Жанр: Стихи
Стихи и проза
Михаил Кузьмин
Стихи и проза
ББК 84.PI
К 89
Составление, подготовка текста,
вступительная статья и комментарии
А. ЛАВРОВА, Р. ТИМЕНЧИКА
Редактор Т. ШМАКОВА
Оформление, макет и иллюстрации
художника В. ЛУЖИНА
4702010206-064
К 028 (01)-90 "iU"9U
ISBN 5-280-00949-0
© А Лавров Р Тименчик Состав, вступительная
статья, комментарии, 1990 г
МИЛЫЕ СТАРЫЕ МИРЫ И ГРЯДУЩИЙ ВЕК
Штрихи к портрету М. Кузмина
Михаил Алексеевич Кузмин родился 1875 года 6-го октября в городе Ярославле.
Отец был Алексей Алексеевич Кузмин, ярославский дворянин, бывший моряк, потом
служил по выборам в Судебной палате г. Саратова, где я провел детство до 1885 года,
когда переехал в Петербург. Мать, урожденная Федорова, дочь бывшего инспектора
Театрального императорского училища, воспитанницей которого была моя бабка
Монготье, внучка французского актера Офрена при Екатерине. Вероисповедания
православного. И дяди со стороны отца, и дяди со стороны матери, братья и двоюродные
братья - все были военными. Учился в 8-й С.-Петербургской гимназии, затем
в консерватории по классу композиции, которую по болезни не окончил. Почти до
1904 года не занимался литературой, готовя себя к композиторской деятельности,
покуда некоторые мои приятели не обратили внимание на мои опыты, на которые я
сам смотрел лишь как на текст к музыке. Через семейство Верховских и Чичериных я
сблизился с Вечерами современной музыки
и с людьми, стоящими близко к ним,
то есть В. Ф. Нувелем, А. П. Нуроком, К. А. Сомовым и С. П. Дягилевым. В то же время
Верховские издали Зеленый сборник
, где были напечатаны мои сонеты и пьеса
История рыцаря Асторре д'Алессио
. Приехавший в Петербург В. Я. Брюсов взял
Александрийские песни
, и с тех пор С. А. Поляков, Весы
и Скорпион
сделались
моим верным приютом, каким продолжают быть и до сей поры
.
Эти строки из автобиографии Кузмина, составлявшейся в 1913 году ', нуждаются
в некоторых поправках и дополнениях. На самом деле писатель был старше, чем
старался казаться: подлинная дата его рождения, согласно свидетельству, выданному
ярославской Христорождественской церковью,- 6 октября 1872 года 2. Родители
Кузмина были старообрядцы; сам он с раннего детства воспитывался в традициях
старозаветной бытовой религиозности, в юности хотел уйти в монастырь, в конце
1890-х годов надолго удалялся в олонецкие и поволжские скиты и чувство живой
связи с церковно-национальной культурой сохранил навсегда. В одном из писем
(1902 г.) к ближайшему другу юношеских лет, впоследствии видному советскому
правительственному деятелю Г. В. Чичерину, он признавался:
Твердая вера, неизменный
обряд, стройность быта и посреди этого живое земное дело - вот осязательный
идеал жизни и счастья (...) оно существует объятно и осязательно, жизненное и живущее,-
это быт и жизнь староверов. (...) Мистическая связь обряда и обычая - вот
связь не выдуманная и не самовольная
3. Но не случайно Кузмин во всех вариантах
1 ИРЛИ. Ф. 377. 1-е собр. автобиографий С. А. Венгерова, № 1582.
2 Суворова К. Н. Архивист ищет дату // Встречи с прошлым. М., 1976. Вып. 2. С. 119.
3 ГПВ. Ф. 1030. Ед. хр. 22.
1*
своей автобиографии не забывает отметить, что среди его предков были французы,
и в их числе известный в XVIII веке актер (через него он считал себя отдаленным
родственником Теофиля Готье). Западноевропейская культура с раннего детства стала
его второй духовной родиной: Шекспир, Сервантес, Мольер, Вальтер Скотт, Гофман,
композиторы Россини, Вебер, Шуберт формировали личность будущего писателя и
музыканта. Так само происхождение поэта как бы обрекло его на ту двойственность,
на ту загадочную нерасторжимость глубоко национального и
гражданства мира
,
которая столь удивляла его современников.
В литературную жизнь Кузмин вошел сравнительно поздно: в 1905 году, когда
состоялся его дебют в
Зеленом сборнике стихов и прозы
, и в 1906 году, когда опубликованные
в крупнейшем символистском журнале
Весы
стихи из его впоследствии
знаменитого цикла
Александрийские песни
принесли ему первый безусловный
успех, а читателей надолго ошеломили свободой, искренностью и ни на что непохожестью,
начинающему автору было более тридцати лет. Брюсов, почти его ровесник,
был в это время уже поэтическим мэтром, сумевшим распознать уникальное дарование
Кузмина и активно способствовавшим его самоопределению в литературном мире.
В кругу приверженцев
нового искусства
Кузмин сразу же оказался равным среди
равных, искушенным среди искушенных. Этому предшествовало около пятнадцати лет
уединенных духовных исканий: обучение в 1891 - 1893 годах в Петербургской консерватории
под руководством Н. А. Римского-Корсакова, сочинение романсов и опер,
музыкальные штудии и уроки музыки для заработка, изучение итальянского и
немецкого языков, религий Востока, католицизма, православия, поездка в Египет
в 1896 году. Огромное воздействие на всю его жизнь оказало сравнительно недолгое
(весной 1897 г.) пребывание в Италии, где он изучал церковную музыку под руководством
каноника Мори и под влиянием наставника погрузился в литературу о гностиках,
построения которых привлекли его сочетанием идей христианства с языческим их
толкованием, связью с античностью (при всей своей разносторонней эрудиции Кузмин
в конце жизни считал себя подлинно осведомленным лишь в трех областях:
гностицизме, музыке в период между Бахом и Моцартом, флорентийском кватроченто).
Поездка в Италию, отразившись во многих произведениях Кузмина (непосредственным
образом в романах
Крылья
,
Нежный Иосиф
, в стихах об Италии) и став
прообразом сквозной темы его творчества - путешествия как духовного пути,-
пробудила в нем интерес к средневековой и раннеренессансной культуре и, в частности,
к францисканской традиции, в которой он обретает для себя синтез, позволяющий
органически сочетать приятие
нежности
и
сладости
мира с духовной твердостью,
религиозный экстаз - с эротическим умилением.
Последующие годы были отмечены для Кузмина открытием все новых культурных
пластов - Венеции в эпоху Гоцци и Гольдони и диккенсовской Англии, Апулея и
Петрония, европейской живописи XVIII века и итальянских новеллистов, арабских
сказок и философии неоплатоников, Лескова и Анатоля Франса, ставшего его любимым
писателем на всю жизнь. Столь же причудливую и яркую амальгаму представляет
собой и совокупность воскрешенного и угаданного творческой фантазией Кузмина.
Первый его биограф Е. А. Зноско-Боровский писал:
По прихоти своего воображения
Кузмин переносит нас то на Восток, в древнюю Элладу, в Рим, в Александрию,
XVIII век, странствует с героями из одной страны в другую и одинаково хорошо
чувствует себя как в современном городе, так и в какой-нибудь деревушке вблизи
Галикарнаса, в избе старообрядца или во дворце царя-язычника. С такой же легкостью
меняет он и формы своих произведений и готов пользоваться как всеми изощренностями
современной поэзии, так и сдержанной наивностью стародавних прозаических
образцов. Для того чтобы оценить это свойство Кузмина, проявляемое не в грубых
подделках, а в тонкой расстановке слов, в едва уловимом изменении слога, которыми
он передает характер народа, или эпохи, или их литературных форм, достаточно
сослаться на пример других русских писателей: много ли среди них таких,
яцузы,
ленным
JX
|гоя и
•х
|ым
нет
которые так свободно чувствовали бы себя везде гражданами вселенной
, как
Кузмин?
'
Даже на фоне многих удивительных литературных репутаций
серебряного века
русской поэзии Кузмин - фигура из ряда вон выходящая. Те, кто пытались вглядеться
в его духовный облик наиболее пристально и проницательно, в один голос, не сговариваясь,
возвещали о нем как о человеке из каких-то иных сфер, лишь по прихоти
судьбы оказавшемся их современником.
...Не есть ли он одна из египетских мумий,
которой каким-то колдовством возвращена жизнь и память
,- вопрошал в статье
„Александрийские песни" Кузмина
(1906) М. Волошин, силившийся, вчитываясь
в произведения своего петербургского знакомого, воссоздать образ его подлинного
я
:
Мне хотелось бы восстановить подробности биографии Кузмина - там, в Александрии,
когда он жил своей настоящею жизнью в этой радостной Греции времен упадка,
так напоминающей Италию восемнадцатого века
2.
Я не верю (искренно и упорно)
(...) что вырос он в Саратове и Петербурге,- вторил Волошину Э. Ф. Голлербах.-
Это только приснилось ему в здешней
жизни. Он родился в Египте, между Средиземным
морем и озером Мереотис, на родине Эвклида, Оригена и Филона, в солнечной
Александрии, во времена Птоломеев. Он родился сыном эллина и египтянки, и только
в XVIII веке влилась в его жилы французская кровь, а в 1875 году - русская. Все это
забылось в цепи перевоплощений, но осталась вещая память подсознательной жизни
3. В таком же ракурсе воссоздает образ Кузмина и К. Д. Бальмонт - в послании
по поводу 10-летия его литературной деятельности:
В Египте преломленная Эллада,
Садов нездешних роза и жасмин,
Персидский соловей, садов услада,
Запали в глубь внимательного взгляда -
Так в русских днях возник поэт Кузмин...4
Миф о Кузмине возник одновременно с вхождением писателя в литературу, и идея
анахронизма - его важнейшая составляющая. Об анахронизме Кузмина многие
писали с осуждением: видели в погруженности писателя в былые времена и обращенности
к дальним странам какое-то сомнительное занятие - литературную игру,
дилетантизм, чуждость подлинной жизни и т. п.; но о том же писали и как о драгоценнейшей
черте творческой индивидуальности, позволяющей в обличье экзотических и
давно
разыгранных
сюжетов являть образ новой и подлинной красоты.
За твой единый галлицизм
Я дам своих славизмов десять;
И моде всей не перевесить
Твой родовой анахронизм,-
утверждал в стихотворении, посвященном Кузмину и, соответственно, озаглавленном
-
Анахронизм
(1906),- Вячеслав Иванов6.
Кузминская мифология затрагивает еще ряд аспектов, которые, определившись
в первые годы литературной деятельности писателя, остались и в последующие
десятилетия непременными атрибутами его образа. Зарубежный исследователь Кузмина
Владимир Марков справедливо отмечает, что
сложившийся критический образ
'Зноско-Воровский Е. О творчестве М. Кузмина//Аполлон. 1917 № 4/5.
С. 26-27.
2 Волошин М. Лики творчества. Л., 1988. С. 471, 473.
3 Голлербах Э. Радостный путник: О творчестве М. А. Кузмина // Книга и революция.
1922. № 3 (15). С. 43.
4 Биржевые ведомости, веч. выпуск. 1916. 30 окт.
'Иванов В я ч. Cor ardens. М., 1911. Ч. 1. С. 148
поэта зиждется на
трех китах
: гомосексуализм, стилизация и прекрасная ясность .
Первый из этих
китов
возник во всех своих внушительных размерах сразу же,
как только в
Весах
(1906. № 11) был опубликован роман Кузмина из современной
жизни
Крылья
, содержавший своего рода опыт гомосексуального воспитания.
Книга произвела эффект литературного скандала, надолго определила Кузмину
в широких кругах репутацию совершенно одиозную и однозначную и вызвала прямую
его травлю в печати, вплоть до микроюморесок, подобных появившейся в не самом
низкопробном столичном издании:
„Хотите, я познакомлю вас с Кузминым?" -
„Простите, вы меня не за того принимаете"
2. С высоких идейных трибун раздавались
заклинания:
поэт полового извращения
,
половая провокация
,
идеализация
скотоподобия
,
кощунственная кисть Кузмина не дрогнула
и т. д.3 Сам Кузмин относился
к поднятому вокруг него шуму достаточно хладнокровно (
Приятности я
не чувствую, но tu Fas voulu, Georges Dandin
,- писал он в этой связи В. Ф. Нувелю
3 июля 1907 г.4) - вероятно и потому, что обвинения в порнографии раздавались
явно не по адресу: ведь ни один из ниспровергателей
Крыльев
не обратил внимания
на слова в них о том, что
только циничное отношение к какой бы то ни было любви
делает ее развратом
5. Всякий, кто взялся бы писать о романе без предубеждения,
непременно отметил бы предельную сдержанность, с какой писатель разрабатывает
волнующую его тему: в книге нет ни одного скабрезного эпизода, никаких натуралистических
деталей, на которые была в целом так щедра русская проза 1900-х годов.
Та же сдержанность и внутреннее целомудрие, при всей определенности и силе переживания,
отличают и любовную лирику Кузмина.
Любовь Кузмина - тихая, музыкальная,
как бы лунная. Она вся - в трепете ласковых предчувствий, она - ожидание
нежности
,- по праву писал начинающий критик и впоследствии известный литературовед
П. Н. Медведев 6. Порочными и извращенными назовет стихотворения Кузмина
лишь тот, для кого представляет интерес главным образом не их лирическое
МОИ ПРЕДКИ
Моряки старинных фамилий,
влюбленные в далекие горизонты,
пьющие вино в темных портах,
обнимая веселых иностранок;
франты тридцатых годов,
подражающие д'Орсэ и Брюммелю,
внося в позу дэнди
всю наивность молодой расы;
важные, со звездами, генералы,
бывшие милыми повесами когда-то,
сохраняющие веселые рассказы за ромом,
всегда одни и те же;
милые актеры без большого таланта,
принесшие школу чужой земли,
играющие в России
Магомета
и умирающие с невинным вольтерьянством;
вы - барышни в бандо,
с чувством играющие вальсы Маркалью,
вышивающие бисером кошельки
для женихов в далеких походах,
говеющие в домовых церквах
и гадающие на картах;
экономные, умные помещицы,
хвастающиеся своими запасами,
умеющие простить и оборвать
и близко подойти к человеку,
насмешливые и набожные,
встающие раньше зари зимою;
и прелестно-глупые цветы театральных училищ,
преданные с детства искусству танцев,
нежно развратные,
чисто порочные,
разоряющие мужа на платья
и видающие своих детей полчаса в сутки;
и дальше, вдали - дворяне глухих уездов,
какие-нибудь строгие бояре,
бежавшие от революции французы,
не сумевшие взойти на гильотину -
все вы, все вы -
вы молчали ваш долгий век,
и вот вы кричите сотнями голосов,
погибшие, но живые,
во мне: последнем, бедном,
но имеющем язык за вас,
и каждая капля крови
близка вам,
слышит вас,
любит вас;
и вот все вы:
милые, глупые, трогательные, близкие,
благословляетесь мною
за ваше молчаливое благословенье.
Май 1907
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Любовь этого лета
П. К. Маслову
Где слог найду, чтоб описать прогулку,
Шабли во льду, поджаренную булку
И вишен спелых сладостный агат?
Далек закат, и в море слышен гулко
Плеск тел, чей жар прохладе влаги рад,
Твой нежный взор лукавый и манящий,-
Как милый вздор комедии звенящей
Иль Мариво капризное перо.
Твой нос Пьеро и губ разрез пьянящий
Мне кружит ум, как
Свадьба Фигаро
.
Дух мелочей, прелестных и воздушных,
Любви ночей, то нежащих, то душных,
Веселой легкости бездумного житья!
Ах, верен я, далек чудес послушных,
Твоим цветам, веселая земля!
Глаз змеи, змеи извивы,
Пестрых тканей переливы,
Небывалость знойных поз...
То бесстыдны, то стыдливы,
Поцелуев все отливы,
Сладкий запах белых роз...
Замиранье, обниманье,
Рук змеистых завиванье
И искусный трепет ног...
И искусное лобзанье,
Легкость близкого свиданья
И прощанье чрез порог.
Ах, уста, целованные столькими,
Столькими другими устами,
Вы пронзаете стрелами горькими,
Горькими стрелами, стами.
Расцветете улыбками бойкими
" Светлыми весенними кустами,
Будто ласка перстами легкими,
Легкими милыми перстами.
Пилигрим, разбойник ли дерзостный -
Каждый поцелуй к вам доходит.
Антиной, Ферсит ли мерзостный -
Каждый свое счастье находит.
Поцелуй, что к вам прикасается,
Крепкою печатью ложится,
Кто устам любимым причащается,
С прошлыми со всеми роднится.
Взгляд мольбы, на иконе оставленный,
Крепкими цепями там ляжет:
Древний лик, мольбами прославленный,
Цепью той молящихся вяжет.
Так идешь местами ты скользкими,
Скользкими, святыми местами.-
Ах, уста, целованные столькими,
Столькими другими устами.
Умывались, одевались,
После ночи целовались,
После ночи, полной ласк.
На сервизе лиловатом,
Будто с гостем, будто с братом
Пили чай не снявши маек.
Наши маски улыбались,
Наши взоры не встречались
И уста наши немы.
Пели
Фауста
, играли,
Будто ночи мы не знали,
Те, ночные, те - не мы.
Из поднесенной некогда корзины
Печально свесилась сухая роза,
И пели нам ту арию Розины:
Io sono docile, io sono rispettosa
*.
Горели свечи, теплый дождь чуть слышен
Стекал с деревьев, наводя дремоту,
Пезарский лебедь, сладостен и пышен,
Венчал малейшую весельем ноту.
Рассказ друзей о прожитых скитаньях,
Спор изощренный, где ваш ум витает.
А между тем в напрасных ожиданьях
Мой нежный друг один в саду блуждает.
Ах, звуков Моцарта светлы лобзанья,
Как дали Рафаэлева
Парнаса
,
Но мысли не прогнать им, что свиданья
Я не имел с четвертого уж часа.
Зачем луна, поднявшись, розовеет,
И ветер веет, теплой неги полн.
И челн не чует змеиной зыби волн,
Когда мой дух все о тебе говеет?
Когда не вижу я твоих очей,
Любви ночей воспоминанья жгут -
Лежу - и тут ревниво стерегут
Очарованья милых мелочей.
И мирный вид реки в изгибах дальних,
И редкие огни неспящих окн,
И блеск изломов облачных волоки
Не сгонят мыслей, нежных и печальных.
Других садов тенистые аллеи -
И блеск неверный утренней зари...
Я так безропотна, так простодушна
fur.).- Ред.
Огнем последним светят фонари...
И милой резвости любовные затеи...
Душа летит к покинутым забавам,
В отравах легких крепкая есть нить,
И аромата роз не заглушить
Простым и кротким сельским, летним травам.
Мне не спится: дух томится,
Голова моя кружится
И постель моя пуста,-
Где же руки, где же плечи,
Где ж прерывистые речи
И любимые устд?..
Одеяло обвивало,
Тело знойное пылало,
За окном чернела ночь...
Сердце бьется, сухи руки,
Отогнать любовной скуки
Я не в силах, мне не в мочь...
Прижимались, целовались,
Друг со дружкою сплетались,
Как с змеею паладин...
Уж в окно запахла мята,
И подушка вся измята,
И один я, все один...
Каждый вечер я смотрю с обрывов
На блестящую вдали поверхность вод;
Замечаю, какой бежит пароход:
Каменский, Волжский или Любимов.
Солнце стало совсем уж низко,
И пристально смотрю я всегда,
Есть ли над колесом звезда,
Когда пароход проходит близко.
Если нет звезды - значит, почтовый,
Может письма мне привезти.
Спешу к пристани вниз сойти,
Где стоит уже почтовая тележка готовой.
О, кожаные мешки с большими замками,
Как вы огромны, как вы тяжелы!
И неужели нет писем от тех, что мне милы,
Которые бы они написали своими дорогими руками3
Так сердце бьется, так ноет сладко,
Пока я за спиной почтальона жду,
И не знаю, найду письмо, или не найду,
И мучит меня эта дорогая загадка.
О, дорога в гору уже при звездах.
Одному, без письма!
Дорога - пряма.
Горят редкие огни, дома в садах, как в гнездах.
А вот письмо от друга:
Всегда вас вспоминаю,
Будучи с одним, будучи с другим
.
Ну что ж, каков он есть, таким
Я его и люблю и принимаю.
Пароходы уйдут с волнами,
И печально гляжу во след им я -
О, мои милые, мои друзья,
Когда же опять я увижусь с вами?
Сижу, читая я сказки и были,
Смотрю в старых книжках умерших портреты,
Говорят в старых книжках умерших портреты:
Тебя забыли, тебя забыли
...
- Ну, что же делать, что меня забыли,
Что тут поможет, старые портреты? -
И спрашивал, что поможет, старые портреты,
Угрозы ли, клятва ль, мольбы ли?
Забудешь и ты целованные плечи,
Будь, как мы, старым влюбленным портретом:
Ты можешь быть хорошим влюбленным портретом
С томным взглядом, без всякой речи
.
- Я умираю от любви безмерной!
Разве вы не видите, милые портреты? -
Мы видим, мы видим,-молвили портреты,-
Что ты - любовник верный, верный и примерный?
Так читал я, сидя, сказки и были,
Смотря в старых книжках умерших портреты.
И не жалко мне было, что шептали портреты:
Тебя забыли, тебя забыли
.
Я изнемог, я так устал.
О чем вчера еще мечтал,
Вдруг потеряло смысл и цену.
Я не могу уйти из плену
Одних лишь глаз, одних лишь плеч,
Одних лишь нежно-страстных встреч.
Как раненый, в траве лежу,
На месяц молодой гляжу.
Часов протяжных перемена,
Любви все той же - не измена.
Как мир мне чужд, как мир мне пуст,
Когда не вижу милых уст!
О радость сердца, о любовь,
Когда тебя увижу вновь?
И вновь пленительной отравой
Меня насытит взор лукавый,
И нежность милых прежних рук
Опять вернет мне верный друг?
Лежу и мыслю об одном:
Вот дальний город, вот наш дом,
Вот сад, где прыгают гимнасты,
Куда сходились мы так часто,
О милый дом!., о твой порог!
Я так устал, так изнемог...
Ничего, что мелкий дождь смочил одежду:
Он принес с собой мне сладкую надежду.
Скоро, скоро этот город я покину,
Перестану видеть скучную картину.
Я оставшиеся дни, часы считаю,
Не пишу уж, не гуляю, не читаю.
Скоро в путь,- так уж не стоит приниматься.
Завтра утром, завтра утром собираться!
Долгий путь, ты мне несносен и желанен,
День отъезда, как далек ты, как ты странен!
И стремлюсь я, и пугаюсь, и робею,
В близость нежной встречи верить я не смею.
Промелькнут луга, деревни, горы, реки,
Может быть, уж не увижу их вовеки.
Ничего-то я не вижу и не знаю,-
Об очах, устах любимых лишь мечтаю.
Сколько нежности в разлуке накоплю я -
Столь сильнее будет сладость поцелуя.
И я рад, что мелкий дождь смочил одежду;
Он принес с собой мне сладкую надежду.
Пароход бежит, стучит,
В мерном стуке мне звучит:
Успокойся, друг мой, скоро
Ты увидишь нежность взора,
Отдохнешь от скучных мук
В сладких ласках прежних рук
.
Сплю тревожно; в чутком сне
Милый друг все снится мне:
Вот прощанье, вот пожатья,
Снова встреча, вновь объятья,
И разлукой стольких дней
Час любви еще сильней.
Под окошком я лежу
И в окно едва гляжу.
Берега бегут игриво,
Будто Моцарта мотивы,
И в разрывы светлых туч
Мягко светит солнца луч.
Я от счастья будто пьян.
Все милы мне: капитан,
Пассажиры и матросы,
Лишь дорожные расспросы
Мне страшны, чтобы мой ум
Не утратил ясных дум.
Пароход бежит, стучит,
В мерном стуке мне звучит:
Успокойся, друг мой, скоро
Ты увидишь нежность взора,
Отдохнешь от скучных мук
В сладких ласках прежних рук
.
Июнь - август 1906
Прерванная повесть
1. МОЙ ПОРТРЕТ
Любовь водила Вашею рукою,
Когда писали этот Вы портрет,
Ни от кого лица теперь не скрою,
Никто не скажет:
Не любил он, нет
.
Клеймом любви навек запечатленны
Черты мои под Вашею рукой;
Глаза глядят, одной мечтой плененны,
И беспокоен мертвый их покой.
Венок за головой, открыты губы,
Два ангела напрасных за спиной.
Не поразит мой слух ни гром, ни трубы,
Ни тихий зов куда-то в край иной.
Лишь слышу голос Ваш, о Вас мечтаю,
На Вас направлен взгляд недвижных глаз.
Я пламенею, холодею, таю,
Лишь приближаясь к Вам, касаясь Вас.
И скажут все, забывши о запрете,
Смотря на смуглый, томный мой овал:
Одним любовь водила при портрете -
Другой - его любовью колдовал
.
2. В ТЕАТРЕ
Переходы, коридоры, уборные,
Лестница витая, полутемная;
Разговоры, споры упорные,
На дверях занавески нескромные.
Пахнет пылью, скипидаром, белилами,
Издали доносятся овации,
Балкончик с шаткими перилами,
Чтоб смотреть на полу декорации.
Долгие часы ожидания,
Болтовня с маленькими актрисами,
По уборным, по фойе блуждание,
То в мастерской, то за кулисами.
Вы придете совсем неожиданно,
Звонко стуча по коридору -
О, сколько значенья придано
Походке, улыбке, взору!
Сладко быть при всех поцелованным.
С приветом, казалось бы, бездушным,
Сердцем внимать окованным
Милым словам равнодушным.
Как люблю я стены посыревшие
Белого зрительного зала,
Сукна на сцене серевшие,
Ревности жало!
3. НА ВЕЧЕРЕ
Вы и я, и толстая дама,
Тихонько затворивши двери,
Удалились от общего гама.
Я играл Вам свои
Куранты
,
Поминутно скрипели двери,
Приходили модницы и франты.
Я понял Ваших глаз намеки,
И мы вместе вышли за двери,
И все нам вдруг стали далеки.
У рояля толстая дама осталась,
Франты стадом толпились у двери,
Тонкая модница громко смеялась.
Мы взошли по лестнице темной,
Отворили знакомые двери,
Ваша улыбка стала более томной.
Занавесились любовью очи,
Уже другие мы заперли двери...
Если б чаще бывали, такие ночи!
4. СЧАСТЛИВЫЙ ДЕНЬ
Целый день проведем мы сегодня вместе!
Трудно верить такой радостной вести!
Вместе будем ездить, ходить друг за другом следом:
Вы - в своей голландской шапке, с плэдом.
Вместе визиты,- на улицах грязно...
Так любовно, так пленительно-буржуазно!
Мы верны правилам веселого быта -
И
Шабли во льду
нами не позабыто.
Жалко, что Вы не любите
Вены
,
Но отчего трепещу я какой-то измены?
Вы сегодня милы, как никогда не бывали,
Лучше Вас другой отыщется едва ли.
Приходите завтра, приходите с Сапуновым -
Милый друг, каждый раз Вы мне кажетесь новым!
5. КАРТОННЫЙ ДОМИК
Мой друг уехал без прощанья,
Оставив мне картонный домик.
Милый подарок, ты - намек или предсказанье?
Мой друг — бездушный насмешник или нежный комик?
Что делать с тобою, странное подношенье?
Зажгу свечу за окнами из цветной бумаги.
Не сулишь ли ты мне радости рожденье?
Не близки ли короли-маги?
Ты - легкий, разноцветный и прозрачный,
И блестишь, когда я огонь в тебе зажигаю.
Без огня ты - картонный и мрачный:
Верно ли я твой намек понимаю?
А предсказание твое - такое:
Взойдет звезда, придут волхвы с золотом, ладаном и смирной.
Что же это может значить другое,
Как не то, что пришлют нам денег, достигнем любви, славы всемирной?
6. НЕСЧАСТНЫЙ ДЕНЬ
Я знаю, что у вас такие нравы:
Уехать, не простясь, вернуться тайно,
Вам любо поступать необычайно,-
Но как Вам не сказать, что Вы не правы?
Быть в том же городе, так близко, близко -
И не видать, не слышать, не касаться,
Раз двадцать в день к швейцару вниз спускаться.
Смотреть, пришла ль столь жданная записка.
Нет, нет и нет! чужие ходят с Вами
И говорят, и слышат без участья
То, что меня ввергало б в трепет счастья,
И руку жмут бездушными руками.
Извозчикам, актерам, маш
...Поділитися у соцмережах
