Жанр: Стихи
Стихи и проза
...сарафаны торговок задирались
выше головы.
Первые шаги Калиостро в новом городе были не совсем удачны. Свиданье
с майором Гейкинг, молодым кирасиром, повело к обоюдному неудовольствию,
почти ссоре. Граф в первый свой визит не застал барона Гейкинга,
который на следующее утро почтительно приехал к Калиостро. Но новый
учитель не понравился молодому офицеру. Расстегнутый ворот домашнего
платья, красное толстое лицо, сверкающие глаза, перстни с огромными
(барону показались фальшивыми) камнями, быстрые движения, ломаный,
полуфранцузский, полуитальянский язык, напыщенные обороты речи, властное
обращение — все заставляло его думать, что он видит перед собою
зазнавшегося шарлатана. Это впечатление не ускользнуло от внимания
Калиостро. Он перестал бегать по комнате и, круто обернувшись, прокричал:
— Вы сомневаетесь? Но я вас заставлю трепетать!
Барон усмехнулся и заметил сквозь зубы:
— Имейте в виду, что я способен дрожать только от лихорадки.
Калиостро все больше и больше вскипал. Опустив одну руку в карман,
где бренчали монеты, и выставив другую в перстнях, он произнес:
— Видите эти брильянты, слышите золото? Это добыто моими знаниями,
высокой наукой.
Гейкинг молча опустил глаза, будто стыдясь за своего собеседника.
Граф вне себя заорал:
— У вас есть умерший дядя!
— Есть. Это ни для кого не секрет.
455
— Сейчас я вызову его тень, дерзкий мальчик.
— Вызывайте, но с одним условием. Я выстрелю в него из пистолета.
Для тени это безопасно.
Калиостро секунду смотрел на барона, потом бомбой вылетел из комнаты.
Гейкинг пожал плечами и стал тихо ходить по ковру, позвякивая шпорами.
Лоренца, слышавшая всю эту сцену, ломала руки, не зная, что сделает
граф, но минут через пять Калиостро появился переодетым в парадный
кафтан и вежливо произнес:
— Может быть, г-н барон не откажется откушать кофе?
Гейкинг отказался, они поговорили несколько минут об общих митавских
знакомых и расстались, но офицер не мог позабыть смешного и подозрительного
впечатления, которое произвел на него Калиостро, и рассказы Гейкинга
о его свидании с графом немало повредили последнему.
Барон Карберон (впрочем, он получил баронский титул только в 1781 году),
наоборот, отнесся очень приветливо и радушно к нашему герою. Он был
убежденный духовидец, петербургский масон и большой друг Мелиссино,
с которым вскоре и познакомился Калиостро. Выходку барона Гейкинга
они объясняли тем, что тот имеет надменный характер и, кроме того, очень
горд своею принадлежностью к берлинской Ландложе, которая вообще несколько
пренебрежительно относится к шведским и английским масонам.
Карберон устроил графу и прием ко двору. Императрица приняла
Калиостро с улыбкой, но милостиво. Она уже охладела к масонам и хотя
не преследовала их, но далеко не так покровительствовала, как лет пятнадцать
тому назад. К тому же она убедилась, что они не так ей полезны,
как она предполагала, а мечтательность и прекраснодушное фантазерство
казалось ей смешным и опасным.
Калиостро показал несколько опытов во дворце. Екатерина внимательно
следила, но потом произнесла:
— Браво, граф! Но что сказал бы мой друг, покойный Вольтер?
Узнав, что Калиостро занимается медициной и лечит, она советовала
ему обратить особенное внимание именно на эту отрасль знания, потому
что облегчение человеческих страданий — достойное занятие мудреца.
Доктор Роджерсон самодовольно закашлялся, приняв замечание на свой
счет, но посмотрел на Калиостро косо.
Первые пробы лечения Калиостро производил дома на своей жене, когда
у нее болела голова или зубы. Понемногу он стал исцелять некоторые
болезни, то пользуясь известными лекарствами, то составляя снадобья сам,
то наложением рук без всяких медикаментов, то приказывая нездоровью,
как слуге, покинуть болящего. Он вылечил барона Строганова от нервного
расстройства, Елагина, Бутурлину и многих других. Наконец, он избавил
от неизлечимого рака асессора Ивана Исленева, чем особенно прославился
в русской столице, потому что Исленев после выздоровления впал в какое-то
восторженное слабоумие, запил и целыми днями бродил по улицам, прославляя
приезжего чудотворца, а за ним следом бегала жена его, ища повсюду
своего пьяного мужа.
Слава Калиостро распространялась по разным слоям общества; после господ
к нему повалила челядь: лакеи, повара, кучера, форейторы и горничные.
С бедных он ничего не брал и даже снабжал их деньгами и платьем.
Однажды он исцелил даже на расстоянии, сидя у Потемкина во дворце и не
вставая с кресла. Со светлейшим его связывала крепкая духовная связь,
так как Григорий Александрович с первой встречи полюбил графа и уверовал
в его силу и знание. Впрочем, было еще одно обстоятельство, которое
привлекало к Калиостро русского баловня и даже приводило его часто в небольшие
темноватые комнаты у Летнего сада. Потемкин полюбил не только
графа, но и графиню, и сделал это, как и все, что он делал, без удержа
и без оглядки. Калиостро, может быть, и замечал это, но смотрел сквозь
пальцы, не придавая большого значения любовным историям, зная Лоренцу
в сущности верной подругой и отлично понимая, что, во всяком случае,
шума поднимать не следует.
Уже три месяца прошло, как граф приехал в Петербург; город уже
не так удивлял чужестранца, и темные последние августовские ночи уже
не томили бессонницей Лоренцу. У Потемкина горели три лампадки перед
образами, и свет их мешался с алыми лучами заката. В окна был виден
золотой пруд и круглые, светлые ивы. Сам светлейший в халате без парика
сидел на низком диване и слушал печально и мрачно, что говорил ему
бегавший по комнате Калиостро. Наконец тот умолк. Потемкин медленно,
будто с трудом, начал:
— Регенерация, говоришь. Регенерация духа, возрождение... ах, граф, если
бы верить, крепко верить, что это возможно! Что это не аллегория!
Душа так истомилась, загрязнилась. Порою сам себе в тягость! Молитва?
Но нужно, чтобы растопилось сердце, чтобы слова молитвы не тяжелыми
камнями падали куда-то. И куда? С первого взхляда я полюбил тебя, поверил,
но как преодолеть косность тела, плоти? Ох, как трудно! Я понимаю,
чувствую, что разорви цепи, путы тела, желаний наших маленьких, себялюбия,
гордости, корысти, и сделаешься легким, как перышко, как стекло
светлым.
— Я говорил вам, ваша светлость, внешние наружные предписания,
которые способствуют внутренней победе.
— Говорил, помню... Вроде наших постов. Что ж, это хорошо. Но вот что
мне смешно. Скажем, построить дом в этом саду, аккуратный, с кухней
и баней, и удаляться туда для духовного возрождения по известным
числам! Вот что меня смешит. Пет, пустыня, так пустыня в лесу, в тундрах
у Белого моря, с комарами и грязью. Или в шуме и пьянстве, ничего
будто не меняя, вдруг измениться. Может быть, это еще труднее. А так,
как ты говоришь, мне что-то не очень нравится. Это для немцев годится.
— Для всякого человека свои пути, свои правила спасения. Я думаю,
ваша светлость, ваш путь возрождения не требует изменения ваших внешних
привычек.
— Привычки-то у меня очень затруднительные.
— Вам помогут Небо и ваши друзья.
— Знаешь? На Бога надейся, а сам не плошай. А друзья? До первого
чина, до первой бабы. Какие у меня могу г быть друзья?
— Вы очень мрачно и несправедливо смотрите на людей.
— Поверь, справедливо. Да я ведь знаю, на что твой намек. Тебе-то
я верю. Не верил бы — не говорил бы.
Граф поклонился. Потемкин, помолчав, добавил с запинкой:
— Еще меня одно смущает. Не отводишь ли ты меня от церкви?
Это ты брось.
— Помилуйте, ваша светлость, разве я говорил когда что-нибудь подобное?
Наоборот, крепче держитесь за внешнюю церковь, особенно если она
вам помогает.
— Ты очень свободный человек, граф, свободный и широкий. Ты во всем
это так. Ведь я перед тобой виноват.
— Я не знаю вашей вины передо мною.
— Не знаешь?
— Не вижу никакой вины.
Потемкин усмехнулся.
— Ну, будь по-твоему: не виноват, так не виноват. Мне же лучше.
Когда Калиостро ушел, хозяин долго стоял перед окном, смотрел на
потемневший уже пруд, перекрестился и обернулся.
В дверях стояла Лоренца, опершись рукой о косяк и улыбаясь.
— А, вот так гостья! Ты не встретилась с мужем?
— Нет, а разве он был здесь?
Не дожидаясь ответа, Лоренца быстро подошла к Потемкину и обняла
его.
— Светлость не в духе сегодня? Сердится, разлюбил?
— Фу, как глупо!
Лоренца взяла со стены гитару и села под образами с ногами на
диван.
— Цыганский табор?
Графиня запела вполголоса итальянскую песню. Потемкин сначала стоял
у окна, потом подсел к Лоренце и, гладя ее ногу, слушал.
— Еще спой, пташка! — попросил он и тихо начал говорить, меж тем
как Лоренца пела.
— Ты колдунья, Лоренца, как муж твой колдун. Ты зверек, заморская
пташка, замороженная. Я люблю тебя за то, что ты хромая, тебе этого не
понять. Ты не хромая. Ты хроменькая, убогенькая. Тебя нужно целый день
носить на руках. И хорошо, пожалуй, что ты не русская. Ты обезьянка
и тем нежнее мне. Я даже не знаю, есть ли в тебе душа.
Лоренца кончила и слушала причитанья Потемкина. Потом спокойно
сказала:
— Светлость не любит бедной Лоренцы, он ее стыдится. Он никогда
не возьмет ее с собой в театр или хоть прокатиться. Он боится.
Потемкин нахмурился.
— Бабья дурь! Мало я с тобой сижу. Кого Потемкин боится?
— Светлость сидит со мной! Это не то, не то. Что ж я для него
таракан, который должен сидеть за печкой?
Лоренца целовала его своими тонкими губами, закидывая голову и закрывая
глаза. Лампада погасла. Потемкин твердил, наклоняясь сам всем телом
к лежавшей:
— Пошла прочь, пошла прочь, обезьяна!
Наконец, надолго умолк в поцелуе, отвалился и прошептал, улыбаясь:
— Славная регенерация!
В числе пациентов Калиостро был бесноватый, Василий Желугин, которого
родственники посадили на цепь, так как он всех бил смертным
боем, уверяя, что он — Бог Саваоф. Жил он где-то на Васильевском острове.
Первый раз, когда графа ввели к больному, тот зарычал на него и бросил
глиняной чашкой, в которой давали ему еду. Чашка разбилась о стену, а
Калиостро, быстро подойдя к бесноватому, так сильно ударил его по щеке,
что тот свалился на пол, потом, вскочив, забормотал:
— Что это такое? Зачем он дерется? Уберите его сейчас же.
Вторая оплеуха опять свалила его с ног.
— Да что же такое? Что он все дерется?
Калиостро схватил его за волосы и еще раз повалил.
— Да кто есть,-то?
— Я? Марс.
— Марс? т
, "—' Да, Марс.
— С Марсова поля?1 ,А я бог Саваоф.
• Калиостро опять
его ударил.
— Да ты не дерись, а давай говорить толком.
— Кто это? — спросил граф, указывая больному на его родственников.
— Мои рабы.
— А я кто?
— Дурак.
Опять оплеуха. Больной был бос, в одной рубахе и подштанниках, так
что можно было опасаться, что он зашибется, но Калиостро имел свой план.
— Кто я?
— Марс с Марсова поля.
— Поедем кататься.
— А ты меня бить не будешь?
— Не буду.
— То-то, а то ведь я рассержусь.
У графа были заготовлены две лодки. В одну он сел с больным, который
не хотел ни за что одеваться и был поверх белья укутан в бараний
тулуп, в другой поместились слуги для ожидаемого графом случая. Доехав
до середины Невы, Калиостро вдруг схватил бесноватого и хотел бросить
его в воду, зная, что неожиданный испуг и купанье приносят пользу
при подобных болезнях, но Василий Желугин оказался очень сильным и
достаточно сообразительным. Он так крепко вцепился в своего спасителя, что
они вместе бухнули в Неву. Калиостро кое-как освободился от цепких рук
безумного и выплыл, отдуваясь, а Желугина выловили баграми, посадили
в другую лодку и укутали шубой. Гребцы изо всей силы загребли к берегу, где
уже собралась целая толпа, глазевшая на странное зрелище. Больной
стучал зубами и твердил:
— Какой сердитый, вот так сердитый! Чего же сердиться-то? Я не бог, не
бог, не бог, ей-Богу, не бог. Я Васька Желугин, вот кто я такой! А вы и не
знали.
— А это кто? — спросил граф на берегу, указывая на родителей Желугина.
— Папаша и мамаша! — ответил тот, ухмыляясь.
— Вы можете его взять домой, рассудок к нему вернулся,— молвил
Калиостро.
Граф, желая отереть воду, струившуюся по его лицу, сунул руку в карман
и не нащупал там табакерки, подаренной ему Государыней.
Васька, видя озабоченное лицо Калиостро, засмеялся.
— Табакерочку ищете? А я ее подобрал! — И откуда-то, как фокусник,
вытащил золотую коробочку.
— Где же ты ее подобрал?
— У вашей милости в кармане и подобрал.
Граф обвел глазами присутствующих и молвил:
— Рассудок к несчастному вернулся.
— Понятно вернулся, раз табакерку своровал! — раздались голоса.
Тут ударила пушка с крепости. Больной закрестился, залопотал:
Не
бог, не бог!
и хотел выскочить из шубы и пуститься бежать в мокром
белье, но его удержали. На набережной был и асессор Исленев, и жена
его; оба находились в сильном возбуждении, и асессор казался пьяным. Калиостро
хотел было ехать домой переодеться, так как, не рассчитывая сам
на ванну, не захватил с собою перемены платья, как вдруг к месту происшествия
подкатила открытая коляска, в которой важно сидела Лоренца,
а рядом нахмуренный Потемкин. Лоренца выскочила к мужу и стала его
расспрашивать, но снова толпа шарахнулась, расступилась и глазам всех
предстала Императрица с маленьким зонтиком и лорнетом у глаз. Коляска
Государыни остановилась почти у самого тротуара. Обозрев мокрого Калиостро,
разряженную Лоренцу, смущенного Потемкина, мокрого же в одном белье
из-под шубы Желугина и прочих, Екатерина улыбнулась и промолвила:
— Да тут всё знакомые! Я думала, наводнение, а это граф чудесит.
Но что это за люди?
— Я не бог, я не бог, я Васька Желугин! — затараторил излечившийся,
пытаясь выскочить из своего тулупа.
— Что это за шут? Юродивый?
Екатерина нахмурилась.
— Разумейте языцы! — гнусаво и очень громко возгласил асессор и ударил
себя в грудь.— Целитель и спаситель, граф Калоша, благодетель! —
он тянулся поцеловать у Калиостро руку, жена его тянула за полу, ваточный
картуз свалился, а за ним растянулся и сам асессор.
— Он пьян! — сказала Императрица,— убрать, пусть проспится.
— Матушка, Государыня, десять лет ходил с раком!..— завопил было
Исленев, но его подняли и уволокли.
— А кто же эта дама? — дальше спрашивала Екатерина, снова поднимая
лорнет, который она опустила на время выступления Желугина и Исленева.
— Моя супруга, графиня Калиостро.
Лоренца присела чуть не до земли. Императрица долго смотрела на
нее и на Потемкина, наконец молвила:
— Я и не знала, что графиня так хороша.
— Для меня хороша, она мне жена.
— Ну, я думаю, что графиня и не для одного графа хороша! — сказала
Государыня и дала знак трогать, но, обернувшись, еще добавила: — Что это,
граф, я слышала вздор какой-то. Думаю, что враки. Ведь ты же полковник
испанской службы, а Нормандес уверяет, что нет у них в списках полковника
Калиостро. Путает наверно. Ну, будь здоров, не простудись.
Дела Калиостро пошли все хуже. Императрица стала к нему заметно
холодна, с нею вместе и двор не так стал относиться к графу. Доктора
с Роджерсоном во главе заволновались и стали распускать всякие сплетни
про своего конкурента. Говорили, что он излечивает только нервозных
субъектов или мигрени. Про ребенка, которого он вернул к жизни,
уверяли, что тот был просто подменен другим. Барон Гейкинг и граф
Герц злословили и острили насчет Калиостро во всех салонах. Сам
Потемкин стал как-то неровен и не так часто беседовал с учителем,
предпочитая почти открыто выставлять Лоренцу как свою любовницу. Это
грозило скандалом. Кавалер Карберон, Мелиссино и другие друзья советовали
Калиостро уехать, тем более, что Адам Понинский зазывал графа
в Польшу, а шведский король Густав тоже передавал свое приглашение,
специально прислав в Петербург полковника Толля. Проборовшись с врачами
почти год, Калиостро выехал из Петербурга в апреле 1780 года, при460
чем полиции донесли, что граф выехал из всех застав. Везде его видели,
и везде он оставил свою подпись. Куда он выехал с заплаканной Лоренцой,
было неизвестно, но приехал он тем же апрелем в Варшаву.
В польской столице Калиостро встретили любезно и пышно. Приехавший
раньше него Понинскии всех предупредил о прибытии великого
учителя, расхваливая его силу, будто это возвышало в общественных
глазах и самого пригласившего. Ложа тамплиеров ждала с нетерпением
графа, ожидая от него новых откровений; варшавские алхимики и каббалисты,
а их было немало, интересовались его химическими опытами и пресловутым
светящимся камнем, о который можно зажигать свечи и который
гаснет от простого прикосновения рукава; дамы мечтали о предсказаниях
и интересовались графиней Лоренцой, а сам Адам Понинскии фантазировал,
что он выпросит у Калиостро домашнего духа и будет водить
его гайдуком. Собственно говоря, Варшаву они только проехали, прямо
отправившись в загородный дом Полянского, где для Калиостро были
отведены пять комнат, и в отдельном флигеле тотчас же начали устраивать
лабораторию под присмотром пана Мосчинского. В первый же свой
выход в ложе Калиостро всех поразил следующей демонстрацией. Велев
всем присутствующим подписаться на пергаменте, он сжег его у всех на
глазах и потом тайными формулами заставил тот же свиток упасть с неба
нетронутым, с полными, даже не закоптившимися подписями. Несколько
светских предсказаний упрочили его известность.
Но здесь мало говорили о возрождении духа и еще менее были
склонны к сентиментальному прекраснодушию митавцев.
Варшавяне требовали золота, каббалистических брильянтов, светящихся
камней и поразительных успехов в разных областях, кончая успехом у
женщин. Адам Понинскии был капризный и великодушный человек, но,
зараженный духом среды, часто поражал Калиостро грубостью и недуховностью
своих желаний и требований.
Лоренца зато была в полном восторге от привольной и пышной варшавской
жизни. Имея и посторонние знакомства, кроме масонских кружков,
Понинскии ввел итальянку в общество, наполнявшее свое время прогулками,
праздниками, театрами и балами. Время было летнее, Лоренца часто ездила
по усадьбам, всегда сопровождаемая именитыми и неименитыми кавалерами,
которым нравилось свободное обращение и полудетская красота графини.
В июне, в день рождения 1рафипи Калиостро, Понинскии устроил
роскошный вечер и ночной праздник у себя за городом. Ожидали массу
гостей и самого короля, несчастного Станислава Августа Понятовского.
После обеда гости рассыпались но саду; на лужайке предполагались танцы,
по озеру ездили ложечники в голубых кунтушах, и эхо смягчало до
нежного воркованья охотничьи hallali и мазурки. Над высокими липами
и каштанами лиловело сладкое дымное небо, будто в истоме мерцали
звезды; мальчики бегали, высоко подняв подносы со сластями или темным
медом, разбуженные пчелы, жужжа, падали на траву, где горели еле
видные при пестрых фонарях светляки. Начался фейерверк: кружились,
взлетали, щелкали, шипели и лопались разноцветные брызги; с далекой
псарни каждому взрыву отвечал долгий лай, пробуждая дальше, как эхо,
лай деревенских шавок за Вислой.
Адам Понинский, взяв Калиостро под руку и отведя в темную
проговорил капризно:
— Вы можете быть довольны. Какой праздник для милой графин;
— Вы слишком добры, сударь!
— Пустяки! Какой же иначе я был бы кавалер? Но у меня прос;
к графу.
— Говорите.
— Дайте мне напиток, чтобы сломить эту упрямицу пани Кепинск
Вы не знаете, это необъезженная лошадь! Но хороша дьявольски.
— Какой напиток?
— Пустяки! Капли две. Вы же не можете этого не знать!
— Конечно, я знаю подобные средства.
— Ну вот, и для приятеля все это сделаете. Я могу вам еще пригодиться
Калиостро посмотрел на капризное лицо поляка, освещенное напол"
вину желтым, наполовину зеленым светом бумажного фонаря.
— Но зачем вам прибегать к таким средствам? Вам приятнее, есл
дама полюбит вас добровольно.
— Черт ли мне в ее доброй воле. Я хочу добиться, больше ниче;
— Я не могу этого сделать.
— Отчего? Вы чем-нибудь недовольны или графиня, кто-нибудь из ел,
вам нагрубил?
— О, нет, но я не дам вам эликсира.
Понинский искоса взглянул на собеседника.
— Может быть, граф не знает рецепта, тогда, конечно, другое дело,
Калиостро быстро схватил Ленинского за руку.
— Идемте!
- Куда?
Граф вел хозяина к уединенному павильону на берегу пруда. В окно
разноцветно волнами врывались огни, отраженные водой и небесами, музыка
с озера и лужайки, запах скошенной травы и сладкой липы. В комнате
было несколько стульев, стол, диван, на стене против окна помещалось
круглое зеркало.
— Смотрите! — приказал Калиостро.
В зеркале, кружась, отражались уменьшенные огни фейерверка и темное
небо. Постепенно из пестрого движения выплыли прозрачные черты, и огни,
будто живая кровь под кожей, шевелились под ними. Прямой нос, опущенные
губы и по-китайски приподнятые глаза выражали веселость, надменность
и своенравье.
— Пани Кепинска! — воскликнул Адам и упал на колени.
— Это труднее сделать, чем наболтать пузырек, которого вам я не дам! —
сказал Калиостро, выходя из беседки.
Скрипки одни уже пели с лужайки, рожки умолкли. Граф сел под
большой фонарь и вспомнил, что в кармане у него письмо от Шарлотты
Медем, которая к нему не писала давно. Ему его передали перед самым
обедом, и он не поспел его прочитать:
Милый и добрый учитель и брат, не буду вам писать новостей, так
как их нет, а старые вы все знаете. Скажу вам то, что давно хотела
сказать. Знаете, у меня есть зуб против вас. Почему вы не заехали в
Митаву, где все вас так любят, где каждая вещь хранит для меня воспоминанье
о вас? Конечно, ваш великий путь лежит мимо нас, скромных и незаметных,
но, дорогой учитель, боюсь сказать, до нас доходят тревожные
слухи. Я их гоню, не верю, чтобы даже слухи не темнили светлого
имени Калиостро. Ведь вы на виду у всего света. Какая осторожность
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
требуется. Вы даете людям то, чего они просят, но то ли им нужно, чего
они хотят? Подумайте. Они запросят у вас денег, успеха, любви, почестей,
фокусов. Этим вы можете их уловить ко спасенью; ну, хорошо ли это?
Я не сужу, я спрашиваю. Может быть, я предупреждаю и умоляю. Но нет,
я слишком уверена в графе Калиостро и знаю, что он никогда не свернет
с пути, хотя бы обманчивая видимость и говорила нам противное.
Да хранит вас небо, учитель. Целую ваши руки. А. Шар. Медем.
Калиостро оглянулся, ему показались такими далекими не только двор
Медемов, где Шарлотта каталась с горки, но даже и покои светлейшего,
в которых тот вздыхал о регенерации духа.
Скрипя каблуками по сырому песку, к нему быстро подошла Лоренца.
Положив голову ему на плечо, она помолчала, потом произнесла будто
про себя:
— Это жизнь! О, Александр, я начинаю расправлять крылья! Польским
прошелся со мной король!
Она опять задумалась, потом проговорила недовольно:
— Что у тебя вышло с синьором Понинским? Нужно исполнить его
просьбу, ведь это пустяки, какие-то капли. Он так щедр и любезен, может
быть, нам пригодится и на будущее.
Граф ничего не говорил, смотря на звезды. Потом спокойно и тихо
произнес:
— Завтра мы уезжаем, Лоренца.
Графиня подняла было брови, но, взглянув на мужа, поняла, что прекословить
было бы бесполезно.
КНИГА ТРЕТЬЯ
Чья карета, красная, с пестро измалеванным гербом, изображавшим
в одном углу лазурного поля золотую куропатку, мчалась по Страсбургу
с шести часов утра до поздней иногда ночи? Мчалась по бедным кварталам,
по богатым улицам, иногда в Базель, иногда в Саверн. На чьем пути нищие
останавливались, крестились и благословляли небо? Чьи двери осаждались
больными, начиная с блестящих офицеров и кончая деревенскими роженицами?
Чей слуга все время разносил порошки, мази и капли? Чей салон
самый многолюдный, самый оживленный, где сидят по три часа от пяти до
восьми, остаются, кто хочет, обедать, всегда открытый стол, где бывают графы,
кардиналы, базельские банкиры и богатые еврейки? Чье имя служит городскою
гордостью, ради кого гостиницы вечно полны приезжих, дороги наполнены
пешеходами, будто богомольцами в храмовой праздник?
Кто это?
Граф Калиостро.
Лоренца может быть довольна. Кажется, еще никогда они не были окружены
таким почетом, таким обожанием, таким прославлением!
Калиостро вскоре по приезде в Страсбург показал себя как чудотворный
целитель; его всегда скорая помощь, бескорыстье, вдохновенный и властный
вид привлекали к нему такую массу больных и любопытных, что через
месяц, уже в октябре 1780-го года, он должен был снять большое помещение
на оружейной площади, где и продолжал свою деятельность в самых
широких размерах. От пяти до восьми у него были медицинские приемы,
куда действительно собиралось не только все страсбургское общество, но
и приезжие специально издалека. Всем он находил привет, наставленье,
средство или просто улыбку. Графиня сидела у камина в соседней комнате,
окруженная дамами, счастливая и гордая. Главными друзьями графа были
кардинал Роган и базельский банки
...Поділитися у соцмережах
