Жанр: Стихи
Стихи и проза
...еленых очках и с зеленым козырьком над глазами.
Он нюхал табак и тоже поминутно чихал, стараясь делать это не в раз с
моськой.
Лоренца, введя Калиостро, снова всплеснула руками и села на диван от
смеха. Уроды встали и низко поклонились. Графиня, преодолев смех, подбежала
к мистрисс Блевари и быстро заговорила:
— Никогда не снимайте этого платья, дорогая синьора, никогда. Мы так
будем ездить по городу, и ваша душка мосенька с нами! Как ее зовут? Психея?
Прекрасно! Мне будет казаться, что всегда карнавал! Иногда и синьор Вителлини
будет нас сопровождать (тут любитель химии и Психея разом чихнули).
Мы весь Лондон сведем с ума!
И она стала крутить португалку. Моська не двигалась вслед за ними,
только чихала всякий раз, когда они кружились около нее. На следующее
утро Вителлини перевез свой чемодан, а Блевари свой сак, где была испанская
шаль, кастаньеты, две бутылки хереса, молитвенник и три рубашки,
и семейство графа увеличилось двумя персонами, не считая Психеи.
У Вителлини было много свободного времени, которое он проводил обыкновенно
в кабачке
Трех китов
, где был давнишним завсегдатаем и имел
много друзей. Увидев, что
любитель химии
не слишком полезен при опытах,
Калиостро пользовался им для посылок, но и на это дело
честнейший
438
малый
оказался мало пригоден, так как постоянно пропадал и возвращался
домой ночью с помутившеюся памятью и преувеличенным сознанием собственного
достоинства.
Желая помочь своим собутыльникам в случавшихся иногда денежных за
труднениях, он им посоветовал обратиться к графу Калиостро, говоря, что
тот человек богатый, добрый и притом
философ
, следовательно не будет
очень разбираться, правду ли говорят просители. Между другими был косоглазый
мистер Скотт и некая Мэри Фрей, которым Вителлини долго не говорил
о графе Калиостро. Наконец, у них дошло дело до того, что прямо хоть
полезай в петлю.
Тогда Вителлини открыл и этим своим приятелям о доброте своего патрона.
На их несчастье у Калиостро в данную минуту не было денег, он ждал
присылки из Рима. Мэри Фрей, назвавшаяся для большей простоты супругой
мистера Скотта, сделала печальное лицо и медлила уходить. У нее было приятное,
откровенное лицо с светлыми глазами и несколько большим ртом, в данную
минуту завуаленное досадой и озабоченностью.
Калиостро постоял несколько минут, утешая гостью, но печаль не сходила
с ее физиономии. Мэри сидела, опустив глаза, и готова была заплакать.
— Ну, так я пойду. Простите, что я вас беспокоила, граф. Благодарю
вас за доброту...— и она, пошатнувшись, оперлась на спинку кресла, будто
чтобы не упасть.
Граф дал ей стакан воды и о чем-то задумался, смотря, как Мэри жадно
глотала и, по-видимому, не собиралась уходить.
— Вы очень огорчены, мистрисс Скотт, очень нуждаетесь?
Мэри молча развела руками.
— Я вам могу, пожалуй, помочь. Вы играете на королевской лотерее?
— Я? Нет, сэр.
— Завтра 14-го ноября. Поставьте на 1-й нумер. Если вы не доверяете мне,
то завтра только следите за нумерами и проверьте мое указание. Поставите
послезавтра на 20-й или 18-го на 55-й и 57-й.
Мэри слушала графа внимательно, но несколько удивленно.
Потом молвила скорбно:
— Благодарю вас, но мне нечего ставить, у меня ничего нет.
— На ставку я вам дам,— сказал Калиостро, вынимая два золотых.
— Да наградит вас небо, сэр! — сказала Мэри, низко приседая, и вышла
из комнаты.
Калиостро долго стоял, задумавшись, наконец пробормотал:
— Нет, я поступил правильно. Если бы я желал только проверки моих
вычислений, кто бы мне помешал поставить самому на данные номера, но я
знаю, что не следует обращать своих знаний на корыстные цели, я хотел
сделать доброе дело этим беднякам.
Мнимая мистрисс Скотт, не выходя еще из дома графа, записала на бумажке
указанные ей графом нумера; вечером распили втроем со Скоттом
и Вителлини дюжину портера и, убедившись, что 14-го ноября действительно
выпал первый номер, 15-го уже поставили на 20-й. Успех превзошел их ожидания.
18-го уже все трое поставили свои деньги и выиграли целое состояние.
Вителлини хотел хлопнуть себя по лбу, но, угодив по зеленому козырьку,
тем не менее, воскликнул:
— Ну, что? Не говорил я вам, что граф — философ? Кто же, кроме философа,
удержался бы от лотереи, зная способ играть наверняка.
— Тогда бы его заметили и выслали бы из Англии,— заметила Мэри Фрей.
— Она права! — добавил Скотт,— даже нам, друзья мои, благоразумнее
играть по очереди, чтобы не возбудить подозрений. Сначала я, потом Мэри,
потом мистер Вителлини.
— Ловко придумано! Но как же мы будем играть, не зная нумеров?
Скотт покосился на говорившую и спросил:
— А ты думаешь, он больше не скажет?
— Может сказать, может и нет.
— А если его пригласить в долю?
— Нет, на это он не пойдет! — заявил секретарь.
В молчании некоторое время тянули портер, глядя на потрескивающий
камин.
— Мистрисс Скотт придется еще раз сходить и придумать новую историю,—
посоветовал Вителлини.
— Но раз он колдун, он узнает, что я вру.
Итальянец вдруг загорячился и зачихал; прочихавшись, он начал совсем
не так бурно, как можно было предположить по вступлению.
— Он не узнает. Вы мне поверьте. Во всяком деле есть специальность.
Он колдун по угадыванью лотерейных нумеров, но совсем дитя в смысле
отгадыванья мыслей. Мое мненье, что разжалобить его можно.
— Ну, хорошо, мистрисс Скотт пойдет, но с условием,— что вы выиграете,
половина мне, моя же доля не делится.
Графа не было дома, когда пришла Мэри Фрей. Лоренца, выйдя на голоса,
остановилась было в дверях, но посетительница, быстро что-то сообразив,
подошла сама к ней и представилась:
— Мистрисс Мэри Скотт.
— Вы к графу?
Мэри вдруг заплакала.
— Что вы, что вы, успокойтесь!.. Мистрисс Блевари, скорее соли, я боюсь,
что синьора лишится чувств.
Едва португалка скрылась, как Мэри Фрей заговорила торопливо:
— Ваше сиятельство... я бедная женщина... у меня трое детей... мистер
Скотт, мой муж, ужасный игрок и пьяница... я на улице... и трое малюток.
Граф был так добр, что уже помогал мне, но этот игрок все отнял и пропил.
Я боюсь даже... я так счастлива, что встретила вас... вы можете попросить
за меня графа. Вы видите, как я мучаюсь... но я боюсь, что граф не будет
великодушен во второй раз. О, какое несчастье! Если бы вы видели малюток,
графиня!
Мэри подняла глаза к небу и осталась так, будто в ней испортился механизм,
и она не могла уже опустить глаза без механической помощи. Лоренца
была очень взволнована.
— Милая мистрисс, зачем вы так огорчились. Я уверена, что муж войдет
в ваше положение и поможет вам, чем может. Я со своей стороны тоже готова...
Лоренца стала искать кошелек, но Мэри остановила ее рукой и сказала:
— Благодарю вас, но я хотела просить не денег.
— Чего же?
Мистрисс Скотт поднесла платок к глазам, и, вероятно, это было достаточной
механической помощью, потому что, когда она опустила руку, ее
взгляд был уже вполне нормален.
— Чего же вам нужно? — переспросила Лоренца.
— Нумер лотереи на седьмое декабря.
Лоренца даже вскочила с ларя, на котором сидела (объяснение происходило
в передней).
— Какой нумер лотереи? Ведь это же ваш муж игрок, а не вы!
— Мне нужно знать, какой нумер выиграет седьмого декабря,— повторила
Мэри монотонно и уныло.
— И граф вам может это сказать?
— Может, если захочет.
Лоренца рассмеялась.
— Право, вы принимаете мужа за ярмарочного шарлатана.
— Ваш супруг, граф Калиостро — великий и мудрый человек! — ответила
Мэри серьезно.
— Может быть, но при чем тут лотерейные нумера? Зачем он будет их
отгадывать?
— Затем, чтобы помочь несчастным.
Графиня принялась ходить по передней, нахмурившись и заложив за
спину руки. Мало-помалу нахмурившееся было ее лицо прояснилось и сделалось
почти веселым, когда она обратилась к мистрисс Скотт.
— Хорошо. Я поговорю с мужем.
Мэри бросилась целовать ей руки, как вдруг у входной двери раздался
удар кольца.
— Боже мой, это граф! Все погибло!
— Идите скорее сюда, это выход прямо на двор. Приходите в восемь
часов под окно, я дам сигнал! — поспела прошептать Лоренца, толкая гостью
к стеклянной двери.
Неизвестно, что говорила Лоренца с мужем, но, когда мистрисс Скотт
вечером подошла к условленному окну, оно было темно, и только в лаборатории
графа чуть светился красноватый огонь. Наконец, показался слабый
• огонь свечи, рама полуоткрылась, к ногам Мэри упал сверток, и в снежной
тишине раздалось:
восемь
.
В свертке оказалась гинея, завернутая в бумажку, на которой было
написано то же число 8.
Графиня выезжала с португалкой, главным образом, за покупками. Она
покупала из любви покупать, ей нравилась почтительность приказчиков,
светлые или полутемные лавки, загроможденные массою интересных, красивых
и дорогих предметов, приходящие и уходящие покупательницы, шуршанье
материй, разговоры и споры, толкотня, запах духов и легкая пыль
над прилавками. Она смотрела на лавки, как на женский клуб, свела немало
мимолетных знакомств и никогда не отказывалась выпить чашку чая в маленькой
комнатке за лавкой, стоя.
Однажды она встретилась с мистрисс Скотт. Лоренца ее узнала, а Мэри
все время поводила глазами, будто ища кого-то и, увидя Лоренцу, успокоилась,
однако, не подошла к ней, а, наклонившись над голубым кашемиром,
стала тихонько говорить с приказчиком. Вскоре вошли Вителлини и косоглазый
Скотт. Лоренца протеснилась к Мэри и заговорила весело:
— Дорогая мистрисс, рада вас видеть! Я думала, что вы уехали! Помните,
вы собирались сделать что-то в этом роде! Как ваш супруг, вы, кажется,
были не очень довольны его образом жизни... Надеюсь, теперь все благополучно?
Мэри печально ответила:
— Благодарю вас, графиня. Теперь все более чем благополучно. Пусть
небо наградит графа! Я была у него (не думайте, что я неблагодарна), но
вас не было дома в то время.
- Он мне ничего не говорил. Жалко, что меня не было.
Лоренца вынула табакерку и предложила мистрисс Скотт, но та живо
возразила:
Позвольте, я вас лучше угощу. Небывалый табак, он смочен в меду
и продушен резедой, кроме того к нему подмешана китайская травка.
— Не вредно ли? — спрашивала Лоренца, набивая маленькую ноздрю.
Скотт и Вителлини были совсем рядом и кланялись ей.
— Восхитительно! Никогда ничего подобного не нюхала. Синьора Блевари,
попробуйте (вы позволите?), нужно дать и Психее.
Лоренца смеялась и чихала, совала в нос португалке, которая, обороняясь
и пятясь, наступила на моську. Приказчики улыбались и приостановили
хлопать свертками материй, так как все покупательницы повернулись спиною
к прилавку, наблюдая происходившую между Лоренцой и мистрисс Скотт
сцену; местах в трех поднимался пар от чайных чашек, не видных в толпе.
Благодарю вас,— сказала Лоренца, отдавая коробочку владелице.
— Нет, нет, графиня, оставьте у себя. Это — слабое выражение моей благодарности.
— Зачем, дорогая мистрисс? Конечно, табак восхитителен, но я даже
не знаю, куда его пересыпать! Я не хочу мешать его с моим. Джо (обернулась
она к лавочному мальчику в длинном зеленом фартуке)! Нет ли у вас пустой
табакерки?
— Я не позволю! — вступилась Мэри,— вы примете от меня этот маленький
подарок не иначе, как с коробочкой: она не слишком плоха!
Табакерка была золотая с эмалированною крышкою, где был изображен
охотник, целящийся в утку и не замечающий, как из реки вылезает осторожно
испуганная купальщица. Посмотрев, Лоренца сказала задумчиво:
- Табакерка очень хороша, но я не могу ее принять, она слишком дорога,
)раф будет недоволен.
Почему? Почему? Граф не будет вмешиваться в маленькие женские
любезности, поверьте. Если вы ко мне расположены хоть немного, вы сохраните
эту безделку. Я ее не покупала, это досталось мне от покойной тетушки.
Не пренебрегайте мною, умоляю вас. Я смотрю на вас, как на благодетельницу,
я встану на колени и не подымусь, пока вы не согласитесь исполнить
мою просьбу.
Мэри говорила почти с неприличной страстностью; в толпе перешептывались,
пожимали плечами, рассматривали через плечо графини табакерку;
кто-то, поднявшись на цыпочки, пролил чай на Психею, которая зачихала;
становилось неловко и комично. Лоренца все стояла, вертя коробочку в руках.
— Нет, мне не следует этого делать! — проговорила она.
Мэри с шумом бросилась на колени, свалив платьем с ног какого-то карапуза,
приведенного бабушкой, который тотчас заревел и не покатился только
потому, что вокруг было слишком много ног.
— Графиня, я вас умоляю.
— Встаньте, встаньте, дорогая мистрисс! Я беру ваш подарок, благодарю
вас.
Мэри вскочила еще быстрее, чем опустилась, и стала с жаром целовать
Лоренцу. Дамы, видя представление оконченным, повернулись снова к при-1
лавкам, зашуршали шелка, сукна и кашемиры; ребенок успокоился, и Психей
перестала чихать. '
Калиостро был очень недоволен этой историей, которую Лоренца рассказала
ему вечером, но он был рассержен окончательно, когда оказалось, что в та-1';
бакерке двойное дно, и в тайном помещении находилось ожерелье значителен
ной ценности и золотой футлярчик, где вместо зубочисток были вложен№
свернутые банковые билеты. Он раскричался на графиню, будто она была
виновата, говорил, что знает эти штучки,— мошенники хотят подкупить Лоренцу,
а потом опять вымогать у него предсказанья. Лоренца, которая уже
надела ожерелье и разглаживала на столе рукою свернувшиеся билеты, заметила
спокойно:
— Неизвестно еще, будут они к вам обращаться или нет. От вас зависит
не давать им больше указаний. А если они — мошенники, так им и нужно.
Эти деньги мои, и никуда я их отсылать не буду. Я была глупа, что призналась
вам во всем. Я вас не спрашиваю, откуда у вас деньги, когда вы их не зарабатываете,
и вам нет дела до моих денег.
— Лоренца! — возвысил голос граф.
— Ну, что ж? Я знаю, что я Лоренца!
— Как вы говорите со мною?
— Попросту. Я еще раз скажу, что денег я -отсылать не буду.
— Из этого могут произойти немалые бедствия.
Графиня пожала плечами.
— Вы можете ошибаться, Александр. Если бы вы никогда не ошибались,
вы видели бы, с кем имеете дело, и не водились бы со всякою дрянью.
Помолчав, Калиостро промолвил, будто про себя:
— Пусть все совершается, что предназначено: может быть, так будет
лучше!
Вероятно, Лоренца не слышала, что говорил муж, потому что, помолчав,
заметила только:
— А может быть, мы ошибаемся, и мистрисс Скотт вовсе не мошенница.
С вашей помощью она выиграла много денег и захотела в моем лице вас
отблагодарить. Нужно отдать ей справедливость, она сделала это очень деликатно.
И я почему-то уверена, что она больше не будет к вам обращаться
за отгадываньем лотерейных нумеров.
— Дай Бог, но для большей верности мы переменим квартиру, чтобы
меня не так скоро отыскали.
И граф, и графиня оказались правы: супруги Скотт не спрашивали больше
лотерейных нумеров, но, конечно, очень подходили под определение
мошенники
.
В начале 1777 года Калиостро переехал на другую квартиру, как раз
попав в тот дом, где верхнее жилье снимала Мэри, но последняя только
раскланивалась при встречах, не делая попыток вытянуть у графа деньги
и не стараясь сблизиться с Лоренцой. Ее вид заставлял подозревать какой-то
план, который и не замедлил обнаружиться. Может быть, граф и подозревал
его, и имел предчувствия, но 7-го февраля его очень удивил вечерний визит
судебного пристава и шести полицейских, явившихся, чтобы арестовать его за
долг Мэри Фрей в размере двухсот фунтов стерлингов.
Калиостро ответил, что он не знает никакой Мэри Фрей, не подозревая,
что мисс Мэри Фрей и мистрисс Скотт — одно и то же лицо, и что он никому
ничего не должен, но ему показали бумагу, где его долг подтверждается
клятвенными заявлениями самой мисс Фрей и двух свидетелей.
Калиостро пожал плечами и хотел было уже идти за сбирами, как вдруг
в соседней комнате послышался шум и звук ломаемой мебели. Быстро отворив
двери, он увидел, что двое людей старались открыть стенной шкап, где хранились
его рукописи и разные мелкие, необходимые для опытов, вещи, меж
тем как разбросанные бумаги, вскрытое бюро и вообще полный беспорядок
ясно показывали, что злодеи определенно чего-то ищут, пренебрегая ценностями
и деньгами, которые лежали нетронутыми.
— Арестуйте взломщиков вместе со мною! — закричал граф, обращаясь
к полицейским,— какого еще надо доказательства их преступленья?!
— Мы действуем на основании закона! — отвечал один из них, косоглазый,
которого Калиостро где-то видел.
— Они действуют на основании закона! — как эхо повторили полицейские.
Граф яро оглянулся, но сдержался, только, скомкав платок, бросил его
в стену и презрительно воскликнул:
— Закон!
Потом прибавил насмешливо:
— Для вас будет совершенно бесполезно то, чего вы ищете, как греческая
грамматика водовозу.
— А разве граф знает, что мы ищем? — обратился к нему косой.
Калиостро не ответил на вопрос, но, выходя из дома, остановился и произнес
торжественно:
— Вы думаете, мне трудно было бы освободиться от вас сейчас же и всем
доказать свою невинность? Но еще не пришло время. Пусть совершается правосудие,
чтобы обратившие на меня его меч от него же погибли!
Мистер Скотт (теперь Калиостро точно узнал его) ответил:
— К сожалению, английское правосудие, как и всякое, имеет не только
глаза завязанными, но и уши заткнутыми, так что ни прекрасные речи, ни
важные мины на него не действуют. Оно только взвешивает, а иногда и вешает.
Но граф сам был похож на Фемиду: ничего не слыша и даже, кажется,
не видя, он шлепал по грязи между полицейскими, изредка взглядывая на
пасмурное лондонское небо.
Действительно, сворованная мистером Скоттом книга, где были записаны
изыскания графа о лотерейных билетах, и коробочка с красным порошком
оказались совершенно не нужными. А между тем вся история была затеяна
именно для того, чтобы добыть этот манускрипт, с помощью которого, по уверению
Вителлини, и без Калиостро можно было угадывать номера, и красный
порошок, необходимый для обращения любого металла в золото. Мошенники
воспользовались английским законом, по которому кредитору, подтвердившему
под присягой и нашедшему двух клятвенных свидетелей, что такой-то
ему должен, давалось право подвергнуть аресту должника. Надеясь во время
суматохи выкрасть нужное им, Скотт сам отправился вместе с полицейскими,
часть которых была с ними в доле.
Вителлини долго рассматривал рукопись со всех сторон, наконец объявил,
что часть ее написана по-еврейски. Привлеченный по этому случаю к делу
мистер Симоне, оптик, сказал, что книга написана по-арабски. Не имея возможности
найти араба, Скотт посоветовал Вителлини почитать ее, перевернувши
зеленый козырек задом наперед, лишил его участья в будущем барыше,
а сам подал еще две жалобы на графа, обвиняя его в вымогательстве и кол*
довстве.
Английское правосудие длилось почти год, пока не обнаружилась истина,
и граф Калиостро не был оправдан. Даже поручители от него отказались и,
похитив из места его жительства, перевезли в Кингсбенгеву тюрьму. То его
отпускали на поруки, то сажали в темницу, то разлучали с Лоренцой, то вновь
соединяли, но граф хотел, чтобы все шло чисто юридическим путем, и только
в декабре 1777-го года Калиостро, оправданный, реабилитированный, поки-1
нул Лондон, потеряв за время суда три с половиной тысячи гиней. Оправда
лись и слова графа относительно меча правосудия. Из четырнадцати главных
его обвинителей и судебных врагов в течение года десять умерло, не будучи
ни старыми, ни особенно болезненными, и только четверо остались в живых,
завидуя мертвым: прокуроры Райнольс и Айлет, выставленные к позорному
столбу за лжесвидетельство, судебный пристав Саундерс, заключенный
в тюрьму, и, наконец, мистер Скотт, скрывшийся в глубь Шотландии, где,
без друзей, без крова, он влачил свое существование, с ненавистью видя
богатство и благосостояние других.
И Мэри Фрей с чистыми глазами, и старый Вителлини с зеленым козырьком,
и добрая синьора Блевари — все, все ушли в ту страну, где нет ни лотерей,
ни табакерок, ни судов, кроме нелицемерного Божьего суда.
КНИГА ВТОРАЯ
После Лондона Калиостро больше года провел в странствиях, хотя и вся
его жизнь со времени отъезда из Рима — не что иное, как странствие, не только
в том смысле, что всякий рожденный человек есть путник на земле, но и
в смысле самого обыкновенного кочевания с места на место. Пробыв некоторое
время в Брюсселе, где он несколько поправил свои расстроенные денежные
дела, отчасти получив субсидии от друзей, отчасти увеличивая бриллианты,
граф посетил Голландию, Льеж и многие города Германии. Будучи посвященным
масоном, он повсюду встречал сердечный привет у братьев-каменщиков
и вступил в голландскую ложу, называемую
большою
, и в льежскую
Совершенного
равенства
. Везде он высказывал свои убеждения относительно
доктрины и ритуала, изложенные им впоследствии под названием
Египетского
посвящения
, советовал остерегаться суеверия и политики и старался
уничтожить влияние португальца Хименеса и английского раввина Фалька.
А Фальк был не последний чародей: это он дал герцогу Орлеанскому талисман,
разбить который впоследствии удалось только молитве г-жи de la Croix.
Тогда Филипп Эгалите побледнел в конвенте и лишился чувств.
Так как часто не только свою миссию, но и происхождение, и имя граф
Калиостро скрывал, то в некоторых местах его принимали недоверчиво и совсем
не за того, кем он был. Так, например, в Кенигсберге барон Корф счел
его за подосланного иезуита и так возбудил против него все общество, что
граф принужден был покинуть город. Говорили, будто он — С.-Жермэн, чего
он не опровергал; сам же себя он именовал иногда графом Фениксом и графом
Гара, будто умышленно усиливая мрак и путаницу вокруг своей личности.
В самом конце февраля 1779 года граф и Лоренца прибыли в курляндский
город Митаву и остановились в гостинице на базарной площади. Они приехали
около полудня, и Калиостро решил отдохнуть раньше, чем идти к Медем,
к которым у него было рекомендательное письмо. Были уже сумерки, и растаявшая
за день земля снова замерзла. Со двора, через который нужно было
проходить в дом г-жи Медем, доносились детский крик и громкие взрывы
смеха. Калиостро обернулся и увидел невысокую ледяную горку, с которой
на широких саночках катались трое малюток, четверо или пятеро остальных
прыгало и смеялось на деревянной верхушке горы, тормоша высокую девушку
лет восемнадцати в меховой шапке с наушниками и с большой полосатой
муфтой. Лицо ее, круглое и румяное, освещенное последним отблеском зари
и снега и оживляемое детским весельем, казалось почти сияющим. Короткая
полудетская юбка позволяла видеть маленькие ноги, обутые в высокие валеные
сапожки, отороченные мехом. Она смеялась и бросала вслед катившимся
куски скатанного снега.
— Лотта, Лотта, катись за нами! — кричали ей снизу.
— На чем я покачусь? На своей шубке? Возвращайтесь скорее с санками.
Потом, подобравши юбку, она стала усаживаться в широкие, но все же
слишком тесные для взрослого человека, санки к общему веселью детей.
— Ну, кто со мною?
- Я! я! И я! И я, Лотхен, и я!
— Ну, вались все кучей!
И она сгребла действительно смеющейся и визжавшей кучей всех желающих.
Санки тронулись. От неправильной тяжести свернули в сугроб, опрокинулись,
и все пассажиры рассыпались и покатились уже самостоятельно,
без санок, в разные стороны, теряя шапки, рукавички, мелькая ногами в теплых
пестрых чулках, крича от испуга и восторга. Сама Шарлотта долго не могла
встать от смеха. Наконец ее подняли общими усилиями, и она, отряхнувшись
от снега, легкой походкой в кругу детей отправилась к дому.
Калиостро, сняв шапку, спросил:
Как пройти к г-ну Медем?
Девушка остановилась в некотором изумленьи.
Вы к папе?
- Я к графу Медем, я не знаю, батюшка ли он вам.
- Да. Это мой отец. У меня еще есть дядя, тоже Медем... Я сейчас вас
проведу. Подождите, дети, не ходите за мною и поклонитесь господину.
- Не беспокойтесь, я сам дойду, вы мне только укажите вход. Я не хочу
мешать вашим развлечениям.
Девушка покраснела.
— Вы давно смотрите, как мы дурачимся?
- Довольно.
- Вы наверное подумали: какая глупая девушка, уже взрослая и возится
с ребятами. Я люблю детей.
- Это делает честь вашему доброму сердцу.
— Ах, Лотта такая добрая, такая добрая!
— Сестрица совсем как ангел!
— Тише, дети, тише!
- Это ваши братья и сестры? — спросил граф.
— Не все.
- Нет, все, ты всем сестрица, всем!
— Видите, как вас любят.
Шарлотта стояла, опершись рукою на голову самого маленького, и, улы"-
баясь, ответила:
— Вы их простите, сударь, они маленькие дикари и говорят без прикрас.
И еще простите, что случайно вам пришлось попасть в такое шумное общество.
— Мне случай дал возможность быть свидетелем очаровательной сцены.
— Влагодарю вас! — ответила девушка, приседая, потом, указав графу
подъезд и подождав несколько секунд, вдруг спросила вдогонку: , *,
- Вы не из Берлина, сударь? , /
—
...Поділитися у соцмережах
