Жанр: Стихи
Стихи и проза
...жет, что все одно, а большая есть разница. В чем, спрашивается?
- Не могу знать, - отозвался Сергей, смотря во все глаза.
- В воображении. Первое, - говорил Прохор Никитич, будто отыскивая не только
слова, но и мысли, - первое: женатый с одной дело имеет - раз; другое, что живут
они тихо, мирно, привыкли друг к другу и муж жену любит все равно как кашу есть
или приказчиков ругает, а у тех все глупости на уме, все хи-хи да ха-ха, ни
постоянства, ни степенности; оттого одно - закон, другое - блуд. Не в деянии
грех, а в прилоге, как прилагается дело-то к чему.
- Позвольте, ведь бывает, что и муж жену с сердечным трепетом обожает, а другой
и к любовнице так привык, что все равно ему, - ее целовать, комара ли раздавить:
как же тогда разбирать, где закон, а где блуд?
- Без любви такое делать - скверность одна, - отозвалась вдруг Марья
Дмитриевна.
- Вот ты говоришь:
скверность
, а мало слова знать, надо их силу понимать. Что
сказано:
скверна
- идоложертвенное, - вот что; зайцев, примерно, есть -
скверна, а то блуд.
- Да что ты все
блуд
да
блуд
! Подумаешь, какой разговор при мальчиках завел!
- прикрикнула Арина Дмитриевна.
- Ну, что ж такое, они и сами понимать могут. Так ли, Иван Петрович? - обратился
старик Сорокин к Ване.
- Что это? - встрепенулся тот.
- Как вы насчет всего этого полагаете?
- Да, знаете ли, очень трудно судить о чужих делах.
- Вот правду, Ванечка, сказали, - обрадовалась Арина Дмит122
риевна, - и никогда не судите; это и сказано:
Не судите, да не
имы будете
.
- Ну, другие не судят, да судимы бывают, - проговорил Сороете,
други кин, вылезая из-за стола
На пристани и на мостках оставались лишь торговки с булками, воблой, малиной и
солеными огурцами; причалыцики в цветных рубахах стояли, опершись на перила, и
плевали в воду, и Арина Дмитриевна, проводив старика Сорокина на пароход,
усаживалась на широкую линейку рядом с Марьей Дмитриевной.
- Как это ты, Машенька, лепешки-то забыла? Прохор Никитич так любят чай с ними
кушать.
- Да ведь на самом на виду и положила-то их, а потом и не к
чему.
- Хоть бы ты, Парфен, напомнил.
- Да ведь мне-то что же? Если бы где на воле забыли, я бы, конечно, скричал, а
то я и в горницы не ходил, - оправдывался
старик работник.
- Иван Петрович, Саша! куда же вы?! - позвала Арина Дмитриевна молодых людей,
начавших уже подыматься в гору.
- Мы, маменька, пешком пройдемся, еще раньше вас придем
тропкой-то.
- Ну, идите, идите, ноги молодые. А то проехались бы, Иван
Петрович? - уговаривала она Ваню.
- Нет, ничего, мы пешком, благодарю вас, - кричал тот с
полугоры.
- Вон - любимовский прибежал, - заметил Саша, снимая фуражку и оборачиваясь
слегка вспотевшим, раскрасневшимся лицом к ветру.
- Прохор Никитич надолго уехал?
- Нет, дольше Петрова дня не пробудет на Унже, там дела немного, только
посмотреть.
- А вы, Саша, разве никогда с отцом не ездите?
- А я и всегда с ним езжу, это вот только что вы у нас гостите,
так я не поехал.
- Что же вы не поехали? Зачем из-за меня стесняться?
123
Михаил Кузмин
Крылья
Саша снова нахлобучил фуражку на разлетевшиеся во все стороны черные волосы и,
улыбнувшись, заметил:
- Никакого стесненья тут, Ванечка, нет, а я так рад очень с вами остаться.
Конечно, если б с мамашей да тетенькой с одними, я бы соскучал, а так я очень
рад. - Помолчав, он продолжал, как бы в раздумьи: - Ведь вот бываешь на Унже, на
Ветлуге, на Москве и ничего-то ты не видишь, окромя своего дела, все равно как
слепой. Везде только лес, да об лесе, да про лес; сколько стоит, да сколько
провоз, да сколько выйдет досок да бревен - вот и все. Тятенька уж так и устроен
и меня так же образует. И куда бы мы ни приехали - сейчас по лесникам да по
трактирам, и везде все одно и то же, один разговор. Скучно ведь это, знаете ли.
Вроде как, скажем, был бы строитель и строил бы он одни только церкви, и не все
церкви, а только карнизы у церквей; и объехал бы он весь мир и везде смотрел бы
только церковные карнизы, не видя ни разных людей, ни как они живут, как думают,
молятся, любят, ни деревьев, ни цветов тех мест - ничего бы он не видел, кроме
своих карнизов. Человек должен быть как река или зеркало - что в нем отразится,
то и принимать; тогда, как в Волге, будут в нем и солнышко, и тучи, и леса, и
горы высокие, и города с церквами - ко всему ровно должно быть, тогда все и
соединишь в себе. А кого одно что-нибудь зацепит, то того и съест, а пуще всего
корысть или вот божественное еще.
- То есть как это божественное?
- Ну, церковное, что ли. Кто о нем все думает и читает, трудно тому что другое
понять.
- Да как же есть и архиреи, светского не чуждающиеся, из ваших даже, например
владыка Иннокентий.
- Конечно, есть, и, знаете ли, по-моему, очень плохо делают: нельзя быть хорошим
архиреем, хорошим офицером, хорошим купцом, понимая все одинаково; потому я вам,
Ваня, от души и завидую, что никого из вас одного не готовят, а все вы знаете и
все понимаете, не то что я, например, а одних мы с вами годочков.
- Ну, где же я все знаю, ничему у нас в гимназии не учат!
- Все же, ничего не зная, лучше, чем зная только одно, что можно все понимать.
Внизу глухо застучали колеса дрожек и где-то на воде далеко раздавались громкая
ругань и всплески весел.
- Долго наших нет.
- Должно, к Логинову заехали, - заметил Саша, садясь рядом
со Смуровым на траву.
- А разве мы с вами ровесники? - спросил тот, глядя за Волгу,
1де по лугам бежали тени от тучек.
- Как же, почти в одном месяце родились, я спрашивал у Лариона
Дмитриевича.
- Вы хорошо, Саша, знаете Лариона Дмитриевича?
- Не так чтобы очень; недавно ведь мы познакомились-то; да и они не такой
человек будут, чтобы с первого раза узнать.
- Вы слышали, какая у них история вышла?
- Слышал, я еще в Питере тогда был; только я думаю, что все это - неправда.
- Что - неправда?
- Что эта барышня не сама убилась. Я видел их, как-то Ларион Дмитриевич
показывал мне их в саду: такая чудная. Я тогда же Лариону Дмитриевичу сказал:
Помяните мое слово, нехорошо эта барышня кончит
. Такая какая-то блаженная.
- Да, но ведь и не стреляя можно быть причиной самоубийства.
- Нет, Ванечка, если кто на что его не касающееся обидится да убьется, тут никто
не причинен.
- А за то, из-за чего застрелилась Ида Павловна, вы вините
Штрупа?
- А из-за чего она застрелилась?
- Я думаю, вы сами знаете.
- Из-за Федора.
- Мне кажется, - смутившись, ответил Ваня.
Сорокин долго не отвечал, и когда Ваня поднял глаза, он увидел, что тот
совершенно равнодушно, даже несколько сердито смотрит на дорогу, откуда
поднимались дрожки с Парфеном.
- Что же, Саша, вы не отвечаете?
Тот было посмотрел на Ваню и сказал сердито и просто:
- Федор - простой парень, мужик, что из-за него стреляться? Тогда, пожалуй,
Лариону Дмитриевичу не пришлось бы брать ни кучера к лошадям, ни швейцара к
дверям и не ходить к доктору, когда зубы болят. Чтобы не было Федора, нужно
бы...
- А вы нас дожидаетесь? - закричала Арина Дмитриевна, сле124
Михаил Кузмин
К р Ы Л Ь 1
зая с дрожек, меж тем как Парфен и Марья Дмитриевна забирали кульки и мешочки и
черная дворовая собака с лаем вертелась вокруг.
На Петров день собирались съездить в скит верстах в сорока за Волгой, чтобы
отстоять обедню с попом на такой большой праздник и повидаться с Анной
Никано'ровной, дальней родственницей Сорокиных, жившей ъ пчельнике у скита; в
Черемшаны, где жили дочери Прохора Никитича, отложили ехать до Ильина дня, чтобы
прогостить до конца ярмарки, куда собирался съездить и Ваня. В сентябре думали
съехаться, - женщины из Черемшан, мужчины - из Нижнего, а Ваня в конце август,
прямо, не заезжая сюда, в Петербург. Дня за четыре до отъезда, почти уложившись
в дорогу, все сидели за вечерним чаем, рассуждая в десятый раз, кто куда и на
сколько времени поедет, как с вечерней почтой принесли два письма Ване, не
получавшему, с самого приезда ни одного. Одно было от Анны Николаевны, где она
просила присмотреть в Василе небольшую дачу рублей за 60, так как в конце концов
Ната так раскисла, что не может жить на даче под Петербургом, Кока уехал
развлекать свое горе в Нотенталь, около Ганге, а Алексей Васильевич, дядя Костя
и Боба просто-напросто останутся в городе. Другое было от самого Коки, где среди
фраз о том, как он грустит
о смерти этой идеальной девушки, погубленной тем
негодяем
, - он сообщал, что курзал под боком, барышень масса, что он целыми
днями катается на велосипеде и пр. и пр.
Зачем он мне пишет все это? - думал Ваня, прочитав письмо. - Неужели ему не к
кому адресоваться, кроме меня?
- Вот тетя с сестрой просят присмотреть дачу, хотят сюда приехать.
- Так что же, вот у Германихи, кажется, не занята, хотели астраханцы приехать,
да что-то не едут; и вам бы не далеко было.
- Вы спросите, пожалуйста, Арина Дмитриевна, не отдаст ди она за 60 рублей, и
вообще, как там все.
- И за 50 отдаст, вы не беспокойтесь, я все устрою.
Удалившись в свою комнату, Ваня долго сидел у окна, не зажигая свечей, и
Петербург, Казанские, Штруп, его квартира и почему-то, особенно, Федор, как он
видел его в последний раз в красной шелковой рубахе без пояса, с улыбкой на
покрасневшем, но не
привыкшем к румянцу лице, с графином в руке - вспомнились ему; зажегши свечу, он
вынул томик Шекспира, где было
Ромео и Джульетта
, и попробовал читать; словаря
не было, и без Штрупа он понимал через пятое в десятое, но какой-то поток
красоты и жизни вдруг охватил его, как никогда прежде, будто что-то родное,
давно не виданное, полузабытое, воскресло и обняло горячими руками. В дверь
тихонько постучались.
- Кто там?
- Я, можно войти?
- Пожалуйста.
- Простите, помешала я вам, - говорила вошедшая Марья Дмитриевна, - вот
лестовку вам принесла, в свою сумочку уложите.
- А, хорошо.
- Что это вы прочитывали? - медлила уходить Марья Дмитриевна, - думала, не
- Нет, это так, пьеса одна, английская.
- Так, а я думала, не пролог ли, слов-то не слышно, а чуть что читаете с
ударением.
- Разве я вслух читал? - удивился Ваня.
- А то как же?.. Так я лестовочку на этажерку положу... Спокойной ночи.
- Спокойной ночи.
И Марья Дмитриевна, поправив лампаду, бесшумно удалилась, тихо, но плотно закрыв
двери. Ваня с удивлением, как пробужен-ный, посмотрел на образа в киоте,
лампаду, кованый сундук в углу, сделанную постель, крепкий стол у окна с белой
занавесью, за которой был виден сад и звездное небо, - и, закрыв книгу, задул
свечу.
- Вот незабудок-то на болоте, - восклицала ежеминутно Марья Дмитриевна, покуда
ехали вдоль болотной луговины, сплошь заросшей голубыми цветами и высокой
водяной травой, на которой сидели, почти с незаметным трепетом блестящих крыльев
и всего зеленоватого тельца, коромыслы. Отставши с Ваней от первой брички, где
ехали Арина Дмитриевна с Сашей, она то с ходила с тележки и шла по дорожке вдоль
болота и леса, то снова садилась, то собирала
Михаил Кузмин
цветы, то что-то напевала и все время говорила с Ваней будто сама с собой, как
бы опьяненная лесом и солнцем, голубым небом и голубыми цветами. И Ваня почти со
снисходительным участием смотрел на сиявшее и помолодевшее, как у подростка,
лицо этой тридцатилетней женщины.
- В Москве у нас чудный сад был, в Замоскворечьи мы жили: яблони, сирень росла,
а в углу ключ был и куст черносмородинный; летом никуда мы не ездили, так я,
бывало, целый день в саду; в саду и варенье варила... Люблю я вот, Ванечка,
босою ходить по горячей земле или купаться в речке; сквозь воду тело свое
видишь, золотые зайчики от воды по нем бегают, а как окунешься, да глаза там
откроешь, так все зелено, зелено, и видишь, как рыбки пробегают, и ляжешь потом
на горячем песке сушиться, ветерок продувает, славно! И лучше, как одна лежишь,
никого подружек нет. И это неправда, что старухи говорят, будто тело - грех,
цветы, красота - грех, мыться - грех. Разве не Господь все это создал: и воду, и
деревья, и тело? Грех - воле Господней противиться: когда, например, кто к чему
отмечен, рвется к чему - не позволять этого - вот грех! И как торопиться нужно,
Ваня, и сказать нельзя! Как хорошая хозяйка запасает вовремя и капусту, и
огурцы, зная, что потом не достанешь, так и нам, Ваня, и наглядеться, и
налюбиться, и надышаться надо вовремя! Долог ли наш век? А молодость и еще
кратче, и минута, что проходит, никогда не вернется, и вечно помнить бы это
нужно; тогда вдвое бы слаще все было, как младенцу, только что глаза открывшему,
или умирающему.
Вдали слышались голоса Арины Дмитриевны и Саши; сзади стучала по гати телега
Парфена, жужжали мухи, пахло травой, болотом и цветами; было жарко, и Марья
Дмитриевна, в вечернем платье и белом платке вроспуск, побледневшая от усталости
и жары, с сияющими темными глазами, сидела, слегка сгорбившись, на тележке рядом
с Ваней, разбирая сорванные цветы.
- Все равно мне, что я сама про себя думаю, что с вами, Ванечка, говорю, потому
душа у вас младенческая.
При повороте открылась обширная поляна и на ней куча домов входами внутрь;
многие походили на сараи без окон или с окнами только в верхнем жилье, без
видимой улицы, кучей, посеревшие от
Крылья
времени. Людей не было видно и только навстречу пылившей бричке с Ариной
Дмитриевной и Сашей несся лай собак из скита.
После обедни Сорокины и Ваня отправились к старцу Леонтию, жившему на пчельнике
в полуверсте от скита. Проходя торопливо через тенистый перелесок на небольшую
поляну, где, среди высокой травы с цветами, была слышна струя невидимого ручья в
деревянном желобе, Арина Дмитриевна сообщала Ване о старце Леонтии:
- Из великороссийской перешел ведь он в истинную-то церковь, давно уж, будет
тому лет 30, а и тогда уж не молод был. А крепкий старик, ревнитель; четыре раза
под судом был, два года в Суздале отсидел; постник страшный, а уж молиться как
сердит - что заведенное колесо! И все он провидит... Вы уж, Ванечка, не говорите
прямо, что вы православный, может, ему не понравится.
- А может, от меня еще лучше наставлять начнет?
- Нет, уж лучше не говорите...
- Да хорошо, хорошо, - рассеянно говорил Ваня, с любопытством смотря на
низенькую избушку, розовые мальвы вокруг и на завалинке, в белой рубашке, синих
портах и небольшой скуфейке на голове, седого старика с длинной узкой бородой и
живыми веселыми глазами.
- Как пришел он, поп-то, ко мне наверх, сейчас к столу, и ну Евангелие
ворошить.
Счастье, - говорит, - твое, что с выходом, а то бы я отобрал, а
картинки и которые рукописи отберу беспременно
, портреты у меня висели Семена
Денисова, Петра Филиппова и другие кое-какие на стене. А я еще не старый был,
здоровый, и говорю:
Это еще тебе, батька, как бы я позволил отобрать-то
.
Дьякон совсем пьян был, все охал, а говорит:
Прекрати, отец
. Поп повалил меня
на кровать и хочет из блюдечка чаем поливать - крестить, значит, но я усилился,
он и слез:
До свиданья, - говорит, - я еще с тобой побеседую
, - а как я пошел
их провожать, он возьми меня да с горки и пихни.
И старик заученным тоном повествовал, как он был у некра-совцев в Турции, как
его хотели убить, как судили, как он сидел в Суздале, как его везде спасал крест
с мощами, и он вынес из избы, низко наклоняясь в дверях, полый крест, где по
медной оправе было
5. Зак. 3555
Эрос
Михаил Кузмин
вычеканено:
Мощи св. Петра, митрополита Московского, чудотворца, св.
благоверной княгини Февронии Муромской, св. пророка Ионы, св. благоверного
царевича Дмитрия, преподобной матери нашей Марии Египтяныни
.
Внутри, через окна, были видны иконы по полкам, красноватый огонь лампадок и
свечей, книги на окнах и столе, голая скамейка с поленом в изголовье. И старец
Леонтий, нараспев, смотря некстати веселыми глазами на Ваню, говорил:
- Крепко, сынок, стой в вере правой, ибо что есть выше правой веры? Она все
грехи покрывает и в домы вечного света водворяет. Вечный же свет Господа нашего
Исуса паче всего любить надлежит. Что есть вечно, что есть нетленно, как рай
пресветлый, души спасенье? Цветок ли пленяет тебя - завтра увядает, человека ли
полюбишь - завтра умирает: впадут, потухнут очи ясные, пожелтеют щеки румяные,
волос, зубов лишишься ты, и весь ты - червей добыча. Трупы ходячие - вот люди на
свете сем.
- Теперь легче будет, позволят церкви строить, служить открыто, - старался Ваня
отвлечь старика.
- Не гонись за тем, что легко, а к тому, что трудно, стремись! От легкости,
свободы да богатства народы гибнут, а в тяжких страданьях веру свою спасают.
Хитер враг человеческий, тайны козни его - всякую милость испытывать надо,
откуда идет она.
- Откуда такая озлобленность? - проговорил Ваня, уходя с пчельника.
- И еще: разве люди виноваты, что они умирают? - соглашалась Марья Дмитриевна, -
а я так еще больше полюбила бы то, что завтра осуждено на гибель.
- Любить-то все можно, да ничему одному сердца не отдавать, чтобы не быть
съеденным, - заметил Саша, все время молчавший.
- Вот еще филозоф объявился, - пренебрежительно заметила тетка.
- Что же, разве я без головы?
- И как это он не узнал, что вы церковный? А может, провидел он, голубчик, что
вы к истинной вере придете? - рассуждала Арина Дмитриевна, умильно глядя на
Ваню.
Крылья
В комнате, освещенной одной лампадкой, было почто совсем темно; в окно было
видно густо-красное, желтевшее кверху небо заката и черный бор на нем за
поляной, и Саша Сорокин, темнея у красневшего вечернего окна, продолжал
говорить:
- Трудно это совместить. Как один из наших говорил:
Как после театра ты канон
Исусу читать будешь? Легче человека убивши
. И точно: убить, украсть,
прелюбодействовать при всякой вере можно, а понимать
Фауста
и убежденно по
лестовке молиться - немыслимо, или уж это Бог знает что, черта дразнить. И ведь
если человек греха не делает и правила исполняет, а в их надобность и
спасительность не верит, так это хуже, чем не исполнять, да верить. А как
верить, когда не верится?. Как не знать, что знаешь, не помнить того, что
помнишь? И тут нельзя судить: это мудро, это я буду исполнять, а то - пустяки,
необязательно: кто тебя поставил судить так? Покуда церковью не отменены, все
правила должны исполняться, и должны мы чуждаться светских искусств, не лечиться
у докторов-иноверцев, все посты соблюдать. Старое православие только старики
лесные могут держать, а зачем я буду зваться тем, чем не состою и состоять чем
нужным не считаю? А как я могу думать, что только наша кучка спасется, а весь
мир во грехе лежит? А, не думая этого, как я могу старообрядцем считаться? Так
же и всякую другую веру и жизнь, все чужие уничижающие принять жестоко, а все
зараз понимая, правоверным ни в какой быть не можешь.
Голос Саши стих и снова раздался, так как Ваня, лежа на кровати, ничего не
отвечал из темноты.
- Вот вам со стороны, может быть, понятней и видней, чем нам самим, наша жизнь,
вера, обряды, и люди наши вами поняты могут быть, а вы ими - нет; или только
одна ваша часть, не главнейшая, поймется тятенькой или стариками нашими, и
всегда вы были чужанин, внешний. Ничего тут не поделаешь. Я вас самих, Ванечка,
как бы ни любил, ни.уважал, а чувствую, что есть в нас, что меня давит и
смущает. И отцы наши, и деды наши по-разному жили, думали, знали, и нам самим не
сравняться еще с вами, - в чем-нибудь разница да скажется, и одно желание тут
ничего не сделает.
Снова умолк Сашин голос, и долго было слышно только совсем далекое пение из
открытых дверей молельны.
Михаил Кузмин
- А как же Марья Дмитриевна?
- Что Марья Дмитриевна?
- Как она думает, уживается?
- Кто ее знает как; богомольна и о муже скучает.
- Давно ее муж умер?
- Давно, уж лет восемь, я еще совсем мальчишкой был.
- Славная она у вас.
- Ничего, больших-то понятнее тоже не очень и у нее много, - проговорил Саша,
закрывая окно.
К воротам еще подъехала тележка с гостями; Арина Дмитриевна, почти не садившаяся
за стол, побежала навстречу, и с крыльца были слышны приветственные возгласы и
поцелуи. В зале, где обедало человек десять мужчин, было шумно и жарко, взятая в
подмогу Маланье босоногая Фроська поминутно бегала в погреб с большим стеклянным
кувшином и назад, неся его наполненным холодным пенящимся квасом. В комнате, где
обедали женщины, сидела Марья Дмитриевна за хозяйку, которая бегала от стола к
столу, угощая, в кухню и навстречу все подъезжавшим новым гостям; Анна
Николаевна с Натой и штук пять гостей, отиравших поте лица уже мокрыми насквозь
платками, меж тем как кушанья подавались все еще и еще, пилась мадера и наливка,
и мухи лезли в грязные стаканы и кучами сидели по выбеленным стенам и скатерти в
крошках. Мужчины поснимали пиджаки и в жилетах, поверх цветных рубашек, красные
и осовевшие, громко смеялись, говоря и икая. Солнце сквозь раскрытую дверь
блестело через стеклянную горку на ярко пылавших лампадках и дальше, в соседней
комнате, на крашеных клетках с канарейками, которые, возбуждаемые общим шумом,
неистово пели. Поминутно гнали собак, лезших со двора, и дверь на блоке, на
минуту задерживаемая босой ногой Фроськи, хлопала и визжала; пахло малиной,
пирогами, вином и потом.
- Ну, посудите сами, наказываю ему отвечать телеграммой в Самару, а он хоть бы
слово!
- Сначала на погреб, обдавши спиртом, снести, а уж на другой день с дубовой
корой варить, - очень выходит вкусно.
- На Вознесенье громовский отец Василий прекрасную речь сказал:
Блаженны
миротворцы - потому и вы о Чубыкинской боКрылья
гадельне помиритесь и попечителю долги простите и отчета не спрашивайте!
-
смеху подобно!...
- Я говорю - 35 рублей, а он мне дает 15...
- Голубой, уж такой голубой, и розовые разводы, - неслось из женской комнаты.
- Ваше здоровье! Арина Дмитриевна, ваше здоровье! - кричали мужчины
торопившейся на кухню хозяйке.
Стулья как-то разом зашумели, и все стали молча креститься на иконы в углу;
Фроська уже тащила самовар, и Арина Дмитриевна хлопотала, чтобы гости не
расходились далеко до чая.
- Неужели тебе нравится эта жизнь? - спрашивала Ната Ваню, пошедшего их
проводить от сорокинских собак по двору.
- Нет, но бывает и хуже.
- Редко, - заметила Анна Николаевна, снова приотворяя калитку, чтобы освободить
захлопнутый подол серого шелкового платья.
- Сядем здесь, Ната, я хотел бы поговорить с тобой.
- Сядем, пожалуй. О чем же ты хочешь говорить? - сказала девушка, садясь на
скамью под тень больших берез рядом с Ваней. В стоявшей в стороне церкви
производился ремонт, и в открытые двери слышалось церковное пение маляров,
которым священник запретил петь внутри светские песни. Паперти, обсаженной
густыми кустами шпырея, не было видно, но каждое слово было ясно слышно в
вечернем воздухе; совсем вдали мычало стадо, идущее домой.
- О чем же ты хотел говорить со мной?
- Я не знаю; тебе, может, будет тяжело или неприятно вспоминать об этом.
- Ты, верно, хочешь говорить о том несчастном деле? - проговорила Ната,
помолчав.
- Да, если ты можешь хоть сколько-нибудь объяснить его мне,
сделай это.
- Ты заблуждаешься, если думаешь, что я знаю больше других; я только знаю, что
Ида Гольберг застрелилась сама, и даже причина ее поступка мне неизвестна.
- Ты же была там в это время?
Михаил Кузмин
- Была, хотя и не за полчаса, а минут за десять, из которых минут семь
простояла в пустой передней.
- Она при тебе застрелилась?
- Нет; именно выстрел-то и заставил меня войти в кабинет...
- И она была уже мертвою?
Ната молча кивнула головой утвердительно.
Маляры в церкви затянули:
Да исправится молитва моя
.
- Пусти, черт! куда лезешь?! а ну тебя!
- А! - раздавались притворные крики женского голоса с паперти, меж тем как
невидимый партнер предпочитал продолжать возню молча.
- А! - еще выше, как крик тонущих, раздался возглас, и кусты шпырея сильно
затрепетали в одном месте без ветра.
-
Жертва вечерняя!
- умиротворяюще заканчивали пение внутри.
- На столе стоял графин или сифон - что-то стеклянное, и бутылка коньяку,
человек в красной рубашке сидел на кожаном диване, что-то делая около этого же
стола, сам Штруп стоял справа, и Ида сидела, откинув голову на спинку кресла, у
письменного стола...
- Она была уже не живая?
- Да, она уже, казалось, умерла. Едва я вошла, он сказал мне:
Зачем вы здесь?
Для вашего счастья, для вашего спокойствия, уходите! Уходите сейчас же, прошу
вас
. Сидевший на диване встал, и я заметила, что он был без пояса и очень
красивый; у него было красное, пылавшее лицо и волосы вились; мне он показался
пьяным. И Штруп сказал:
Федор, проводите барышню
.
-
Да будет воля Твоя
, - пели уже другое в церкви; голоса на паперти, уже
примиренные, тихо журчали без криков; женщина, казалось, тихонько плакала.
- Все-таки это - ужасно! - промолвил Ваня.
- Ужасно, - как эхо повторила Ната, - а для меня тем более: я так любила этого
человека, - и она заплакала.
Ваня недружелюбно смотрел на как-то вдруг постаревшую, несколько обрюзгшую
девушку с припухлым ртом, с веснушками, теперь слившимися в сплошные коричневые
пятна, с растрепанными рыжими волосами и спросил:
Крылья
- Разве ты любила Лариона Дмитриевича?
Та молча кивнула головой и, помолчав, начала необычно ласково:
- Ты, Ваня, не переписываешься с ним теперь?
- Нет, я даже адреса его не знаю, ведь он квартиру в Петербурге бросил.
- Всегда можно найти.
- А что, если б я и переписывался?
- Нет, так, ничего.
Из кустов тихо вышел молодец в пиджаке и картузе, и когда он, поравнявшись,
поклонился Ване, тот узнал в нем Сергея.
- Кто это? - спросила Ната.
- Приказчик Сорокиных.
- Это, вероятно, и есть герой только что бывшей истории, - как-то пошло
улыбаясь, добавила Ната.
- Какой истории?
- А на паперти, разве ты ничего не слышал?
- Слышал, кричали бабы, да мне и ни к чему.
Ваня почти наткнулся на лежащего человека в белой паре с летней форменной
фуражкой, сползшей с лица, на которое она была положена, с руками, з
...Поділитися у соцмережах
