки): Кузмин, несколько лет молчавший, выпустил книжку стихов, увы, старческих, но еще напоминающих его прежние песенки: Мы этот май проводим, как в деревне.... Тем, кому некогда нравились стихи этого поэта, уже не говоря о тех стихотворцах, которые ему обязаны своим существованием, будет, вероятно, приятно прочесть „Форель разбивает лед". Наконец, огульно-отрицательную оценку всей поздней поэтики Кузмина дал Н. А. Оцуп в статье О поэзии и поэтах в СССР: Его прелестная, легкая и в сущности очень простая по выражению прежняя поэзия, с ее танцующей легковесностью и легкомыслием, как молодость от дряхлости отличается от более поздних его стихов, как бы разложившихся после прикосновения к волшебной стихии левизны. Почтительно-ученическое заигрывание с нею было, вероятно, противно природе Кузмина, недавнего идеолога прекрасной ясности. Печальные результаты этого не могли не сказаться (Числа (Париж). 1933. № 7/8. C. 238). Если советская печать — за исключением В. П. Друзина — практически обошла книгу молчанием, то в читательском кругу (правда, весьма узком) она все же обсуждалась. Так, весной 1929 г. В. А. Рождественский писал филологу Д. С. Усову: Вышла и, вероятно, уже дошла до Москвы книга Кузмина Форель разбивает лед — книга очень неровная, часто мило-вздорная, но в общем пленительная (Форель, Лазарь ), сверкающая. Ее нельзя читать без досады и радости. Я пришлю ее Вам на днях. Меня волнует в ней ее начало и завершение. Середина же кажется чем-то обидновздорным (Частное собрание). О ненужности книги Кузмина подробно и убежденно писал поэт В. И. Анненский-Кривич Е. Я. Архиппову 23 октября 1929 г. (ЦГАЛИ. Ф. 1458. Оп. 1. Ед. хр. 55) — в ответ на замечание корреспондента об этой же книге: Все ново и все привлекательно в этом преображенном Кузмине. Мне даже кажется, что эта книга расцветает постепенно (ЦГАЛИ. Ф. 5. Оп. 1. Ед. хр. 57). 546 I. ФОРЕЛЬ РАЗБИВАЕТ ЛЕД Летом 1927 г. Кузмин писал О. Н. Арбениной-Гильдебрандт: Я написал большой цикл стихов Форель разбивает лед, без всякой биографической подкладки. Без сомнения, толчком к этому послужил последний романМеуринка Der Eiigel vom westlichen Fenster. Прекрасный роман. (...) Оказал большое влияние на мои стихи. У меня там мельком описание красавицы как полотно Брюллова, которая сидит в ложе и слушает Тристана, Не поправляя алого платочка, Что сполз с ее жемчужного плеча, Не замечая, что за ней упорно Следят в театре многие бинокли. Анна Дм{итриевна Радлова) сейчас же приняла это на свой счет и стала просить все посвятить ей и распределить роли этой выдуманной истории между знакомыми (Wiener slawistischer Almanach. 1983. Bd. 12. S. 108). Роман Густава Мейринка (1868—1932), писателя так называемой пражской школы (писавшего по-немецки), Ангел западного окна вышел в 1927 г. Сквозной и заглавный мотив цикла связан с фольклорными представлениями — как европейскими, так и русскими; он обозначает приближение весны и в ряде мест приурочен ко дню Алексея Божьего человека (17 марта): щука хвостом пробивает лед (см., например: Смоленский областной словарь. Смоленск, 1914. С. 34). А. Н. Егунов высказывал предположение, что структура цикла подсказана и смоделирована по образцу квинтета Ф. Шуберта Форель; см.: Шмаков Г. Михаил Кузмин и Рихард Вагнер // Studies in the Life and Works of MixaiJ Kuzmin. Wien, 1989. C. 34—35. Возможно, что в цикле нашли отражение также сюжетные мотивы Зимней сказки (1611) Шекспира (см.: Паперно И. Двойничество и любовный треугольник: поэтический миф Кузмина и его пушкинская проекция // Там же. С. 65—66). См. также: Гаспаров Б. Еще раз о прекрасной ясности: эстетика М. Кузмина в зеркале ее символического воплощения в поэме Форель разбивает лед//Там же. С. 83—114; Malmstad John E.,Shmakov Gennady. Kuzmin's The Trout Breaking trough the Ice // Russian Modernism: Culture and the Avant-Garde, 1900—1930. Ithaca - London, 1976. P. 135-164. C. 283. Первое вступление. Форель разбивает лед. — Образ, ранее обыгранный Кузминым в романе Нежный Иосиф (1909): отец Петр, перескакивая через ручей, провалился, и мелкая серебряная форель билась, выброшенная водою на лед. Мокрый, стоя в воде, ловил он рыбу руками и снова пихал осторожно толстыми пальцами под нежный лед.—Люблю, люблю! — повторял он (Кузмин М. Вторая книга рассказов. М., 1910. С. 155). С. 283—284. Второе вступление. По швам убогий лоск.— Авторский вариант строки: По швам жидовский лоск. Художник утонувший — Н. Н. Сапунов (см. коммент. к с. 206). ...гусарский мальчик // С простреленным виском...— В. Г. Князев (см. коммент. к с. 91), покончивший с собой в Риге 29 марта 1913 г. выстрелом из браунинга в грудь (скончался в больнице 5 апреля). Мистер Дориан — прозвище Ю. И. Юркуна (по имени героя романа О. Уайльда Портрет Дориана Грея, 1891). С. 284—285. Первый удар. Тристан — музыкальная драма Р. Вагнера Тристан и Изольда (см. коммент. к с. 251). Зеленый край за паром голубым...— Перифраза слов Тристана из I акта: Wo dort die griinen Fluren // dem Blick noch blau sich farben (Там, где зеленые луга предстают взору еще голубыми). См.: Г аспаров Б. Указ. соч. С. 84. Красавица, как полотно Брюллова.— Свое общее представление о женских портретах работы Карла Павловича Брюллова (1799—1852) Кузмин дает в романе Плавающие — путешествующие, описывая Ираиду Львовну Вербину, напоминавшую брюлловские портреты: покатые плечи, высокий лоб 18* 547 li • с прямым пробором, большие, темные, без особенного выражения глаза, удлиненный овал и маленький рот бантиком (К у з м и и М. Плавающие -путешествующие. Пг., [1915|. С. 13). По предположению И. Паиерно (Указ. соч. С. 70—71), это описание навеяно портретом Н. П. Пушкиной работы Брюллова (1831), что влечет за собою дальнейшие ассоциации между сюжетом Форели и историей гибели Пушкина. ...медиум - забитый чех.— Подразумевается известный в начале XX в. среди увлекавшихся спиритизмо^ медиум Ян Гузик, гастролировавший в Петербурге в 1913 г. Тулэ — Ultima Thule (лат.) - буквально: самая дальняя Фула; легендарная страна, находившаяся, по представлениям римлян, на крайнем севере Европы. С. 285. В т о р о и удар Кони бьются, храпят в испуге...- Реминисценция из Евгения Онегина (гл. VI, строфа XXXV): Ночуя мертвого, хранят// И бьются кони. Гайда, Марица! - припев заключительной арии в оперетте Имре Кальмана Графиня Марица (1924), о которой писал Кузмин (Марица (музыкальная комедия) // Красная газета, веч. вып. 1925. 10 яцв.). С. 286 -287. Четвертый удар Рожок с кларнетом говорит и т. д.— Оркестровка здесь весьма точно воспроизводит партитуру заключительных тактов Тристана и Изольды (см.: Гас и аров Б. Указ. соч. С. 93—95). Буквально вырази обмен,— II Базарный выйдет феномен. - По наблюдению Б. Гаспарова (Там же. С. 91—92), строки включают иронический отклик на популярные в 1920-е гг. марксистско-технократические утопические идеи А. А. Богданова, директора Института переливания крови, доказывавшего, что переливание (обмен) крови приводит к обновлению организма и способствует сохранению молодости. С. 287. Пятый удар. Существует рукописный вариант первых пяти строк не для печати (Собр. стихов. С. 691): Мы этот май проводим, как в борделе: Спустили брюки, сняты пиджаки, В переднюю кровать перетащили И половину дня стучим (...) От завтрака до чая... Гринок — портовый город в Шотландии к западу от Глазго. С. 289—290. Восьмой удар. Плащаница — полотно или покрывало с изображением на нем положения во гроб Спасителя. С. 291 — 293. Десятый удар. ...подделки скарабеев...— В Древнем Египте фигурки священного жука из камня или глазированной глины, служившие амулетами, печатями, медалями. Калигари фильм Кабинет доктора Калигари (1919; сценарий Ганса Яновица и Карла Майера, режиссер Роберт Вине), классический образец стиля немецкого экспрессионизма; подразумевается, видимо, один из конкретных эпизодов фильма: доктор Калигари (Вернер Краус) показывает властям спящего в ящике сомнамбулу Чезаре (Конрад Фейдт). f С. 293. Одиннадцатый удар. Ангел превращений -ср. образ ангела песнопения, обозначенный в заглавиях трех стихотворений Анны Радловой в ее книгах Корабли (Иб., 1920. С. 34) и Крылатый гость ([Пг.], 1922. С. 9-10, 39). С. 293—294. Двенадцатый удар. На мосту белеют кони... Имеются в виду четыре скульптурные группы коней с возничим работы П. К. Клодта, украшающие Аничков мост через Фонтанку по Невскому проспекту (1841). 2. ПАНОРАМА С ВЫНОСКАМИ Впервые № 1, 2, 6, 8 (с иной нумерацией, под назв.: Из Панорамы с выносками): Костер. Л., 1927. С. 44- 47. Интерпретацию цикла см.: Синявский А. Панорама с выносками Михаила Кузмииа // Синтаксис. Париж, 1987. № 20. С. 58-71. 548 С. 295. 1. Природа природствующая и природа оприроденн а я. Natura naturans et natura naturata (лат.) — природа творящая и природа созданная, термины, известные главным образом в употреблении Б. Спинозы (Этика, I, 29), но восходящие к философам средневековья. 2. Выноска первая. Лакированный ремешок...— Подразумевается ремешок от золотых крылатых сандалий Гермеса, вестника богов (греч. миф.). Ганимед (греч. миф.) — сын троянского царя Троса и нимфы Каллирои; из-за своей необычайной красоты был похищен Зевсом, превратившимся в орла (или пославшим орла), на Олимп. С. 296—297. 3. Мечты пристыжают действительность. Асклепий (греч. миф.) — бог врачевания. Висельник двурогий — месяц. Лифтбои — мальчикилифтеры. Бестолковый спутник Лева — имеется в виду близкий друг Кузмина Лев Львович Раков (1904—1970), историк и музейный работник (см. о нем в письме В. К. Лившица Кузмину от 28 декабря 1924 г. // Минувшее: Исторический альманах. 8. Paris, 1989. С. 186—-187 / Публ. П. Нерлера и А. Парниса). Большакова Гали Иосифовна (1892—1949) --балерина Мариинского театра (с 1909 г.). С. 297. 4. Уединение питает страсти. Клепало —^колокол; било; доска, в которую стучат сторожа. Конопатка — пакля, которую употребляли старообрядцы при самосожжении. Как два отрока в печи...— См. коммент. к с. 230. С. 298. 6. Темные улицы рождают темные чувства. В стихотворении, как показано в подробно истолковывающей его статье Дж. Мальмстада The Mystery of Iniquity (Slavic Review. 1975. Vol. 34. № 1. P. 44—64), отражена история загадочной гибели молодой балерины Лидии Ивановой (1903—1924); среди слухов, окружавших этот трагический эпизод, была и версия о причастности агентов ГПУ к инсценировке несчастного случая (лодка, опрокинувшаяся на Фонтанке). См. также стихотворение Кузмина Памяти Лидии Ивановой (1927; Собр. стихов. С. 741) и его статью Две стихии в кн.: Лидия Иванова. 1903—1924 (Л., 1927. С. 16—19). Жизель — героиня одноименного балета (1841) композитора Адольфа Адана; крестьянская девушка, погибшая, будучи не в силах пережить обман своего возлюбленного графа Альберта. Имагинация — воображение как один из путей познания (мистического и оккультно-магического). ...колдовские сухожилья Винчи...— Подразумеваются анатомические рисунки Леонардо да Винчи. С. 299. 7. Добрые чувства побеждают время и пространство. По предположению А. Кушнера, описываемый в стихотворении подарок от друзей — граммофонная пластинка (К у ш н е р А. Музыка во льду // Новый мир. 1989. № 10. С. 266-267). 3. СЕВЕРНЫЙ ВЕЕР Цикл посвящен описанию веера и изображений на нем. Известно, что веер, принадлежавший Кузмину, был из семи створок, покрыт лаком, сделан из слоновой кости и страусовых перьев и, видимо, имел изображения (Собр. стихов. С. 694—695). С. 300. 1. Слоновой кости страус поет.... Фелица — имя из Сказки о царевиче Хлоре (1781) Екатерины II, взятое Г. Р. Державиным для его одноименной оды (1782), в образе Фелицы прославляющей императрицу. Бердсли.— См. коммент. к с. 255. С. 300—301. 2. Персидская сирень! Двенадцатая ночь.... Персидская сирень, Двенадцатая ночь — сорта духов (во втором случае обыгрывается и заглавие комедии Шекспира, 1600). „.псаломских ланей.— Ср.: Как лань желает к потокам воды, так желает душа моя к Тебе, Боже! (Псалтирь, ХЫ, 2). 549 С. 301. 3. О, завтрак, чок! о, завтрак, чок!... Алъбер.— См. коммент. к с. 240—243. В стихотворении Ангел благовествующий (1919) Кузмин пишет о зимнем Онегинском солнце, // Что косо било // В стекла „Альбера" (Наше наследие. 1988. № 4. С. 76 / Публ. Н. Богомолова). .Танец стрекоз — оперетта Ференца Легара (1916). С. 301—302. 5. Баржи затопили в Кронштадте.... Подразумеваются массовые казни офицеров и классовых врагов в 1918—1919 гг. (баржи затапливались вместе с осужденными). С. 302. 6. На улице моторный фонарь.... Надеждинская (с 1936 г.— ул. Маяковского) — улица, идущая от Невского проспекта до Кирочной улицы. Кузмин в 1920— 1930-е гг. проживал (в одной квартире с Ю. И. Юркуном) рядом с Надеждинской — в доме 17 по улице Рылеева (бывш. Спасская ул.). 7. Двенадцать — вещее число.... А тридцать — Рубикон.— В 1925 г. (год написания стихотворения) Юркуну исполнилось 30 лет. 4. ПАЛЬЦЫ ДНЕЙ Цикл построен на обыгрывании связи между днями недели и планетами, установленной в астрологической и оккультной практике. Черемшанова (Елынина) Ольга Александровна (1904 — 1970) — поэтесса. Кузмин написал предисловие к ее единственному изданному сборнику стихов Склеп (Л., 1925), а также посвятил ей стихотворение Был бы я художник, написал бы... (1927; Собр. стихов. С. 508—509). О ней и ее отношениях с Кузминым см.: Никольская Т. Л. Тема мистического сектантства в русской поэзии 20-х годов XX века // Пути развития русской литературы. Ученые записки Тартуского университета. Вып. 883. Тарту, 1990. С. 160-165, 168. С. 304. 3. Среда. Меркурий (римск. миф.) —покровитель торговли (офеня небесный), аналог Гермеса (см. коммент. к с. 207—213). Никола — св. Николай Угодник (Николай Мирликийский), соотносится с Меркурием как покровитель путешествующих (мореплавателей). С. 304—305. 4. Четверг. Кольцо и якорь — масонские символы. С. 305. 6. Суббота. Субботу приготовь...— Суббота, согласно Библии (Бытие, II, 1—3), священный праздник, установленный Богом,— седьмой день недели, посвященный Господу. Гут нахт (идиш) — доброй ночи. С. 306. 7. Воскресенье. ...сон, / / Выдуманный Сёрра и Лафоргом.— Подразумеваются картина французского живописца-пуантилиста Жоржа Сера (1859—1891) Воскресная прогулка на острове Гранд-Жат (1886; Художественный институт, Чикаго) и стихотворения французского поэта-символиста Жюля Лафорга (1860—1887) под заглавием Воскресенье (Dimanches) из его книг Цветы желания (Les Fleurs de bonne volonte, 1887) и Последние стихи (Les derniers vers, 1890). 5. ДЛЯ АВГУСТА В центральном персонаже цикла просвечивают черты Эрота в той интерпретации, какую дает этому божеству Платон в Пире. Эрот у Платона — не предмет любви, а любящее начало, спутник и слуга Афродиты, рожденный нищенкой Пенней: ...он всегда беден и, вопреки распространенному мнению, совсем не красив и не нежен, а груб, неопрятен, не обут и бездомен; он валяется на голой земле, под открытым небом, у дверей, на улицах, и, как истинный сын своей матери, из нужды не выходит (Пир, 203 с—d; перевод С. К. Апта). 550 С. 306—307. 1. Т ы. Бри — сорт сыра. Страсбургский пирог — паштет из гусиной печени, привозившийся в Россию с конца 1910-х гг. в консервированном виде; у Пушкина в Евгении Онегине (гл. 1, строфа XVI): И Страсбурга пирог нетленный. См.: Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина Евгений Онегин: Комментарий. JL, 1980. С. 143. У Блока кое-что читал. — Подразумевается драма А. Блока Незнакомка (1906), в которой реплика Бри! выкрикивается дважды — в первом видении Человеком в пальто и в третьем видении толстым человеком (Блок А. Собр. соч.: В 8 т. М.; Л., 1961. Т. 4. С. 80, 100-101). С. 307—308. 2. Луна. Геката (греч. миф.) —богиня мрака, ночных видений и чародейства, а также лунная богиня, близкая Селене. С. 308—309. 3. А я... Вознесенский — проспект от Адмиралтейства до набережной Фонтанки, продолжающийся Измайловским проспектом; с 1923 г.— проспект Майорова. Славился обилием злачных мест. С. 310—311. 6. А я (2-ое). Шпалер, или шпайер (воровск.) —револьвер. На Конюшенной...— Большая или Малая Конюшенная улица (между Невским проспектом и Конюшенной площадью). Остров — Васильевский остров. С. 311—312. 8. Луна (2-ое). ...как у Рэнбо, под ногтем//Торжественная щелкнет вошь.— Имеется в виду стихотворение французского поэта Артюра Рембо (1854—1891) Искательницы вшей (1870—1871); ср. в переводе В. Брюсова: Под ногтем царственным вдруг громко хрустнет вошь (Рембо А. Стихи. Последние стихотворения. Озарения. Одно лето в аду. М., 1982, С. 370). С. 312—313. 10. Все четверо. Тритоны (греч. миф.) — морские миксантропические существа, резвящиеся и дующие в раковины, сопровождающие бога моря Посейдона (в рим. миф.— Нептуна). 6. ЛАЗАРЬ Заглавие поэмы указывает на параллель между нею и евангельской историей воскрешения Лазаря — покойника, после четырехдневного пребывания в гробу призванного Христом к жизни (Евангелие от Иоанна, XI, 1—44). Тематически и композиционно поэма соотносится с романом в стихах английского поэта Роберта Браунинга Кольцо и книга (1869), написанным на криминальный сюжет: суд над графом Гвидо Франческини, убившим жену и ее престарелых родителей; текст состоит из десяти монологов действующих лиц, обрамленных двумя главами, в которых с читателем говорит сам автор. Творчество Кузмина изначально не предполагало никаких соотнесений с социальной проблематикой,— ни, так сказать, симпатических, ни антипатических. Поэтому неверно было впечатление В. П. Друзина, который решил, что в Лазаре Кузмин близок некоторым принципам революционной поэзии (Звезда. 1929. № 5. С. 172). В этом цикле Кузмин действительно взял материалом жизнь социальных низов, следуя, по-видимому, тематическим пристрастиям немецкого экспрессионизма в литературе и в кинематографе (в конце 1920-х гг. Кузмин переводил песни из Трехгрошовой оперы Б. Брехта), но семантика нищей и грубой жизни у него определяется мотивами не социологическими, а мифопоэтическими, восходящими к образам Платона. О Корнелии Павловиче Покровском сведениями не располагаем. С. 314. 1. Лазарь. Fur dich! — песенка из одноименного берлинского ревю 1920-х гг. С. 316—317. 4. Эдит. Блэк-беттом (the Black Bottom) —американский танец с резкими движениями, пришедший на смену чарльстону в середине 1920-х гг. и быстро вышедший из моды. 551 С. 317—318. 5. Суд. Давос - известный курорт в Северо-Ретийских Альпах (Швейцария). С. 320—322. 7. Второй свидетель. Шуцман (нем. SchnUmann) —полицейский. Открыла гарнированный я дом. То есть меблированный дом (фр. chambre garnie — меблированная комната). К Максиму еду я —куплеты из оперетты Ф. Легара Веселая вдова (1905). ПРОЗ 4 ПРИКЛЮЧЕНИЯ ЭМЕ ЛКГ.ЕФЛ Впервые: Кузмин М. Приключения Эме Лебефа. ('116., 1907. Вошло в кн.: Кузмин М. Первая книга рассказов. М.: Скорпион, 1910. С. 1 -86. Печатается по тексту этого издания. Приключения Эме Лобефа были первым сравнительно крупным произведением Кузмина-прозаика, представлявшим собой опыт стилизации архаической повествовательной структуры; необычным экспериментальный роман вызвал к себе повышенный интерес в литературном сретр Необыкновенное чувство стиля этого почти начинающего, но уже вполне (Ниыдевшего своим искусством автора делает его произведение совершенно новым для русской литературы, писал в рецензии на книгу Сергей Ауслендер, племянник Куамина и его литературный спутник.— Только будущие исследователи будут в состоянии решить вопрос: простая ли случайность или какиенибудь глубокие исторические причины дру! выдвинули в найти трагические дни г. Кузмина с его веселым, опьяняющим XVIII веком (15 мире искусств. 1907. № 7/8 (15 мая). С. 31). Секретарь журнала Весы М. Ф. Ликиардопуло, также акцентируя внимание на том, какого мастера стиля приобретает наша проза, отмечал, что в повествовании раскрывается настоящий облик Кузмина, его душа: Только перелистывая миниатюрные, отпечатанные старинным причудливым шрифтом страницы Приключений Эме Лебефа, читая, словно в безупречном переводе какой-нибудь роман французского писателя XVIII века, о занимательно-фантастических похождениях бесконечного авантюриста, так неожиданно, но вместе с тем и так естественно обрывающихся на полуфразе,— сознаешь, как стеснительна, не к лицу Кузмину маска человека XX века,— ему, так полно, так непосредственно переживающему чувствования и ощущения наших прадедов и прабабушек (Столичное утро. 1907. № 79. 1 сент.). Сочувственно воспринял книгу Андрей Белый: ...за что мы особенно благодарим автора, это то, что он не навязывает нам туманных pasi лагольствований, выводов, не сует в нос эпоху. При помощи ло!ких, быстро меняющихся приключений героя он развертывает перед нами уголок ;шохи, и мы как в щелку разглядываем все недорисованное. (...) Нас не мучает ею творчество. Оно не зовет нас к ценностям. Но мы так уютно отдыхаем, читая его ле!кие, слегка пикантные, всегда неподдельно остроумные, добродушные строки (Перевал. 1907. № 10 (авг.). С. 52). В. Брюсов в своей рецензии на книгу, также с похвалой отмечая кузминскую власть над стилем, попытался выявить и некоторые специфические особенности реконструктивного стиля и поэтики сюжетосложения, позволяющие Кузмину представить своего рода метароман XVIII века: „Приключения Эме Лебефа" можно выдать за отрывки старофранцузского романа середины XVIII века. Я говорю отрывки, потому что авторы того времени не позволяли себе таких быстрых переходов от одного события к другому, какие делает г. Кузмин, и имели обыкновение вести свое повествование последовательно, почти день за днем. Сознавая утомительность этой манеры для современного читателя, \. Кузмин, как истинный художник, не захотел принести в жертву моде дух люхи. Он строю выдержал стиль того времени во всех 552 написанных частях повести, позволив себе не написать некоторые ее части, которые непременно стояли бы на своем месте у писателя XVII] в., но которые современный автор без опасения предоставляет воображению читателя. Читая Приключения Эме Лебефа, мы словно умело выбираем глазами из несколько растянутой повести Лесажа или аббата Прево отдельные и притом наиболее существенные страницы. И, конечно, тем, что автор усвоил самую манеру говорить и мыслить рассказчика XVIII в., он гораздо интимнее вводит своего читателя в изображаемый век, чем мог бы достичь этого разными внешними описаниями (Весы. 1907. № 7. С. 80 81). Отмечая, что у Кузмина изображена та бесконечная, легкомысленная жизнь XVIII в., которая была пляской на волкане готовящейся революции, Брюсов дает свое объяснение незавершенности повествовательной композиции, предлагаемой автором как конструктивный прием: ...весь роман кончается на полуслове, потому что у таких романов не могло быть своего конца; они все кончились в один и тот же день: 21 января 1793 г., когда скатилась с эшафота голова Людовика XVI (Там же. С. 81). Разве эта жизнь, освобожденная от всяких моральных обязательств, напряженная в одном порыве к бесконечному наслаждению, сама по себе уже не есть протест индивидуализма против общественных идеалов надвигающейся революции, - вопрошал С. Ауслендер, видевший в ненаписанном финале Приключений Эме Лебефа остро актуальный смысл: Мы знаем, что уже, может быть, где-нибудь точатся ножи новых гильотин, на которых догибнут с геройским легкомыслием Эме и Кузмин и тысячи других и вновь, во имя социальной необходимости и справедливости, угаснет веселая, полная радостей жизнь XVIII века, так чудесно воссозданная в нашем сознании удивительными художниками и поэтами, во дни повой революции, накануне новых кровавых развязок отживающего строя. Но, может быть, именно твердое убеждение в трагическом конце приключений Эме Лебефа и придает им особенную остроту и привлекательность для нас (В мире искусств. 1907. № 7/8. С. 31). Приключения Эме Лебефа вызывали в критике и скептическую реакцию. Так, Л. Я. Гуревич увидела в них лишь ряд отрывочных набросков, беглых, беспорядочных и расплывчатых (Дальнозоркие //Рус,, мысль. 1910. № 3. Отд. П. С. 153), а А. А. Измайлов порицал Кузмина за витиеватый и канцелярственный стилизованный язык, каким у нас в прошлом веке переводили Поль де Кока (Измайлов А. На переломе: Литературные размышления. [СПб.], 1908. С. 117), за уход в мертвое царство фижм и париков: кому от этого свет и радость? (Рус. слово. 1910. № 93. 24 апр.); ср.: Измайлов А. А. Помрачение бож7эв и новые кумиры: Книга о новых веяниях в литературе. М., 1910. С. 89 90). Кузмин предполагал написать продолжение истории Эме Лебефа (Путешествие Эме Лебефа) и даже спрашивал у Крюсова (в письме от 17 июля 1907 г.) позволения посвятить ему будущее произведение (ГБЛ. Ф. 386. Карт. 91. Ед. хр. 12). Этот замысел не был осуществлен (в письме к Брюсову от 12 ноября 1908 г. Кузмин признавался, что предполагаемое (...) Путешествие очень затормозилось) (Там же. Ед. хр. 13). С. 331. Сомов Константин Андреевич (1869 --1939) - живописец, член объединения Мир искусства; близкий друг Кузмина (см. письма Сомова к Кузмину 1906 г. в кн.: Константин Андреевич Сомов. Письма. Дневники. Суждения современников. М., 1979. С. 94 — 96). Посвящение --знак особо пристального интереса и Кузмина и Сомова к искусству и бытовой культуре XVIII века. Дормез — старинная дорожная карета, предназначенная для сна в пути. С. 333. Корригана — в бретонском фольклоре фея (друидесса), подменивающая детей и причиняющая лло христианским священникам. С. 337. Ротру Жан де (1609 — 1650) - французский драматург и поэт. С. 344. Ponte Vecchio — Понте-Веккио, трехарочный Старый мост во Флоренции, уцелевший от римских времен и перестроенный в 1362 г. Графы Гоцци — старинная венецианская семья, к которой принадлежали граф Гаспаро Гоцци (1713— 1786), выдающийся поэт и критик, и его брат граф Карло Гоцци (см. выше, с. 264-265). С. 345. Скарлатти — либо Джузеппе Доминико Скарлатти (1685—1757), итальянский композитор и клавесинист, либо его отец, композитор Алессандро Скарлатти (1660-1725). С. 351. Альберт Великий (Albertus Magnus), граф фон Больштедт (ок. 1193 или 1206 или 1207 — 1280) — немецкий теолог и философ-схоласт, монах-доминиканец, один из идеологов католицизма. С. 355. Ритурнель — 3-стишная строфа в итальянской народной поэзии (1-й и 3-й стихи рифмуются, 2-й — без рифмы). С. 356. Мориц Саксонский (1521 — 1553) — саксонский герцог с 1541 г., курфюрст с 1547 г., глава императорских войск в Шмалькальденской войне 1546—1548 гг. С. 358. Дарданус — Дардан (1739 — 1744), опера французского композитора Жана Филиппа Рамо (либретто М. Леклерка де ла Брюэр). ИЗ ПИСЕМ ДЕВИЦЫ КЛАРЫ ВАЛЬМОН К РОЗАЛИИ ТЮТЕЛЬ МАЙЕР Впервые: Золотое руно. 1907. № 1. С. 37—38. Вошло в кн.: К у з м и н М. Первая книга рассказов. С. 87 — 96. Печатается по тексту этого издания. На состоявшемся 2—4 декабря 1906 г. литературно-художественном конкурсе на тему Дьявол, объявленном редакцией Золотого руна, рассказу была присуждена первая премия по разделу прозы (вместе с рассказом А. М. Ремизова Чёртик). См.: Лит. наследство. Т. 85: Валерий Брюсов. М., 1976. С. 687—689; Т. 92: Александр Блок. Новые материалы и исследования. М., 1982. Кн. 3. С. 262—263. Фамилия героини рассказа восходит к французскому эпистолярному роману Шодерло де Лакло Опасные связи (1782), одним из главных героев которого является аристократ-соблазнитель виконт де Вальмон; имя же ее, вероятно, избрано по ассоциации с героиней английского эпистолярного романа Сэмюела Ричардсона Кларисса, или История молодой леди (1748). См.: Barnstead John A. Stylization as reneval: the function of chronological discrepancies in two stories by Mixail Kuzmin // Studies in the Life and Works of Mixail Kuzmin. Wien, 1989. P. 7-16. C. 362. Любви утехи длятся миг единый... — Автоцитата: первые две строки стихотворения Любви утехи (см. с. 34). ТЕНЬ ФИЛЛИДЫ Впервые (с подзаголовком: Египетская повесть): Золотое руно. 1907. № 7/9. С. 83—87. Вошло в кн.: К у з м и н М. Первая книга рассказов. С. 111 —130. Печатается по тексту этого издания. Имя героини рассказа предполагает соотнесение ее с Филлидой (греч. миф.), дочерью фракийского царя Сифона и женой Демофонта; когда Демофонт покинул ее, Филлида прокляла его и покончила с собой; по другой версии мифа, Филлида девять раз ходила на берег моря встречать Демофонта и, не дождавшись его, умерла от горя. Филлида также — условно-поэтическое имя, распространенное в идиллической поэзии. 554 С. 369. Филон Александрийский (21 или 28 до н. э.— 41 или 49 н. э.) — античный философ, представитель иудеиско-греческои философии, создатель монотеистического учения, являвшегося промежуточным звеном между язычеством и христианством. С. 370 ...собачьеголовая богиня.— Видимо, подразумевается Анубис (Инпу; египетск. миф.), бог — покровитель умерших, изображавшийся в образе шакала или дикой собаки Саб (или в виде человека с головой шакала или собаки). ПОДВИГИ ВЕЛИКОГО АЛЕКСАНДРА Впервые: Весы. 1909. № 1. С. 19—41; № 2. С. 17—34. Вошло в кн.: Кузмин М. Вторая книга рассказов. М.: Скорпион, 1910. С. 1—80. Печатается по тексту этого издания. В 1917 г. в издательстве Венок готовилось невышедшее роскошное издание Подвигов Великого Александра с иллюстрациями Павла Кузнецова тиражом 440 нумерованных экземпляров. См.: К ХХ-летию литературной деятельности Михаила Алексеевича Кузмина [Л., 1925. С. 7—8]. Подвиги Великого Александра представляют собой кузминский вариант Александрии — повествования о жизни, приключениях и подвигах Александра Македонского (356—323 до н. э.), в котором исторически достоверные сведения переплетаются с легендарными, фантастическими и мифопоэтическими сюжетными мотивами, коллизиями и деталями. Первоисточник текста — греческий Роман об Александре (или Деяния Александра) Псевдо-Каллисфена, характерный для эпохи эллинизма роман приключений, появившийся, видимо, во II —III вв. и получивший затем широкое-распространение на Западе и на Востоке в многочисленных переделках и переложениях, в том числе и в Древней Руси (см.: Истрин В. Александрия русских хронографов. Исследование и текст. М., 1893; Александрия. Роман об Александре Македонском по русской рукописи XV века. М.; Л., 1965). Большое количество версий Александрии имеется в западноевропейских средневековых литературах (см.: Костюхин Е. А. Александр Македонский в литературной и фольклорной традиции. М., 1972). Видимо, связь произведения с этим кругом литературных источников осталась неведомой для тех рецензентов, которые считали, как В. А. Попова (Мюргит), что Кузмин обработал по своему вкусу и самого Александра Македонского, исказив его душу и тело (Новое время: Иллюстрир. приложение. 1910. № 12308 (19 июня). С. 10—11), что Подвиги Великого Александра, помимо чисто внешнего сходства, имеют очень мало общего с классическими образцами (Рус. ведомости. 1910. № 135 (15 июня). Подп.: Ю. Ал—ич). Наоборот, Вяч. Иванов в статье О прозе М. Кузмина, отмечая наше незнакомство с поздними преданиями об Александре Македонском, акцентировал внимание на особенностях, привнесенных в изложение свободным вымыслом современного поэта, позволяющим ему создать красиво-сумрачную по тонам и настроению фантасмагорию: Примысл автора, небомненно чуждый источникам, сказывается и в обработке Александрова характера, обработке чисто психологической. Этого анахронизма мы не только не ставим автору в вину, но видим в нем художественную заслугу самобытного творчества. Александр — демон, красавец и урод вместе, всемогущий, чародейный гений, суровый царь, великодушный рыцарь, непобедимый сын богов — и, в то же время, тайный завистник небожителей, бледный, мнительный, томимый убийственным сомнением, ищущий забыть на пиршествах и в походах одну неотступную мысль, отравившую его сердце,— мысль о неизбежности смерти, долженствующей обличить его небожественное происхождение,— этот чарующий и страшный, великолепный и омраченный, восхитивший поэта и им оплаканный Александр-Гамлет есть незабвенный и с изумительною мощью таланта созданный образ!.. Подвиги Александра — chef d'oeuvre строгого стиля и грандиозного полета творческой фантазии (Аполлон. 1910. № 7. Отд. II. С. 48—49). 555 С. 373. Посвящение. Стихотворение включено в книгу Осенние озера (см. с. 126). В письме к В. Я. Брюсову от 12 ноября 1908 г. Кузмин, сообщая о скором завершении Подвигов Александра, спрашивал: ...не согласитесь ли Вы позволить мне посвятить и эту вещь Вам, как явному учителю? (ГВЛ. Ф. 386. Карт. 91. Ед. хр. 13). Отвечая Кузмину 14 ноября, Брюсов просил передать Подвиги Александра для публикации в Весы, а также писал: Всякая связь моего имени с Вашим мне дорога и желанна. Вот почему я буду очень рад, если Вы найдете возможность посвятить мне Подвиги Александра. Приму это как драгоценный подарок (Wiener slawistischer Almanach. 1981. Bd. 7. S. 74 / Публ. Дж. Шерона). Каллисфен — современник Александра Македонского, племянник Аристотеля, философ; считался родоначальником литературной повествовательной традиции об Александре. См.: Плутарх. Сравнительные жизнеописания. М., 1963. Т. 2. С. 415, 420, 434—435. Юлий Валерий (IV в.) — автор латинского перевода греческого Романа об Александре — История сражений (Historia de proeliis). Викентий из Бовэ — Винсент де Бове (1190—1264) — доминиканец, автор Зерцала (Speculum universale), одной из самых популярных средневековых энциклопедий. Гуалтерий де Кастилъоне — Гвальтер де Кастильоне (Готье, или Вальтер Шатильонский; ок. 1135 — после 1200), ученый клирик, автор поэмы на латинском языке Александреида (ок. 1178—1182). См.: ГрабарьП а с с е к М. Античные сюжеты и формы в западноевропейской литературе. М., 1966. С. 213—228. Лампрехт из Трира — клирик, автор Песни об Александре (ок. ИЗО) на немецком языке. Александр Парижский (Александр де Берне) — вместе с Ламбером ле Тором автор франко-язычной Александрии (XII в.), романа-эпопеи в 20000 строк, написанных двенадцатисложным стихом, с тех пор получившего название александрийского. Петр де С. Клу — Пьер де Сен-Клу, французский поэт конца XII в., автор одной из версий Романа об Александре. Рудольф Эмский — немецкий поэт XIII в., автор поэмы об Александре (1230). Ульрих фон Ешинбах (Эшенбах) — автор немецкой Александрии (1287). Фирдуси — Абулькасим Фирдоуси (ок. 940 — 1020 или 1030), персидский поэт, автор поэмы-эпопеи Шах-наме, описывающей, в общем ряду персидских царей, царствование Искандара (Александра). С. 374. Некганеб (Нектенаб, Нектонав); современниками Филиппа и Александра Македонского были два правителя Египта — Нектанеб I (378—360 до и. э.) и Нектанеб II (358—341 до н. э.). Серапис — один из богов эллинистического мира, соединяющий в своем образе и имени египетских богов Осириса и Аписа, бог столицы Египта Александрии. Македонская Пела — Пелла, столица Македонии до II в. до н. э., упоминаемая в романе об Александре Псевдо-Каллисфена. Король Филипп — Филипп II Македонский (382—336 до н. э.), царь Македонии (356—336 до н. э.). Олимпиада — дочь эпирского царя Неоптолема, вышла замуж за Филиппа Македонского в 358— 357 г. до н. э.; Александр родился в 356 г., т. е. немногим более чем через год после ее замужества. Амман (Амон; египетск. миф.) — бог солнца. С. 375. Асклепий (др.-греч. миф.) —бог врачевания. Антифонт — афинский философ, упоминаемый у Псевдо-Каллисфена. С. 376. Аристотель (384—322 до н. э.) — афинский философ, приглашенный Филиппом в 343 г. в учителя к 13-летнему Александру и обучавший его около трех лет. С. 378. Дарий III Кодоман — персидский царь (336—330 до н.э.). С. 379. Павзаний (Павсаний), убийца Филиппа (см.: Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Т. 2. С. 402), у Псевдо-Каллисфена именуется богатым и знатным жителем Фессалоник — города, основанного после смерти Александра (Александрия. С. 227 / Коммент. М. Н. Ботвинник и Я. С. Лурье). С. 380. Пиндар (ок. 518—442 или 438 до н. э.) — греческий поэт, происходивший из знатного фиванского рода; автор торжественных хоровых песнопений. Амфион (греч. миф.) — сын Зевса и Антиопы; при возведении стен Фив приводил в движение камни и заставлял ложиться в установленное место игрой на лире. 556 С. 381. Основание Александрии. — Александрия была основана в 332—331 г. до н. э., после того как греко-македонские войска заняли Египет. Иерофоры (греч.) — несущие священную утварь. ...мощи пророка Иеремии... — Иеремия, один из библейских пророков, жил во времена царя Иосии и последующих правителей Иудеи (конец VII — начало VI в. до н. э.). С. 384. Ксеркс (ок. 519--464 до н. э.) - персидский царь (486—464), пытавшийся завоевать Грецию. С. 385. ...отпраздновал свадьбу с Роксаною...- Согласно античным источникам, Александр был женат па одной или двух дочерях Дария (Статира, Барсина), брак с Роксаной, дочерью бактрийского сатрапа Аксиарта, он заключил во время пребывания в Бактрии несколько лет спустя после победы над Дарием. С. 386. Пардус — леопард. С. 387. Придя в Индию...— Поход Александра в западную Индию (Пенджаб) относится к 327 г. до н. э. Пор — правитель одной из областей западной Индии, разбитый Александром в битве при Гидаспе (326 г. до н. я.). С. 391. Левиафан — см. коммент. к с. 272 -273. Итоломей Лаг (Сотер) — полководец и один из ближайших сподвижников Александра, после его смерти — царь Египта (305—283 до н. э.). Капдавл — лидийский царь, сын Кандакии, царицы Эфиопского царства (по Псевдо-Каллисфену). С. 394.....нечистых царей, Гогу и Maso?y... - Гог и Магог — ветхозаветные образы (Гог обычно — имя предводителя и народа, Магог — имя страны и народа); согласно Книге пророка Иезекииля (XXXVIII —XXXIX), Гог и Магог в отдаленном будущем придут с севера в Святую землю для истребления Израиля; в Апокалипсисе Гог и Магог — все земные царства, которые в последние дни мира восстанут, по обольщению дьявола, против царства Христова (Откр., XX. 7-9). В средние века эти имена ассоциировались с историческими народами - готами и монголами. Соломонова печать — согласно легенде, магический перстень Соломона, третьего царя ИзраильскоИудейского государства (ок. 965 -928 до н. я.), с помощью которого он укрощал демонов и покорил их главу Асмодея. С. 395. ...основав двенадцать Александрии...-- На завоеванных территориях Александр основывал города-крепости (Александрии) с воинскими гарнизонами (всего около 70-ти). ПУТЕШЕСТВИЕ СЕРА ДЖОНА ФИРФАКСА ПО ТУРЦИИ И ДРУГИМ ПРИМЕЧАТЕЛЬНЫМ СТРАНАМ Впервые (под загл.: Путешествие сера Джона Фирфакса по Турции и другим замечательным странам): Аполлон. 1910. № 5. Отд. III. С. 13—64. Вошло в кн.: Кузмин М. Третья книга рассказов. М.: Скорпион, 1913. Печатается но тексту этого издания. Продолжения Путешествия сера Джона Фирфакса..., объявленного в завершающем текст примечании, Кузмин не написал. Из литературных откликов отметим лишь заключительную строфу стихотворения Георгия Иванова Визжат гудки. Несется ругань с барок...: И кажется. - тяжелой дверью хлопнув, Сар Джон Фарфакс — войдет сюда сейчас — Закажет виски - и ногою топнув, О странствиях своих начнет рассказ. (Иванов Г. Вереск: Вторая книга стихов. М.; Пг., 1916. С. 34). С. 399. Ауслендер С. — см. коммент. к с. 32—33. С. 398. Дуланд — либо Джон Дауленд (Dowland; 1562—1626), английский лютнист-композитор и певец, либо его сын, лютнист и композитор Роберт Дауленд (1591 — 1641). Сенека Луций Анней (младший) (ок. 4 до н.э.— 65 н.э.) — римский драматург и писатель-философ, виднейший представитель стоицизма. Лёрсель (Пёрселл) Генри (ок. 1659-—1695) — английский композитор и органист, автор двух сборников из 22 трио-сонат для двух скрипок и баса — органа или клавесина (1683, 1697). С. 404. Левантинец — житель Леванта (общее название стран восточной части Средиземного моря). С. 405. Апулей — см. коммент. к г. 72—73. Чосер Джефри (1340? —1400) — английский поэт, автор Кентерберийских рассказов. С. 408. Кафешенк (кофешенк) — лицо на должности смотрителя за приготовлением кофе, чая, шоколада и т. п. при дворе или в богатом доме. С. 414. Скутари (тур. Шкодра) — город в северной части Албании вблизи Адриатического моря. С. 417. Антиливан — горный хребет в Сирии. Гермон (Большой Хермон) — высочайшая вершина хребта на его северо-западном краю. С. 419. nArma vlrumque cano, Troiae qui primus ab oris // Italiam fato profugus Laviniaque venit — 1-й и 2-й стихи 1-й книги Энеиды Вергилия; ср. в переводе С. Ошерова: Битвы и мужа пою, кто в Италию первым из Трои — // Роком ведомый беглец — к берегам приплыл Лавинийским. ЧУДЕСНАЯ ЖИЗНЬ ИОСИФА БАЛЬЗАМО, ГРАФА КАЛИОСТРО Впервые (с подзаголовком: Из книги жизнеописаний Новый Плутарх): Стрелец. Пг., 1916. Сб. 2. С. 1 —103. Печатается по тексту отдельного издания (Пг.: Странствующий энтузиаст, 1919). Роман-биография знаменитого авантюриста, оккультиста и алхимика Джузеппе (Жозефа) Бальзамо (1743—1795), известного под именем графа Алессандро Калиостро,— первый (и единственный завершенный) опыт Кузмина из задуманной им серии художественных биографий Новый Плутарх. Составленный Кузминым в начале 1920-х гг. Список лиц для „Плутарха" (ИРЛИ. Ф. 172. Оп. 1. Ед. хр. 319. Л. 245 об.) содержит около сорока имен, в их числе Александр Македонский, Декарт, Вергилий, Сведенборг, Я. Беме, Суворов, Марко Поло, актриса Рашель, прославленные поэты и писатели (Апулей, Данте, Г. Кавальканти, Шекспир, Гете, Гофман, Пушкин, Лесков, Бальзак, Верден, А. Франс), художники (Боттичелли, Микеланджело, Ходовецкий, Боровиковский, Ван Гог, Сомов, Судейкин), композиторы (Палестрина, Глюк, Моцарт, Вебер, Мусоргский, Дебюсси) и др. В письме к II. Д. Эттингеру от 6 августа 1920 г. художник Д. И. Митрохин сообщал, что среди ближайших выпусков кузминского Нового Плутарха будут: Шекспир, Декарт, Вергилий, Суворов (Книга о Митрохине. Статьи. Письма. Воспоминания. Л., 1986. С. 122). В 1920-е гг. Кузмин работал над романом о Вергилии для этой серии (см. коммент. к с. 256), но полностью этот замысел не осуществил. В своем жизнеописании Кузмин довольно точно придерживается исторических свидетельств о биографии Калиостро, появлявшихся и в русской печати; см., например: Описание пребывания в Митаве известного Калиостра на 1779 год, и произведенных им тамо магических действий, собранное Шарлоттою Елисаветою Констанциею фон дер Рекке... СПб . 1787 (на немецком языке книга Ш. фон дер Рекке, урожд. графини Медем, вышла в Берлине в 1787 г.); 3 о т о в В. Калиостро, его жизнь и пребывание в России // Рус. старина. 1875. Т. 12. № 1. С. 50—83; Карнович Е. Калиостро в Петербурге // Древняя и новая Россия. 1875. Т. 1. № 1. С. 184—200. Книга о Калиостро была встречена в основном сочувственно, поскольку представляла, по словам одного из рецензентов, Федора Иванова, редкую возможность в эпоху новых Бастилии — загрезиться на миг в вихре оживленного старого венецианского 558 карнавала (Рус. книга. 1921. № 2. С. 14). Иннокентий Оксенов обращал внимание на своеобразие кузминской трактовки образа Калиостро, хорошо известного по другим источникам: Если, по данным исторической науки, таинственный масон был только ловким авантюристом (причем, однако же, остается необъясненным секрет его чудесного влияния, подчинявшего себе всех, с кем Калиостро соприкасался), то, согласно Кузмину, Калиостро являет пример духа, которому было многое дано, вплоть до чудесных, сверхъестественных сил, и с которого было многое спрошено (...) простая и мудрая метафизика автора сочетается с ясной исторической интуицией, передающей весь аромат эпохи. В кузминской биографии Калиостра, по впечатлению Оксенова, на первый план выступает не столько ее герой, сколько творческая личность автора: Удивителен характер таланта Кузмина: классическое спокойствие, нерусская (или, пожалуй, пушкинская) мудрость, в соединении с прозрением смысла событий, с проникновением за покровы бытия. Чудесный синтез романтики с классицизмом. Новой своей книгой Кузмин ясно подтверждает свое духовное родство с Анатолем Франсом — таким же мудрецом, видящим все насквозь, знающим всему цену (Записки Передвижного общедоступного театра. 1919. № 22/23. С. 16). Столь же высокую оценку давал книге А. И. Белецкий: По-прежнему перед нами выдающийся мастер русской художественной прозы: как всегда, его рассказ полон непринужденнрсти, способной по временам показаться самой естественной простотой, пленительных недомолвок, возбуждающих вниманье читателя, прихотливости, никогда не переходящей в непроизвольную вычурность, тонких улыбок, всегда перемежающихся со вздохами грусти; действие развертывается вольно и богато, не замирая и лишь сопровождаясь всегда живыми декорациями (Творчество (Харьков). 1919. № 5/6. С. 37. Подпись: Р. П—ский). Поэт и критик Иван Аксенов, однако, отмечал: Старые друзья писателя прочтут эту книжку не без удовольствия, боюсь только, что приятность ее примет характер воспоминания, а люди, не знавшие прежнего Кузмина, пройдут мимо этой тонкой игры скептического ума и наивного чувства, так как современность образована совсем иным сплетением этих начал (Художественное слово. Временник Н. К. П. 1920. № 1. С. 58). С. 427. ...читая биографии Плутарха Херонейского...— О чтении Сравнительных жизнеописаний Плутарха мистером Боффином, героем романа Наш общий друг (1865), говорится (кн. 3, гл. VI): Чему тут можно верить — вот что было для мистера Боффина основной литературной трудностью при чтении Плутарха. Некоторое время он колебался, не зная, верить ли половине, всему или ничему. Под конец, когда, как человек умеренный, он решил помириться на половине, то все еще оставался вопрос: которой половине? И этого препятствия он так и не смог одолеть (Диккенс Ч. Собр. соч.: В 30 т. М., 1962. Т. 25. С. 74 / Пер. Н. Волжиной и Н. Дарузес). С. 428. Мейерхольд Всеволод Эмильевич (1874—1940) — режиссер, актер, теоретик театра; друг Кузмина (см. письма Кузмина к Мейерхольду в кн.: Мейерхольд В. Э. Переписка. М., 1976. С. 79—81). Театральным исканиям Мейерхольда 1900—1910-х гг. были созвучны драматургические опыты Кузмина в стиле средневековой драмы, французского комического театра, комедии дель арте. С. 429. Перголезе (Перголези) Джованни Баттиста (1710—1736) — итальянский композитор; написал более десяти опер-сериа. С. 435. Климент XIII — папа римский в 1758—1769 гг. Палатин — см. коммент. к с. 216, 268. Орвьето (ит. orvieto) — сладкое белое вино. Фантоши (фр. fantoche) — куклы, марионетки. С. 443. Сбиры — судебные и полицейские стражники. С. 445. Филипп Эгалите — Луи Филипп Жозеф, герцог Орлеанский (1747 — 1793), французский политический деятель, примкнувший в 1791 г. к якобинцам; в 1792 г. отказался от титула и изменил фамилию на Эгалите (фр. egalite — равенство); депутат Конвента. С.-Жермэн — граф Сен-Жермен (ум. 1784), авантюрист, вращавшийся 559 в парижском высшем обществе в 1750-е гг., алхимик, якобы владевший философским камнем, искусством изготовления бриллиантов, жизненным эликсиром и т. ц. С. 449. ...северную Семирамиду...— Подразумевается императрица Екатерина II. Семирамида — легендарная царица Вавилона, прославившаяся завоевательными походами, а также любовными делами. С. 455. ...к петербургским белым ночам...— Калиостро пробыл в Петербурге с лета 1779 до апреля 1780 г. Гейкинг Карл Генрих, барон (1751 —1809) — курляндский дворянин, с 1777 г. находившийся на русской службе, позднее сенатор; о встречах с Калиостро в Петербурге рассказал в своих воспоминаниях (Рус. старина. 1897. Т. 91, 92. № 8-12). С. 456. Мелиссино Петр Иванович (1724—1797) — генерал от артиллерии, директор артиллерийского и инженерного кадетского корпуса, один из организаторов масонских лож в Петербурге. Роджерсон Иван Самоилович (Иоганн Джон Сэмюел; 1741 — 1823) — лейб-медик Екатерины II, шотландец по происхождению. Елагин Иван Перфильевич (1725 — 1793) — писатель, сенатор, обер-гофмейстер, один из активных деятелей масонства. В Петербурге Калиостро жил в его доме. С. 460. Ионинский Адам (ум. 1798) — польский политический деятель; в 1773— 1775 гг. в качестве великого коронного маршала управлял краем как диктатор; позднее, забрав в свои руки судебную власть, пользовался ею для личного обогащения. Густав III (1746—1792) — шведский король с 1771 г. С. 461. Станислав Август Понятовский (1732—1798) — последний польский король (1764—1795), отрекшийся от престола. Hallall (галлали) — охотничья трубная трель. С. 464. Кардинал Роган — Людовик Рене Эдуард, принц де Роган-Геменэ (1735— 1803), кардинал с 1778 г. С. 465. Сведенборг Эмануэль (1688--1772) — шведский ученый и теософ-мистик, представитель спиритуалистической натурфилософии. Мартинисты — мистическая секта визионеров, основанная в XVIII в. Мартинесом Паскалисом. С. 468. Филалеты (т. е. друзья истины) — члены масонской ложи, основанной в 1773 г.; отличались мистически-моральными и научными устремлениями. В 1782 г. их статуты были приняты 20 ю другими ложами. Жанна де ла Мотт — Жанна де Люз де Сен-Реми де Валуа, графиня де ла Мотт (1756—1791) — родственница королевского дома Валуа, приближенная королевы Марии-Антуанетты. С. 469. ...дело запутанное и не совсем чистое.— Дело об ожерелье королевы МарииАнтуанетты вызвало в 1785—1786 гг. уголовный процесс. Графиня де ла Мотт и кардинал Роган заключили с французскими ювелирами Бемером и Вассанжем сделку о покупке для Марии-Антуанетты бриллиантового ожерелья громадной стоимости, выплатили часть суммы, а на остальное выдали заемные письма. Поскольку в первый срок платежа деньги не были уплачены, по жалобе ювелиров Роган, графиня де ла Мотт и др. (в том числе Калиостро) были арестованы по обвинению в мошенничестве и присвоении ожерелья, под видом мнимой покупки для королевы. На суде выяснилось, что Роган искренне считал себя поверенным королевы и явился жертвой обмана графини де ла Мотт; Роган и Калиостро были оправданы, графиня де ла Мотт приговорена к тюремному заключению. С. 471. Арканы — в оккультизме тайны, необходимые для познания определенной группы фактов, законов и принципов. Геридон (фр. gueridon) — круглый столик на одной ножке. С. 475. Казанова Джованни Джакомо (1725—1798) —итальянский авантюрист и писатель, автор многотомных Мемуаров. С. 476. Гудон Жан (1741 — 1828) —французский скульптор; автор бюста Калиостро. С. 477. Пифферари (ит. pifferaro) — дудочники. С. 478. Гете, путешествуя по Италии в 1787 г. и будучи в Палермо, имел возможность познакомиться с семьей Калиостро; основываясь также на собранных ранее 560 материалах о Калиостро и в целях его разоблачения, он написал комедию Великий Кофта (1792), сюжет которой восходит к истории с ожерельем Марии-Антуанетты. Пий VII (годы понтификата: 1800—1823) указан Куаминым ошибочно; судебное разбирательство по делу Калиостро проходило в 1790—1791 гг. в период понтификата (1775-1799) Пия VI. С. 479. Домбровский Ян Генрик (1755—1818) —польский генерал, организатор польских легионов, в 1797 г., после третьего раздела Польши, действовавших в составе союзных с Францией итальянских войск. ИЗ ЗАПИСОК ТИВУРТИЯ ПКНЦЛЯ Впервые: Дом искусств. 116., 1921. № 1. С. 14 — 20. Печатается но тексту этого издания с исправлениями типографских погрешностей по беловой рукописи (ИРЛИ. Р. I. Оп. 12. Ед. хр. 527). С. 482. Карпаччо Витторе (ок. 1455 или 1465 — ок. 1526) — итальянский живописец венецианской школы. ...петь Софонизбу или покинутую Дидону...— Партии в операх Дидона и Эней (1689) Генри Пёрселла и Софонисба, или Сифаче (1744) Кристофа Виллибальда Глюка. С. 483. ...спор между которыми занимает всю Венецию.— Имеется в виду критика, которой подверг театр Карло Гольдони (реалистическая и бытовая комедия) Карло Гоцци, отстаивавший преимущества народной импровизационной комедии; основное произведение Гоцци, содержавшее критику театра Гольдони,— Чистосердечное рассуждение и подлинная история происхождения моих десяти театральных сказок (1772). Чичисбей (ит. cicisbeo) — в Италии (преимущественно в XVIII в.) постоянный спутник состоятельной замужней женщины, сопровождавший ее на прогулках и увеселениях. Брента — река, в дельте которой расположена Венеция. С. 485. Бауты — см. коммент. к с. 222. С. 487. Страдания юного Вертера (1774) — роман Гете, вызвавший огромный резонанс в читательской среде; мода на Вертера приводила даже к самоубийствам — вослед трагическому концу героя романа. С. 488. ...гондольеры знают и распевают весь Освобожденный Иерусалим...— Освобожденный Иерусалим (1580) — эпическая поэма итальянского поэта Торквато Тассо (1544—1595); исполнение венецианскими гондольерами фрагментов из Освобожденного Иерусалима стало распространенной темой в поэзии позднейшего времени. См.: Горохова Р. М. Напев Торкватовых октав (об одной итальянской теме в русской поэзии первой половины XIX века) // Русская литература и зарубежное искусство. Л., 1986. С. 82—123. РИМСКИЕ ЧУДЕСА Впервые: Стрелец. СПб., 1922. Сб. 3-й и последний. С. 7—22. Печатается но тексту этого издания. С. 492. Веспер —вечерняя звезда (Венера). Эфесская Диана — статуя в храме Артемиды в Эфесе (IV в. до н.э.). С. 493. ...деревянная рыба...- Один из символов раннего христианства (см. коммент, к с. 218). С. 495. Эннойя (греч. помышление), или Ахамот (премудрость) — в представлениях гностиков-валентиниан (II в.) гипостазированное помышление падшей Софии, неоформленная, плененная духовная субстанция. Плирома — см. коммент. к г. 214—216. Кассандра (греч. миф.) — дочь Приама и Гекубы, пророчица, предсказаниям которой никто не верит. С. 496. Парис (греч. миф.) — троянский царевич, сын Приама и Гекубы. Гилас (греч. миф.) — юноша-красавец, любимец Геракла и его оруженосец. С. 497. Родосский Аполлон — Колосс Родосский, статуя Гелиоса на острове Родос в Эгейском море высотой свыше 30 м (285 г. до н. э.; скульптор Харес из Линдоса). Гробница Мавзола — мавзолей в Галикарнасе; гробница, возведенная правителем Карий Мавсолом (середина IV в. до н.э., архитекторы Пифей и Сатир). С. 498. Ангиной — см. коммент. к с. 23, 65. С. 499. Трофоний (греч. миф.) — беотийский герой, прорицатель, дававший оракулы в Лейбадейской пещере. Элохимы дальних стран...— Элохим (Элогим) — одно из ветхозаветных обозначений Бога; форма множественного числа, объясняемая древнейшим многобожием еврейских племен, выражает обычно высшую степень качества, полноты божественности. Звезда Бактрианских сновидцев — видимо, звезда Вифлеема, возвестившая волхвам о рождении Иисуса Христа; во II —III вв. за родину волхвов часто принимали персидско-месопотамский ареал. Вактрия (Бактриана) — область в Средней Азии по среднему и верхнему течению Аму-Дарьи. Отсканировано 31 марта 2004 М.М.Михеев. URL: https://lib.co.ua/poems/kuzminmihail/stihiiproza.jsp