Жанр: Стихи
Стихи и проза
...цованный красным
камнем. Там купались женщины, избегая выходить к морю. Кроме нарциссов,
гиацинтов, тюльпанов и лилий, в саду было множество роз, всевозможных
сортов и оттенков, от белых, как снег, до черных, как запекшаяся кровь;
я не видал нигде такого изобилия и пышности цветов, и часто, когда вечером
случалось подрезать тяжелые ветки, у меня кружилась голова от смешанного
и сладкого запаха. В клетках были развешаны пестрые и красивые птицы,
привезенные издалека, и на их пение слетались другие, бывшие на воле, и
чирикали не хуже заморских невольниц.
405
В саду было три открытых беседки и два павильона с комнатами: один из
них назывался
Слава Сеида
, другой же
Робкая лань розовых орешков
,
хотя там ни лани, ни орешков не было, а просто хозяин иногда приходил туда
играть в шахматы с пожилыми гостями. В кипарисовой роще стояла белая
колонна с чалмой, как ставят на мусульманских могилах, но никого похоронено
там не было, и фальшивый памятник лишь придавал приятную грусть
темной купе печальных дерев. У выходных ворот помещалась конурка сторожа,
в которую я иногда заходил отдохнуть.
Прошло уже довольно времени, и я не только понимал по-турецки, но
и сам мог слегка говорить с местными жителями. Впрочем, вступать в разговор
приходилось мне очень редко, так как кроме слуг и пискливого домоправителя
я никого не видал, а хозяин не вел продолжительных бесед со
мною.
Однажды, в особенно теплый вечер я заработался дольше, чем обыкновен
но, и в ожидании сна бродил по саду, думая о своей участи, прислушиваясь
к далекому лаю собак и глядя на розовую круглую луну,— как вдруг я услышал
легкий говор, сдержанный смех и быстрый топот проворных шагов.
Опустившись за куст, я увидел, как шесть женщин спешно спускались к пруду
в сопровождении огромного негра с бельмом. Они переговаривались и
смеялись, шутя по-девичьи, а их браслеты издавали легкий и дребезжащий
звон, ударяясь один о другой. Вскоре я услышал всплески воды и более громкий
смех, из чего заключил, что это — хозяйские жены, вздумавшие купаться,
не найдя прохлады в открытых помещениях гарема. Через некоторое время
они с тем же щебетанием проследовали мимо меня обратно. Я уже вышел
из-за куста, чтобы идти спать, как вдруг раздался легкий крик и затем женский
голос полушепотом заговорил:
Кто ты? кто ты? кто ты?
— Я — ваш садовник,— отвечал я.
Тогда она вышла из тени и сказала:
Никому не говори, что ты наг видел;
забудь об этом и найди туфлю, которую я потеряла у пруда
.
Мы пошли вместе искать пропажу, и я смотрел искоса на свою спутницу:
ей было лет двенадцать, она была худа и нескладна по-детски, и ее глаза
блестели при луне сквозь тонкое покрывало. Наклоняясь к росистой траве,
она уронила свою вуаль, но тотчас ее подняла и закрылась, взглянув на меня
без улыбки. Я успел заметить прямой нос, низко посаженные глаза и маленький
рот над небольшим подбородком. Она казалась серьезной и строгой, молча
ожидая, покуда я ползал по мокрой траве. Когда я подал ей туфлю, она дала
мне мелкую монету, спросив:
Ты один у нас садовник?
— Да, госпожа, больше у вас нет садовников,— отвечал я.
Она пристально на меня поглядела, надела туфлю и побежала в гору,
откуда ее звали вполголоса:
Фаризада, Фаризада!
— Иду,— отвечала она на ходу и, обернувшись, сделала мне прощальный
знак рукою.
Прошло несколько дней, и я уже стал забывать о ночной встрече, как
однажды в полдень, когда я отдыхал в сторожевой каморке, ко МНР вошел негр
с бельмом, неся на одной руке плетеную корзину, в другой — узел с какими-то
тканями. Показав белые зубы вместо приветствия, он заговорил'
Ты никогда
не был в хозяйских комнатах?
- Нет.
— Ты ведь садовник?
— Да, я занимаюсь господским садом.
Тогда, приблизясь ко мне и все время улыбаясь, он продолжал:
Тебя
ждет госпожа Фаризада; надевай скорее платье, что я принес, накройся покрывалом,
бери корзину и иди за мною
.
Ничего не понимая, я исполнил требование негра к большому, казалось,
его удовольствию, потому что он поминутно смеялся, хлопал ладонями себя
по коленкам и бедрам и что-то лопотал, приседая. В корзине лежали бусы,
браслеты и кольца ничтожной ценности.
Когда мы вошли в сени, негр сказал находящейся там женщине:
Позови,
мать, госпожу Фаризаду,— вот та добрая тетушка, которую госпожа хотела
видеть
. Старуха, ворча, удалилась и через минуту вернулась в сопровождении
Фаризады. Она была без покрывала и, введя нас в соседний небольшой
покой, удалила служанку.
Поглядывая на меня исподлобья, она сказала:
Как зовут тебя?
— Джон.
Она повторила несколько раз мое имя, будто прислушиваясь к своим
словам.
— Что ты принес в корзине,— бананы?
— Там бусы и кольца, госпожа.
Помолчав, я начал:
Вы меня звали!
Она подошла ко мне и, неловко обняв за шею, поцеловала в губы, поднявшись
на цыпочки. Потом стала говорить, как она меня полюбила с первого
раза, как ей скучно жить в гареме и принимать ласки толстого Сеида. Она
говорила очень быстро, прерываясь то смехом, то слезами, так что я понимал
только общий смысл ее слов. Кончив свою речь, она опустилась на низкий
диван и прижалась щекою к моему плечу, меж тем как негр, заслоняя окно,
стоял лицом к нам и весело скалил зубы. Будто что вспомнив, она вынула из
зеленых шальвар несколько пряников, угостила меня и негра и, захлопав в
ладоши, вскричала:
Сегодня у меня праздник: голубь моей печали, заноза
моего сердца пришел ко мне! Ты, Баабам, должен сыграть, чтобы я сплясала
для гостя
.
Слуга достал откуда-то инструмент с одною струною, по которой он неистово
заводил смычком, а Фаризада, не спуская с меня глаз, танцевала, неловко
заломив руки и поводя худыми плечами. Утомившись, она снова подсела ко
мне, говоря:
Теперь Джо будет говорить, а его милая слушать. Расскажи
мне о своей матери, родине, как ты живешь и не видаешь ли во сне своей
Фаризады?
Я удовлетворил, насколько мог, ее любопытство и занимал ее грустною
повестью о своей судьбе, пока раб не дал знать, что настала пора расстаться.
Целуя меня на прощание, девочка говорила:
Теперь я — твоя жена, понимаешь?
ты должен часто ходить ко мне, носить цветы и ягоды; только приходи
всегда в этом платье: так — безопаснее, и потом, ты в нем менее похож на
мужчин, которых я очень боюсь
. Баабам, проводив меня до сторожки, сказал:
Будут болтать, что к тебе ходит в гости дама, потому что ты, парень, в этом
наряде — совсем женщина и притом очень недурная
.
Хотя Фаризада и уверяла в невинности, что я — ее муж, однако я им не
стал, несмотря на то, что часто бывал в гареме и целые ночи просиживал
с нею в
Славе Сеида
. Детская нежность, игры, танцы, поцелуи, объятия,—
вот все, что позволяла себе по отношению ко мне дикая девочка; я же не добивался
большего, не будучи слишком увлечен и уважая в ней чужую
жену.
Жак, от которого не укрылось все это, советовал мне бежать с Фаризадой,
уверяя, что всегда можно найти рыбака, который бы согласился за хорошую
плату отвезти нас куда угодно. Выходя часто за провизией, хотя и в сопровождении
эконома, марселец нашел случай переговорить с одним лодочником,
насулив ему золотые горы, но сама Фаризада, сначала было с восторгом согла407
сившаяся на мое предложение, в следующую минуту наотрез отказалась ехать
с нами, хотя все было приготовлено Баабамом и Жаком к побегу. Она плакала,
топала ногами, кидалась на пол и говорила:
Куда я поеду? муж узнает и утопит
всех нас
, и другие слова, которые говорят женщины, не желающие менять
спокойную жизнь на полную опасностей неизвестность.
Хотя девочка и отказалась ехать, о наших планах узнал Сеид и прежде
всего посадил меня, Жака и негра в подвал. Мы не знали, что нас ожидает,
и тяготились этою неопределенностью, но больше всего меня томила мысль о
том, что сталось с Фаризадой. Оказалось, что выдал нас тот самый рыбак,
с которым мы сговаривались о побеге. Когда, наконец, нас привели к господину,
он сидел у павильона
робкой лани
, задумчивый, но не гневный.
Не взглянув на нас, он начал:
Собаки, сознаетесь ли вы в своем преступном
замысле?
— Мы не отпираемся,— отвечал я.
— Чего вы заслуживаете? — снова спросил Сеид.
— Смерти! — воскликнул негр, падая на колени.
После долгого молчания хозяин начал:
Да, вы заслуживаете смерти.
Но на что мне ваша жалкая жизнь? лучше я продам вас за хорошие деньги,
избавлю дом от заразы и город от чумы. Вы будете проданы в Стамбул,
вы, трое
.
Негр поцеловал руку хозяина, я же подошел и спросил тихо:
А что с госпожою
Фаризадой?
Турок нахмурился и задумчиво повторил:
Да, что с госпожой Фаризадой?
подумал бы об этом раньше, что с Фаризадой
,— затем, улыбнувшись
недоброю улыбкой, пихнул сидевшего у его ног мальчика с веером и направился
к дому.
Жак уверял, что маленькая Фаризада осталась жить в доме Сеида, что
ее только больно высекли и не стали никуда пускать. На следующее
утро мы были перепроданы знатному человеку в Стамбул, получив третьим
товарищем еще негра Баабама с бельмом на левом глазу.
Нас продали очень знатному молодому человеку, приближенному султана,
холостому, хотя и имевшему свой большой дом, но проводившему
большую часть времени во дворе. Он был богат, у него было много слуг,
лошадей, драгоценной посуды и платьев, но все хозяйство было запущено,
так как во всем доме не было ни одного пожилого человека и самым старшим
оказался негр Баабам. Когда хозяин оставался по вечерам дома, у него собирались
друзья, и это было пение, танцы, шутки, рассказы, сласти и фрукты,
флейты и арфы до самой зари. Он был султанским кафешенком, был высок,
строен, с орлиным носом и надменными глазами, лет ему было около
18-ти и звали его Алишар.
Хотя мы были невольниками, но имели достаточную свободу выходить
со двора и много незанятого времени, чем друг мой Жак несколько злоупотреблял.
Хозяин обращался просто и милостиво и нередко беседовал со
мною, когда встречал меня в саду за работой.
Так прошло месяца три.
Жак все бегал по ночам в греческие и армянские кварталы, по утрам
вставал сердитый, не раз переваривал и недожаривал кушанья и даже стал не
совсем чист на руку. Алишар не наказывал моего товарища, если не счи408
тать, что однажды он запустил ему в голову соусником, так как Жак положил
соли вместо сахара в сладкое блюдо. Вообще, с некоторых пор характер
нашего хозяина начал портиться: султанский любимец сделался задумчив,
раздражителен, часто сидел дома и не только не созывал гостей, но даже отказывал
тем, которые приходили сами. Челядь шепталась, что господину
грозит опала и, может быть, казнь. Мне было его очень жалко, и я старался
при встречах взглядами и словами выказывать ему сочувствие, преданность
и любовь. Но Алишар не замечал моих стараний и редко заговаривал
со мною.
Однажды на закате, когда я тащил на спине ветки яблонь, которые я
срезал, чтоб деревья не глохли,— меня окликнул хозяин, сказав:
Долго ты
работаешь сегодня, друг
.
— Да, сегодня много дела, господин,— отвечал я.
Помолчав, он спросил:
Ты любил когда-нибудь в своей жизни?
Смущенный неожиданностью вопроса, я медлил с ответом, меж тем как
Алишар, казалось, забыл про меня и спокойно проводил по дорожке сорванною
веткой, глядя в землю. Тогда я сказал:
По правде сказать, я никого не
любил, господин; на родине у меня остался друг, но я его давно не видал
.
Хозяин продолжал:
А что бы ты сделал, если бы тот, кого ты любил
больше жизни, больше белого света, наплевал бы на тебя, бросил, забыл,—
так что оправдались бы слова поэта:
Стали губ твоих гранаты злее зла!
Стрелы глаз твоих — пернаты — злее зла!
— Я бы убил того человека, или сам на себя наложил бы руки,—
отвечал я, не задумываясь. Алишар долгое время стоял безмолвен, наконец,
произнес: Ты говоришь как мужчина, друг мой
, и дал мне знак рукою, чтобы
я продолжал свой путь.
Ночью я услышал близ сторожки легкие шаги и лай собак, тотчас же
смолкший. Выглянув в дверное оконце, я при луне безошибочно узнал
хозяина, который поспешно шел по направлению к выходной калитке. Не
знаю, чем руководствуясь, я накинул платье и пошел вслед за Алишаром,
стараясь держаться в тени.
Отомкнув замок и выйдя на узкую улицу, султанский кафешенк пошел
из переулка в переулок, с площади на площадь, будто не руководимый
определенным намерением. Меня он не замечал, так как я все время был
вдали, скрываемый тенью домов.
Наконец, мы вышли к морю. Я остановился, не желая выступить на
пространство, освещенное луною, и смотрел из-за угла, что будет дальше.
Алишар, пошатываясь, подошел к лодке, отвязал ее, взмахнул медленно
веслами и стал удаляться от берега. Выждав, пока лодка отъехала на достаточное
расстояние, я быстро добежал до берега, ножом перерезал канат
другого челна и, стараясь не шуметь при гребле, стал подвигаться, не теряя
из виду господина и даже все приближаясь к нему. К моему удивлению,
первая лодка остановилась, хозяин, ясно видный при луне, поднял руки к небу,
громко вскричал и, скользнув вниз, с плеском скрылся в волнах. Не
подъезжая еще к самому месту, я бросился в воду и, быстро догнав вынырнувшего
юношу, ухватил его и, держа одной рукою, другою усиленно загреб
к лодке. С трудом вытащив лишившегося чувств хозяина, я закутал
его плащом и спещно устремил свой челн к берегу.
Очевидно, Алишар пробыл в воде не очень долго, потому что еще не доезжая
до суши, он открыл глаза и слабо простонал. Положив юношу на
песок, я долго растирал его, чтобы вернуть окончательно ему сознание.
Наконец, он прошептал: Кто это? Зачем опять вызвали меня к жизни?
Через некоторое время он поднялся с моею помощью и, опираясь на мою
руку, медленно направился к дому.
Никто, казалось, не заметил нашего отсутствия, и мы, никого не будя,
тихо прошли в комнату господина, где я его переодел в сухое платье,
натер вином и покрыл теплым мехом. Юноша за все время не проронил ни
слова, только, когда я собрался уходить, он обвил мою шею руками и сказал:
Я этого не забуду, друг мой
.
Я был уверен, что только легкая простуда может быть последствием
ночного путешествия, и не имел никаких опасений, когда узнал, что наш
хозяин вызван султаном на следующее утро.
О печальном случае я никому не сказал, но был рассеян и с нетерпением
ждал возвращения Алишара, который очень долго задержался во дворце.
Но раньше еще, чем вернуться молодому господину, к нашим воротам
привели трех белоснежных коней в полной серебряной сбруе и шесть черных
рабов несли кедровые ящики за золоченые ручки. Это были подарки султана,
помирившегося со своим кафешенком.
Лицо Алишара, ехавшего в пышной одежде на черной кобыле, почти
скрытой иод золотым чепраком, сияло, как луна в полнолунье, а надменные
глаза глядели еще надменнее, чем прежде.
Я от души поздравил юношу с возвращенным благополучием; ночное
приключение казалось мне сном, но хозяин, очевидно, не забыл вчерашней
про!улки, потому что, подозвав меня и поцеловав при всех, он сказал громко:
Помни, что я — твой должник
.
Через несколько дней к нам должны были собраться друзья и родственники
Алишара, чтобы праздновать его возвращение к блестящей судьбе.
Мы с Жаком решили сделать какой-нибудь неожиданный подарок господину,
насколько давали нам возможность наши силы и скромное положение.
А именно: я задумал устроить грядку тюльпанов так, чтобы цветы ее составляли
начертание начальной буквы имени Алишара, а Жак хотел изготовить,
с помощью главного повара, бывшего с ним в дружбе, какой-то диковинный
пирог. Нам оставался только вечер и ночь, чтобы привести в исполнение
свои замыслы, так что мы не ложились спать, все время работая: я — рассаживая
с фонарем пестрые цветы по только что вскопанной грядке, Жак в
белой куртке хлопоча у пылающей печки,— и далеко по двору и по саду разносился
запах сладких пряностей.
Когда Алишар с гостями вышел на плоскую крышу, он остановился в
изумлении и восторге: там, где вчера был простой зеленый луг, теперь
виднелась пестрая нежная буква, каждый завиток которой был разного цвета
и ласкал глаза своею прелестью.
Призвав меня наверх, господин поцеловался со мною, снял перстень с
пальца и, давая его, сказал:
После пира ты узнаешь мою благодарность
.
Вечером Жак надел голубые шальвары, желтую куртку, голубой с белым
тюрбан, тщательно вымылся и, взяв в руки золоченую палочку, пошел к
дому в сопровождении шести поварят, высоко державших блюдо с пестрым
павлином. Когда птица из тонкого позолоченного теста была поставлена
перед Алишаром, Жак, после обычных приветствий, ударил по ней палочкой,
и хрупкие осколки обнаружили внутри диковинной дичи чудно построенный
из марципанов дом, точно изображавший жилище нашего господина. Окна
из розовых леденцов блестели при свечах, а два ручья зеленого и алого
сиропа сбегали непрерывно, сливаясь в слоеном бассейне. Жак отворил главную
дверь, откуда вылетела уже живая на этот раз птица, неся в клюве
большое сверкающее яйцо на зеленой ленте; поднявшись над сладким дворцом,
она уронила свою ношу, и рухнувший миндальный купол выпустил двадцать
канареек, по числу гостей, каждая с круглым яичком в клюве на
розовых и желтых ленточках. Будто танцуя какой-то сложный танец, или
как солдаты при разводе, розовые полетели к сидящим налево, желтые —
направо, и, сложив перед каждым из обедающих по пирожку в виде
круглого цветка, что прежде приняли мы за яички,— вспорхнули на приготовленный
над столом обруч и там согласно запели.
Хозяин и гости несколько минут молчали, словно околдованные, наконец,
господин вскричал:
Отпускаю, отпускаю на волю! Вы не рабы мне
больше, а товарищи. Дайте им лучшее из моих платьев, и пусть садятся
трапезовать и веселиться с нами!
Мы поцеловали руку Алишару, переоделись в дорогие одежды и праздновали
всю ночь снова засиявшую звезду султанского кафешенка, но на
следующее утро, переговорив между собою, мы попросили господина позволения
остаться при нем, чтобы, будучи уже свободными, продолжать
свои прежние занятия по доброй воле. Хозяин был, по-видимому, тронут
нашей привязанностью и щедро одарил нас. Я нашел случай послать письмо
в Портсмут, а мой товарищ, научившись стряпне, пек пирожки, которые
я носил в город на продажу в свободное время.
Я не был слишком огорчен, долго не получая ответа от мистера Фая,
так как действительно привык к господину, притом же в это время случилось
одно событие, приковавшее меня крепко к Стамбулу и толкнувшее
меня впоследствии к дальнейшим скитаньям.
Однажды, когда я стоял со своим лотком на перекрестке двух узких
улиц, я увидел, как вдруг вся толпа хлынула в боковой переулок, будто
] стремясь к какому-то диковинному зрелищу. Мальчишки кричали, убегая
(за угол, женщины, забрав грудных младенцев, спешили туда же, купцы вы\шлп
на порог своих лавок и погонщики тщетно били ревущих ослов. Из
переулка же доносилось щелканье бичом и крики:
Дорогу, дорогу!
Меня
! прижали к стене, и я не мог двинуться ни взад, ни вперед, пока
|,людской поток снова не вернулся к месту, где я стоял.
Все бежали за белой лошадью в зеленом чапраке, на которой сидела жен[щина
в турецкой одежде, но с незакрытым лицом. Рыжие волосы, запле|тенные
в мелкие косички, спускались из-под оранжевого тюрбана с павлинь!им
пером, губы были плотно сжаты, лицо — без кровинки, рука крепко
[сжимала поводья, а узкие сафирные глаза глядели прямо, будто не замечая
[шумной толпы. Лошадь медленно ступала, высоко подымая ноги, а четыре
|негра впереди расчищали путь, щелкая красными бичами и крича:
Дорогу,
|дорогу!
Женщина сидела неподвижно, будто истукан, даже широкий плащ, скры|вавший
ее плечи, густо-синий с желтыми разводами, не шевелился.
В общей суматохе меня сильно толкнули, так что я упал на свой лоток,
|заботясь только, чтобы самому не быть раздавленным, как мои пирожки.
Шогда я поднялся, потирая бока, на улице уже никого не было, и только издали
|раздавались крики и щелканье бича.
В находившейся неподалеку знакомой лавке я узнал, что эта дама — же|на
богатого греческого банкира, ссужавшего нередко султана большими
суммами. Там же я спросил, где живет прекрасная гречанка и как
зовут.
Конечно, первой моей заботой было отыскать ее дом, что удалось
не сразу и не без труда. Это жилище было окружено со всех сторон вые
кою каменною стеною, из-за которой выступали ветви густых дерев, так
не было видно ни окон, ни дверей дома, расположенного внутри. Обой^
вокруг стен с одной улицы и с другой (дом стоял на углу), я мог замети
только заколоченные наглухо ворота и небольшую калитку, тоже закрыт
накрепко.
И с тех пор каждый раз, что я выходил в город, я попадал в
глухую улицу, где никто не мог купить моих пирожков, но никогда не встр
чал греческой госпожи. Не встречал я ее и на других улицах Стамбул
Свои чувства и действия я тщательно скрывал от Жака и от Алишара,
торый относился ко мне с истинной дружественностью. Ходя усердно кажр
день около знакомого ограждения, я заметил в одном углу карниз посред
стены, над которым свешивалась толстая дубовая ветка. Это навело меня
мысль проникнуть в замкнутый сад этим путем, что не трудно было привес?
в исполнение. Встав на карниз, я ухватился за ветку и поднялся на
ную ограду, откуда спустился по стволу на траву. Сад был не так густ и вели
как казался снаружи, но около стены было темно, сыро и журчал где
невидный ручей; в отдалении, на солнечной лужайке, виднелось уже крыльд
какого-то здания.
Осторожно подползя по густой траве к расписному окну жилища, я пр"
таился, услышав звуки гитары. Окно распахнулось, и женский голос запе
слова песни были турецкими, так что я понял их смысл, хотя, признать
его там было не много. Насколько я помню, приблизительно было в тако
роде:
Солнце зашло — милый пришел,
Солнце взошло — милый ушел.
Солнце взойдет — милый уйдет,
Солнце зайдет — милый придет.
Небо бледнеет — сердца бьются,
Небо алеет — слезы льются.
Небо заалеет — слезы польются,
Небо побледнеет — сердца забьются.
Когда песня смолкла, я поднялся на цыпочки и взглянул в поко
который оказался пустым. Я перелез через подоконник и очутился в комнат
поразившей меня Своей обстановкой. Вдоль стен стояли высокие сундук
покрытые коврами, высокая конторка помещалась у окна, а в углу висе!
несколько изображений святых, потемневших от древности, с большой зе
ной лампадой перед ними. Несмотря на полдень, в доме было темно и прохла|
но, пахло кипарисовым деревом, ладаном — и почему-то анисом.
Я просидел не двигаясь часа три, как вдруг ковер, закрывавший две})
в соседнюю комнату, распахнулся, и я увидел гречанку; она открыла длиннь
ларь и начала перебирать какие-то ткани, не замечая меня, но мой невольм
вздох и скрип сундука, на котором я пошевелился,— привлек ее вниманй
Быстро захлопнув крышку ларя, она вскочила, уронив с колен вынут
материи. Прижав руку к сердцу, женщина долго молчала, наконец произнв
ла:
Кто ты? зачем ты здесь? ты — вор? пошел вон
.
Я подошел к ней и хотел взять ее за руку, но гречанка, отступи*
прошептала:
Не трогай меня, а то я закричу! Чего тебе нужно?
Тогда я объяснил ей все: как я ее увидел в первый раз, не мог найти
покоя, пока не достиг того, чтобы говорить с нею, видеть ее. Прищурив
сафирные глаза, зеленоватые от света лампады, дама промолчала, потом тихо
спросила:
Ты — садовник, что живет у султанского кафешенка?
— Да, это именно — я,— ответил я, несколько удивленный.
— Ты очень самонадеян, юноша, как я посмотрю,— продолжала она,
не то ласково, не то презрительно усмехаясь. У нее был ясный и сухой
голос, более похожий на гобой, чем на звук человеческой речи. Я подумал,
что она намекает на мое рабство, и рассказал ей, кто я и кто мои родители.
Она подняла брови и медленно процедила:
Может быть, я тебе и
верю
.
В это время в комнату вбежала маленькая собачка и залаяла на меня;
| гречанка взяла ее на руки, лаская, и спокойно заметила, взглянув в окно:
I
Вот идет мой муж. Тебе от меня больше ничего не нужно? Если Андрей
застанет тебя здесь, он убьет нас обоих без разговоров
. Собачонка все
\ лаяла и ворчала, так что госпожа выбросила ее за окно в сад и, подойдя ко
мне, сама взяла меня за руку и тихо сказала:
Спрячься в сундук, я закрою
его не плотно и наброшу легкую шаль вместо ковра, чтобы ты не задохся
Потом я тебя выпущу, когда настанет время. Сам не смей выходить. Мне
нужно тебе сказать кое-что
.
Едва успел я залезть в большой сундук по совету дамы, как вошли Андрей
и собачка, тотчас принявшаяся лаять, обнюхивая все углы.
— Что с нею? — спросил грек.
— Я не знаю, жара ее беспокоит; собака мне надоела,— ответила госпожа.
— Вот как? — произнес муж и заговорил по-гречески.
Долго они говорили, будто ссорясь, наконец Стефания (так грек назвал
жену) заплакала и ушла, а муж стал к конторке, зажег свечку в медном
шандале и принялся писать, кашляя и кряхтя. У меня заболели все
члены от лежания в согнутом положении и я боялся заснуть, чтобы не выдать
себя храпом и не проспать прихода гречанки. Наконец, старик задул свечу и,
вероятно, стал молиться, так как до меня долго доносилось какое-то бормотание
и шорох из того угла, где висела лампада. Потом все смолкло и начали
пищать крысы: у меня было сильное искушение вылезти, не дожидаясь госпожи
Стефании, и отправиться домой, но слово, данное женщине, удержало
меня от этого шага. Не знаю, сколько времени я пролежал
...Поділитися у соцмережах
