Стихи и проза

сторінка №22

... таким образом, пока
сквозь щель, закрытую только легкою тканью, я не увидел, что в комнату
вошла гречанка с тонкой свечой в руках. Я ждал, что она подойдет к сундуку
и выпустит меня, но она, очевидно, не собиралась этого делать, потому
что, поставив свечу на конторку, направилась в угол, где недавно вздыхал ее
супруг. Повременив некоторое время, я стал ее звать: Госпожа Стефания!
госпожа Стефания! Не получая никакого ответа на мои восклицания, я
приподнял крышку и, высунув голову, осмотрелся. Стефания с распущенными
волосами, покрывшими ее плечи, как рыжий плащ, стояла на коленях
перед иконами, заломив руки и шевеля беззвучно губами; меня она, казалось,
не заметила, не отводя сафирных стоячих глаз от темного лика... Тогда
я окончательно вылез и, подождав несколько минут, снова обратился к молящейся:
Госпожа Стефания, вы мне желали сказать что-то? Но и на это
гречанка не ответила, только повела, не оборачиваясь, на меня глазами. Она
была очень бледна, пожалуй, бледнее, чем когда я встретил ее в первый раз.
Видя, что на все мои зовы Стефания не обращает никакого внимания,
я подошел к ней и коснулся ее плеча, тихо сказав: Прощайте, я ухожу,
скоро рассвет.
Гречанка вскочила и зашептала: Кто это? кто это? не кричи так!

413

— Это я, Джон, и я говорю совсем тихо. Я ухожу, вы мне скажете потом
то, что хотели сказать.
Но дама только дико озиралась и вдруг громко крикнула: Кровь,
кровь!, причем так выгнулась, что я с трудом ее удержал за талию.
Видя ео состояние, я усадил ее на сундук и, растирая похолодевшие
руки, начал ее успокаивать: Никакой крови нет, я сейчас уйду, потому
что скоро утро, а вы идите спать, чтобы вас не хватились. Если вам нужно
мне сказать что-нибудь, я приду в другой раз, а теперь пойду, как вы сами
пели вчера:
Солнце взойдет — милый уйдет!
Я хотел направить мысли Стефании к более веселым предметам упоминанием
песенки, но, очевидно, ошибся в расчете, так как гречанка, еще
более побледнев, прижала палец к губам и строго проговорила: Ты не должен
повторять этой песни: она — не на каждый день и принесет тебе зло.
Забудь ее.
— Разве это — волшебная песня?
— Да, она имеет силу призывать издалека влюбленных; даже если они
умерли, они не смогут противиться заклятию.
— Вот и отлично; когда мне будет грустно, я спою эту песню и кто-нибудь
придет ко мне.
Стефания схватила меня за горло руками и потащила к иконам, хрипло
говоря: Клянись, клянись Господом Иисусом, Пречистою Его Матерью и
Михаилом Архангелом, что ты забудешь все, что слышал, все, что видел,
дорогу ко мне, меня — все забудешь.
Я освободил свою шею из ее пальцев и сказал: Я могу обещать вам,
что не буду повторять песни, не буду никому рассказывать о происшедшем,
не буду искать встречи с вами, если так нужно, но, подумайте сами,
как я могу забыть, имея память?
Но гречанка твердила, стуча зубами и вся дрожа: Нет, клянись, клянись!
В это время свеча, догорев, затрещала, и этот слабый звук так потряс
взволнованную даму, что она с громким воплем бросилась из комнаты; зацепив
рыжим локоном за медную обшивку ларя, она закричала: Пусти меня,
пусти меня! и, рванувшись, оборвала тонкий волос и скрылась за дверным
ковром. Я быстро вылез из окна и также помчался к стене сада, где не
скоро нашел дерево, по которому я попал сюда.
Можно себе представить, в каком состоянии вернулся я домой и провел
первые недели после посещения Стефании. Только что я немного оправился
и пришел в себя, как однажды вечером меня вызвала в сад неизвестная
•женщина с письмом. Письмо было как раз от жены банкира и в нем говорилось,
что, наверное, я не исполнил обещания и пел заклинательную песнь,
потому что Стефания не знает покоя ни днем, ни ночью, томится желанием
меня видеть и умоляет прийти к ней сегодня, так как муж ее отправился
до утра в Скутари. Я знал отлично, что никогда не говорил магического
заклятья и приписал желание Стефании видеть меня ее любви ко
мне и сумасбродной фантазии. На мой вопрос, здорова ли госпожа, служанка
ответила, что госпожа Стефания вполне здорова и ждет меня с нетерпением.

Вечером я был в доме, или, вернее, в саду прекрасной гречанки, которая
приняла меня под открытым небом, будто пренебрегая опасностями..
Прислуживала нам та же старуха, что приносила мне письмо; мы пили и
оли досыта; Стефания была весела, как я не предположил бы, что она даже мо- \

414

жет быть: играла, пела, смеялась и шутила, но ни разу меня не поцеловала
и не обняла.
Наконец, расшалившись, она предложила мне поцеловать ее, но с тем
Условием, что я позволю себя привязать к дереву, тогда она подойдет ко мне
близко, и я ее поцелую. Когда я согласился и гречанка крепкой веревкой
привязала меня к дубу, она вместо того, чтобы приблизиться ко мне, отбежала
и смеясь сказала, что сейчас придет ее муж, господин Андрей. Я просил ее
прекратить шутки и исполнить обещание или, отвязав меня, отпустить домой,
но вскоре убедился, что Стефания вовсе не шутила, так как старуха,
посланная госпожой, привела старого бородатого грека и удалилась. Гречанка,
указывая на меня, заговорила: Благородный супруг, смотри теперь,
как я верна тебе: вот юноша, хотевший тебя обесчестить; я предаю его
тебе, убей его, убей! возьми свой нож! И она вложила в руку старика длинный
кинжал, но грек, схватив оружие, закричал на жену: Подлая колдунья!

ты думаешь, я не знаю, что все это значит? ты заманиваешь для проклятого
колдовства юношей, пользуешься их молодостью и хочешь, чтоб я проливал
их кровь?! твоя прольется, твоя прольется! Он бросился за нею с ножом, она
от него, и так они бегали вокруг дерева, как одержимые. Стефания не
переставала осыпать мужа ругательствами, перечисляя, сколько раз она изменяла.
Потом, не останавливая бега, как исступленная, она начала срывать
с себя одежды и наконец остановилась, с распущенными волосами, до пояса
голая, раскинув руки, вся вытянувшись и замерев. Ну бей, бей,— прокричала
она.
Старик ударил ножом в руку, плечо и спину, но нож будто разрезал
воздух или скользил по мрамору: ни кровинки не вытекло из нанесенных
ран. Тогда грек завизжал: Постой же, колдунья, и всадил ей нож прямо
в грудь, откуда черным потоком хлынула кровь; кровь хлынула теперь и из
прежних поранений, и женщина рухнула на землю, раскинув руки, как распятая.

Мне наконец удалось перегрызть мою веревку и броситься к месту битвы.
Грек, забывший, казалось, обо мне, бросил нож и убежал, а я наклонился над
Стефанией; ее глаза синели при луне, как два глубокой воды сафира, а кровь
все текла из ран. Меня она не узнала, только молвила коснеющим языком:
Солнце взойдет — милый уйдет. После смерти!.. После смерти!.. Тут она
умерла, а глаза остались открытыми, только потухшими. Гонимый неописуемым
страхом, я бросился бежать и не знаю, как достиг дома.
Я заболел сильной горячкою и долго пролежал, после чего Алишар предложил
мне проехать в Дамаск. Во-первых, он хотел дать мне поручение в этот
[Город, во-вторых, считал для меня полезным уехать из Стамбула, где я пере|жил
столько волнений. Хозяин дал мне достаточно денег, сам купил ковров и
послал вместе со мною повара Жака, чтобы мы с ним не расставались и в
дальнейших скитаниях.
I ГЛАВА ВОСЬМАЯ
i Алишар сам проводил нас до корабля и, не без слез простившись,
вказал нам, чтобы в случае нужды мы обратились к его друзьям в Дамаске
Ш возвращались к нему, если захотим. Хотя я был достаточно бодр, чтобы
Отправиться в путь, но какая-то болезненная тоска точила мне душу, так что
дааже шутки Жака меня не веселили. Я целыми днями молча лежал на палубе,
he ел, не спал, а когда засыпал, то был мучим тревожными и страшными

415

снами. То мне виделся г. де Базанкур, убитый мною, то мертвая Стефания,
то бледный и печальный Эдмонд Пэдж, который бродил по берегу неспокой- •
ного моря и тоскливо взирал на меня. Я кричал, просыпался, звал Жака,
который меня успокаивал, пока я снова не вскакивал в смертельном страхе. •
Наконец, я ослабел до такой степени, что меня перенесли вниз, где я лежал
пластом в страшном жару. Только перед самым Бейрутом горячка меня
оставила и я снова вышел на палубу, поддерживаемый верным Жаком. Моя
голова была как выпотрошенная, тупо пустая, но во всем теле, через
усталость болезни, чувствовались новые рождающиеся силы. И странно, что "
жизнь в Портсмуте я гораздо лучше помнил, чем Смирну и особенно "
Константинополь, от пребывания в котором у меня остались лишь смутные \
и тревожащие воспоминания. Жак мало говорил со мною о Стамбуле, изредка ;
только упоминая имя Алишара, которое яснее всего другого жило в моей памяти.

Я едва держался на ногах, когда пришлось спускаться в лодку, чтобы'
переправиться на берег. Жак меня поддерживал и бережно доставил в гос-г
тиницу, где покинул меня в маленькой грязной комнате, сам уйдя узнавать, j
когда отправится караван в Дамаск, так как я желал скорее пуститься в j
дальнейшую дорогу, а ехать одним было бы и дорого, и опасно. Мне было ]
скучно и страшно так долго ждать товарища, и я, придвинув какой-то пустой ]
ящик, находившийся в горнице, поднялся на него и стал смотреть в узкое окно ,
на небо, где летали стаями голуби. Не знаю точно, сколько прошло времени j
в этом занятии, как вдруг меня вызвал из моего размышления грубый муж- ]
ской голос, сказавший по-английски: Простите, я ошибся дверью. Я так бы-;
стро обернулся, что чуть не свалился со своего ящика. В дверях стоял вы-1
сокий бородатый человек в широкой шляпе и европейском платье, загорелый,;
с орлиным носом и большим шрамом через правую щеку. За поясом у него]
было два пистолета, а в руке хлыст. Давно не слыхав родной речи, я был,
так поражен, что некоторое время стоял без слов, равно как и неожиданный |
посетитель. Наконец, я вымолвил: Как, вы — англичанин?
— К вашим услугам,— отвечал незнакомец, прикоснувшись слегка к по-|
лям шляпы.
— Я тоже из Англии. Не были ли вы случайно в Портсмуте и не зна-|
вали ли там мистера Фай и Эдмонда Пэдж, женатого на Кэтти Гумберт?]
— В Портсмуте я был не так давно, но с указанными вами джентльме-^
нами знакомым не имею чести быть.
— Как жалко! это — мой дядя и лучший друг.
Гость пожал плечами и, помолчав, сказал:
— Вы возвращаетесь в Англию?

— Нет, я отправляюсь в Дамаск.
— Я тоже еще не думаю ехать домой. Спокойной ночи. Джэк Брайт,—;
произнес соотечественник, протягивая мне широкую волосатую руку.
— Джон Фирфакс, сэр,— ответил я, пожимая его холодные толстые\
пальцы.
В коридоре стоял хозяин гостиницы, еврей, и смотрел на наше прощание]
с выражением неизъяснимого ужаса. Заметив мой изумленный взгляд, Брайт]
обернулся, хлестнул изо всей силы гостинника по лицу и ушел, что-то бормо-]
ча под нос. Напрасно я расспрашивал пострадавшего, чем он заслужил по-|
добное обращение: он только качал головою, держась за щеку. Наконец,!
несколько успокоившись, он прошептал: Вы знакомы с мистером Брайтом|
и еще спрашиваете, чем заслуживают от него удары?
— Я его совсем не знаю: в первый раз вижу.
Лицо хозяина изобразило полнейший страх и недоумение: Как, вы не]

416

знакомы с Джэком Брайтом и он жал вам руку? тогда спешите уехать,
скорее, скорее!
— Мы все равно сегодня едем, но мне хотелось бы знать, в какой
связи находится наш отъезд с визитом этого джентльмена?
Но от еврея больше ничего нельзя было добиться, он только всплескивал
руками и тотчас побежал за ворота смотреть, не возвращается ли Жак.
Тот очень скоро пришел, устроив все, что было нужно, на наши рассказы
о незнакомом англичанине не обратил внимания, расплатился в гостинице
и стал меня торопить отъездом.
Караван был не особенно велик, но имел то преимущество, что все
путники направлялись в Дамаск. Всю трудную дорогу мы сделали без
усилий и без особых приключений. Спустившись с Ливана в долину реки
Литани, мы взяли направление между Антиливаном и Гермоном и покинули
горы, только подступив почти к самому Дамаску, расположенному в цветущем
саду, орошаемом сотнею ручьев и речек. Зрелище светлой, холодной Барады,
текущей с Антиливана, садов, мечетей, мельниц, городских стен с башнями,
бесчисленных рынков, живой толпы — было особенно привлекательно
после сирийской пустыни.
Мы остановились вместе с нашими спутниками в базарной гостинице;
Жак пошел узнавать у начальника коврового рынка, где бы нам снять
помещение для торговли, я же отправился исполнять поручение Алишара.

Найдя не без труда старого шейха, которому было написано послание
кафешенка, я передал письмо, взглянув на которое старик поцеловал восковую
печать и стал мне выражать особенную почтительность. Как выяснилось,
все поручение нашего доброго господина заключалось в просьбе оказывать
нам всяческое содействие в незнакомом городе и даже ссужать в трудные
минуты деньгами, которые он, Алишар, клялся отдавать шейху за нас.
Таким образом мы легко водворились в полутемной узенькой лавке, где
и заторговали, на первых порах не особенно успешно. Оттого ли, что нас
никто не знал, оттого ли, что мы были не мусульмане, но к нам редко
кто заглядывал, хотя Жак все время стоял у порога, веселыми шутками
зазывая покупателей и бранясь с соседями. Тем более нас удивило, что нас
стала очень часто посещать какая-то пожилая женщина, скромного вида,
все торговавшая самые дорогие ковры; говорила она всегда с Жаком, смотрела
же на меня. Это было предметом наших шуток, и всякий раз, когда
Жак ее издали замечал идущей, он говорил: Вот идет ваша возлюбленная!
— Скорей ваша, чем моя! — отвечал я, заранее вытаскивая лучший
товар.
Однажды она привела с собою даму, всю закутанную в плотное покрывало,
которую рекомендовала нам, как свою госпожу. Разглядеть новую посетительницу
не было никакой возможности, можно было только заметить,
что она была довольно полна, черноглаза и не особенно молода. Голоса
ее мы тоже не слыхали, так как все переговоры она вела через служанку,
которой шептала свои ответы на ухо.
Отобрав товару на значительную сумму, госпожа удалилась, сказав, что
за покупками она пришлет человека, с которым я пойду в ее дом, чтобы
получить деньги.
Под вечер пришла та же пожилая особа, за которой я понес тяжелый
тик. По дороге она много рассуждала о том, насколько скромность украшает
юношество, и рассказала несколько случаев, где эта добродетель сделала
счастье молодым людям. Я соглашался со своей собеседницей и дал понять
йамеком, что я и себя причисляю к этой редкой в наше время породе скром14
М Кузмин

417

ных и молчаливых юношей. Я это заметила с первого взгляда; о, у Фатьмы
опытный глаз на это. Госпожа тоже зорка: она определяет красоту, а я —
стыдливость и верность! — Если занятие вашей госпожи более приятно, то
ваше безусловно более почтенно,— заметил я.
— Ах, любовь, не опирающаяся на добродетель, не долговечна!

В таких разговорах мы достигли дома, где жила дамасская дама. Из
болтовни старухи я узнал, что это — богатая вдова по имени Ноза, потерявшая
первого мужа лет семь тому назад и вышедшая так неудачно второй раз за
безнравственного молодого человека, что его пришлось прогнать из дому за
кутежи и непристойные шашни.
Я думаю, что все виденное мною в доме госпожи Нозы было не более,
как обдуманное испытание моей скромности. Иначе я не могу себе объяснить,
зачем меня с коврами привели прямо в большую комнату с бассейном,
где купалось семь или восемь совершенно раздетых женщин.
При моем появлении они всполошились, закричали, с визгом бросились
все в бассейн, отчего вода сразу выступила на пол, и уже оттуда осыпали
старую Фатьму упреками, наполовину притворными, потому что они вместе с
тем смеялись, толкались, хлопали друг друга по голым спинам и брызгали
на меня водой. Особенно голосила самая толстая, которая, не поместившись
в бассейн, только уткнула лицо в своих подруг и болтала ногами, причем
вся спина, ноги и прочие части тела были совершенно открыты. Моя
спутница зашептала мне: Закрой глаза, закрой глаза! — и тащила меня
за рукав дальше. Я был оглушен столь неожиданным зрелищем и дал
себя увести из зала, откуда смех, плеск и визг раздались с удвоенною
силою.
Комнаты через три мы остановились в небольшом покое, где Фатьма
оставила меня ждать госпожи. Ноза явилась в более прозрачном покрывале,
так что я мог ее рассмотреть: ей было лет 40, более полна, чем казалось
раньше, особенно в бедрах, лицо было не без приятности, но несколько
обрюзгшее, длинный прямой нос, круглые глаза, маленький рот бантиком,
сросшиеся брови и широко-толстый подбородок. Голос у нее был неожиданно
тонкий, что меня рассмешило, когда я услышал его впервые.
Приняв от меня товары, тщательно их проверив и сосчитав, она спросила:

— Кажется, эта безрассудная Фатьма тебя ввела в женскую купальню?
— Я ничего не заметил,— ответил я, опуская глаза.
— Скромность, конечно, похвальна, но так ты, пожалуй, скажешь, что ты
и меня не видал.
— Когда я вас увидел, я забыл все, что было раньше.
— Каков мальчик? — он уже умеет льстить! — воскликнула Ноза смеясь,
но, по-видимому, мои слова понравились ей. На прощанье она дала мне кошелек,
где я нашел, придя домой, десять золотых и перстень с большим топазом.
Нам стало очевидно, что пожилая вдова неравнодушна ко мне, и все эти
посещения Фатьмы и мое путешествие в дом госпожи Нозы,— не более
как довольно обычные предисловия к еще более обычной развязке. Но я делал
вид, будто ничего не понимаю, притворяясь целомудренным и глуповатым,
что мне было очень нетрудно делать, так как я был весьма равнодушен к увядшим
прелестям почтенной дамы. Между тем я с Жаком составили совершенно
определенный план действий, который, не подвергая испытанию мое нерасположение
к госпоже Нозе, доставил бы нам забавное и невинное
развлечение.
Действительно, нежность и настойчивость влюбленной вдовы все усиливались,
но я под разными предлогами уклонялся от страстных ласк; когда

418

же, наконец, Ноза особенно усиленно потребовала, чтобы я открыл настоящую
причину моей холодности, я будто в нерешительности молвил: Не
подумайте, госпожа, чтобы я был неблагодарен, недостаточно ценил ваше
доброе ко мне расположение, но дело в том, что я крайне суеверен и,
обладая некоторыми познаниями в магии, не могу начать никакого важного
дела без благоприятных указаний на этот счет.
i Едва поспел я произнести эти слова, как моя возлюбленная загорелась
неудержимым желанием испытать мои таинственные знания. Так как мы с
, Жаком этого именно и ждали, то у нас было давно уже условлено, как
' поступать в таком случае. После долгих отказов я согласился вызвать духа
для госпожи Нозы и назначил вечер, когда ей к нам прийти. Все было
устроено в комнате, как мы видели у настоящих прорицателей в Константи!
нополе. Роль духа, разумеется, исполнял мой товарищ, которого было труд*
но узнать через серный дым, делающий мертвенным самое цветущее лицо.
Даму оставили мы одну в темной комнате, причем я стал громко и нараспев
декламировать начало Виргилиевской Энеиды, которая, как известно, начинается
так:
Arma virumque cano и т. д.
Ноза слушала, трепеща, вся закутанная в темный плащ; потом я зажег
серу и через отдернутую занавеску появился Жак в странном наряде из
пестрых тканей. По обычаю заклинателей я сам говорил с тенью, а госпожа
только дрожала в углу. Я спрашивал громко и властно, дух же ответствовал
глухим, загробным голосом. Из нашего диалога выяснилось, что Ноза найдет
свое счастье только в браке со мною, что она должна подарить мне часть
своего состояния и что добрые гении ей благоприятны. Затем раздался сильный
удар грома, не знаю как произведенный Жаком, и тень исчезла во вновь
наступившей темноте.

Когда снова зажгли свечи, дама лежала на полу без сознания, потрясенная
всем, что видела. Когда я привел ее в чувство, она обвила мою шею руками
и сквозь смех и слезы прошептала мне: Видишь, как правдиво говорят
Духи?
Духи могут и ошибаться,— сказал я уклончиво. Но вдова, обнимая меня,
твердила, что она свято верит в гадание и все исполнит, что ей вещал дух.
• Мне было немного совестно обманывать доверчивую женщину, но я не мог
отступить от раз намеченного пути, думая, что открытием нашего плутовства
я бы еще более огорчил и оскорбил бедную Нозу. И мне оставалось только
до конца вести затеянную игру, что я исполнил не совсем охотно. Когда,
отдав мне обещанную часть состояния, госпожа отпраздновала свадьбу со
мною и мы остались одни в горнице, вдова разделась и подозвала меня к
себе, но я оставался, не двигаясь, у входа. Тогда супруга спросила:
Что же вы не подойдете ко мне, супруг мой? Разве я не стала вашей
женою?
Это совершенно верно, что вы стали моею женою, госпожа, но я сегодня
за ужином ел лук и не осмеливаюсь оскорбить вас своим дыханием.
Не вставая с ложа, она продолжала: Конечно, это не благоразумно,
мой друг, что вы ели сегодня лук, но нужно ли стыдиться своей подруги?
Подойдите ко мне, и ваше дыхание станет для меня приятнее мускуса, так
как я люблю вас от всего сердца, поверьте.
Не двигаясь от стены, я отвечал медленно и спокойно: И потом я
скажу вам, госпожа, что я болен, совсем болен и не могу войти к вам.
i"/Тогда Ноза, будто поняв мое притворство, вскочила с кровати, вся голая,
: и 'подбежала ко мне. У нее были очень отвислые груди, большой живот,
114*

419

широкий, низкий таз и короткие ноги. Она меня схватила за рукав, немило-'
сердно тряся, причем ароматное масло стекало с ее локтей на пол. Я,
высвободив свою руку, спросил: Я сказал, что я болен,— чего вы желаете от "
меня?
Приблизив ко мне свое толстое лицо, Ноза зашептала в сильном вол- "
нении: Ты болен? да? так что же ты не сказал этого раньше? разве твои j
духи не знали этого — можно было бы отложить свадьбу!
Я боюсь, что тогда пришлось бы отложить свадьбу очень надолго,!
очень надолго,— сказал я многозначительно.
Тогда м.оя супруга, будто прочитав мои мысли, вдруг разразилась неисто-]
вою бранью; как поток, прорвавший плотину, она осыпала меня горьчайши-j
ми упреками, пыталась меня щипать и царапать, наконец, схватив две спаль-|
ные туфли, начала так ими меня колотить, что я должен был искать спасения в|
бегстве. Она, как была, голая, так и бежала за мною по всему саду, крича мне!
вслед: Мошенник, грабитель, христианская собака, вор, черт! и другие!
нелестные названия. Выскочив за калитку, я помчался, не оборачиваясь, j
меж тем как издали все раздавались пронзительные крики почтенной дамы,
на которые отвечал лишь лай соседних собак.
Жак ждал меня с нетерпением, и, отдышавшись немного, я начал свой ]
рассказ, нередко прерываемый громким смехом нас обоих.
На следующее утро пришла к нам старая Фатьма и передала от хозяйки, i
что я могу не возвращаться в дом супруги, деньги оставить себе, но что госпо-1
жа Ноза просит вернуть ей перстень с топазом, дорогой ей, как память о пер- ]
вом муже. Я молча передал кольцо служанке, которая, окончив свое шИ
ручение, обозвала нас разбойниками, плюнула на землю и сердито пошла J
домой.
Мы так и не узнали, нашла ли неутешная вдова более удачно себе]
четвертого супруга, потому что вскоре покинули Дамаск, отправившись к
арабскому заливу. Меня влекли снова морские странствия, суля обманчивое
забытье от тяжелых воспоминаний и тоски по родине. На суше казалось]
мне, что корабль меня развлечет, но пробывши день-два на море, я уже|
стремился к твердой земле. И я искал везде успокоенья, нигде его не находя|
и не зная точно, какою одержим я тревогою.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Нет надобности описывать наш путь до аравийского залива через пустыни i
и горы. Утром, и вечером, и днем мы видели все ту же приблизительно!
картину: волны песчаных холмов, уходящие вдаль, узкой лентой вьющийся!
путь, кустарники, травы и тростники у пустынных речек,— все это одинако-1
во озарялось то восходящим, то заходящим солнцем; жаркий ветер засыпал]
нас жгучим песком, и ночью, проснувшись от воя шакалов, мы видели над|
собою совсем близко словно резные звезды.
Наконец, впереди заблестела зеленая полоса воды за красными скалами. |
Будто гонимый какой-то тревогою, я не мог дождаться, когда мы достигнем!
берега и вступим на борт судна, но едва наступила ночь, как налетел!
шквал, сломал мачту и руль, и так мы носились по произволу волн, неведомо!
где, неведомо куда. К утру море не успокоилось и, во избежание опасности отц
рифов, мы привязали себя вчетвером к огромным доскам, по двое на каждую, j
и спустились в пучину. Оказалось, что мы как раз вовремя покинули судно, ^
потому что не поспели мы от него отдалиться на несколько сажен, как порыв]
ветра направил его прямо на подводные камни, налетев на которые, оно|

420

мигом разбилось в щепы, как распадаются карточные домики детей от неосторожного
толчка или легкого дуновения. Между камнями водоворот походил
на воронку, так что, раз попав туда, судно выплевывалось морем
уже в виде бесформенных обломков и щепок. Крики утопавших были
заглушены воем и визгом волн. Когда мы наблюдали с нашей доски это зрелище,
сильная волна захлестнула нас, так что я лишился чувств и очнулся
лишь на пустынном берегу, усеянном обломками кораблей и мертвыми телами.
Наклонившись, надо мной стоял Жак, усиленно стараясь вернуть мне
сознание. За узкой полосою песка, где я лежал, круто подымалось высокое
плоскогорье, поросшее мелким кустарником; едва заметная тропинка вилась
вниз.
Не успел я хотя бы немного огля...

Список сторінок

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 15
• 16
• 17
• 18
• 19
• 20
• 21
• 22
• 23
• 24
• 25
• 26
• 27
• 28
• 29
• ...
• 37
• 38
• 39

Поділитися у соцмережах