Жанр: Стихи
Стихи и проза
...деться, как на вечернем небе вырисовалась
толпа людей, которые тотчас же, сбежавши на берег, окружили нас
и, связав нам руки крепкими длинными стеблями травы, повели в горы.
Невдалеке от края плоскогорья находилась небольшая пальмовая роща
со светлым ключом, там и сям были разбросаны хижины с остроконечными
крышами: это и была деревня наших победителей. Навстречу им
вышла толпа женщин, с бубнами, барабанами и песнями. Они окружили
нас, еще не вводя в селение, и начали тщательно осматривать; кажется, их
больше всего удивляла белизна нашей кожи и невьющиеся, плоские волосы.
Выразив достаточно свое изумление и радость громкими криками, они выделили
из своих рядов толстую старуху, которая принялась нас раздевать,
бросая своим подругам каждую часть нашего костюма по очереди, вызывая
каждый раз всеобщий хохот. Особенный интерес возбудила ширина наших
шальвар, в каждую штанину которых забралось по две женщины; они начали
прыгать, издавая гортанные, дикие звуки, почитавшиеся у них, очевидно,
за пение.
Все туземцы были высокого роста, чернокожи, с вьющимися жесткими
волосами, оттопыренными губами; костюм их, не считая небольшого передника
вокруг чресл, состоял из татуировки (особенно у мужчин), нескольких
перьев в спутанных волосах и браслетов на руках и на ногах. Женщины
отличались от мужчин только телосложением и тем, что у многих были
грудные дети, подвязанные за спиной.
Всего жителей было не более трехсот или 250 — и, кажется, они считали
себя за особое племя, или, по крайней мере — государство, так как непрерывно
воевали и дрались с соседними деревнями, после чего, в случае неудачи,
был целодневный вой, в противном же случае были праздники: три дня
и три ночи напролет плясали, скакали, пели, жарили коз на вертелах, пили
какую-то пряную и опьяняющую жидкость, метали копья в цель, зажигали
костры над морем и били в бубны и барабаны при появлении луны. Когда
мужчины не дрались, они охотились, ловили рыбу, чинили попорченное
оружие или лежали в тени шалашей, хвастаясь, по-видимому, своею доблестью
и удачей. Женщины кормили детей, растирали хлебные зерна двумя
толстыми плоскими камнями, свежевали дичь и жарили ее на вертелах или
собирали какие-то травы, чтоб лечить ими раны и змеиные укусы. Насколько
я понял, эти туземцы не имели почти никакой религии и чтили в одинаковой
мере все, что поражало их девственное воображение: солнце, луну,
звезды, гром, молнию, радугу, особенно счастливый лов рыбы, победу в сражениях,
рождение ребенка, смерть и любовь. Положим, любви, как мы ее понимаем,
они не знали, а имели лишь беспорядочные сношения с женщинами,
на полное попечение которых и оставляли детей. Мальчик с десятилетнего
t ведраста поступал в ведение мужчин и принимал полноправное участие
в1 их трудах и опасностях.
421
Мы были приставлены к домашним работам и помогали женщинам, но
нам очень скоро наскучило их любопытство и назойливость. Так как дикаркам
всего удивительнее казался цвет нашей кожи, то Жак придумал средство
уничтожить эту приманку для черных дам. А именно: мы стали каждую ночь
натираться сажей из очагов, так что в конце концов приблизились по цвету
кожи к окраске туземных тел. Женщины сначала нас не узнали, потом целый
день приходили глазеть на наше превращение, щелкать языком и качать
головою, но постепенно привыкли, потеряли к нам интерес и оставили нас
в покое.
Так прошло много недель и месяцев; мы потеряли всякую надежду вернуться
на родину, которая даже во сне перестала нам представляться. Нас
не выпускали за деревню, так что мы лишены были возможности даже
бродить по берегу моря, отделявшего нас от далекой отчизны; наше рабство,
казалось, никогда не прекратится,— как вдруг странный случай вывел нас
совершенно из тягостного плена и засветил снова путеводную звезду скитаний.
Впрочем, странного в этом случае была только его неожиданность.
Однажды, в особенно жаркий день, когда все жители разбрелись по
тенистым местам, женщины спали в шалашах, забыв о своих сварах, и только
голые ребятишки возились в песке, да я с Жаком, перестав молоть зерна,
тихонько вспоминали о Европе,— раздался далекий выстрел, и через некоторое
время в деревню с берега прибежали два туземца, зажав уши и крича
что-то страшным голосом. На их крики стали собираться чернокожие, громко
обсуждая необычное явление. Женщины вышли из домов и тревожно
прислушивались к говору мужчин; только дети спокойно продолжали играть,
сыпя песок друг другу на голову. С каким-то тайным трепетом мы следили,
как вооружались дикари, очевидно, готовясь к битве; жены помогали им, подавая
то копье, то стрелу, то кожаный щит. Когда воины удалились нестройной
толпой, оставшиеся дома дикарки собрались в кучу посреди деревни,
бормоча заклинания, изредка прерываемые длинным и настойчивым криком,
затем все разом повергались ниц и молча молились, потом вскакивали, кружились,
бормотали, испускали вопль и снова падали. Так продолжалось
до тех пор, пока все приближавшиеся выстрелы не сделались совсем близкими
и беспорядочной массой не хлынули обратно чернокожие, преследуемые
небольшой кучкой белых в широких шляпах, с мушкетами и пистолетами.
Дойдя до середины деревни, европейцы дали залп, и все дикари, мужчины
и женщины разом простерлись на землю, моля о пощаде. Тогда предводитель
пришельцев дал знак остальным, и они, подняв живых и нераненых,
связали им руки и отвели в сторону. Кто может представить себе мое удивление,
когда я, выглянув из-за скрывавшего нас куста, узнал в капитане Джэка
Брайта, когда-то виденного мною в Бейруте; большая черная борода, шрам
через щеку, волосатые кисти рук, неподвижный взгляд и громкий, резкий
голос не давали возможности сомневаться, что это он.
Тогда мы вышли из засады, громко крича, что мы приветствуем братьев
и соотечественников.
Пришельцы казались удивленными несоответствием нашего заявления с
нашим видом — и ждали, когда мы приблизимся.
И действительно, наша внешность могла показаться странной: нагие, вымазанные
по всему телу сажей, со всклоченными волосами, мы подвигались
неровною походкой, протянув руки вперед и крича одновременно на двух
различных языках. Но Брайт, все время пристально на нас глядевший, быстро
подошел к нам, взял нас за руки и, обращаясь к товарищам, сказал:
Это верно. Я знаю этих джентльменов и ручаюсь за правдивость юс
слов. Вероятно, только большое несчастие, о котором не время расспраши422
вать, привело их к такому необычайному и неожиданному состоянию. Мы
должны сделать все, что можем, чтобы помочь нашим братьям и успокоить
их
. Затем он приказал дать нам платье и отвести на борт судна.
Нам ни разу не приходило в голову, покуда мы жили среди черных,
что мы наги, и только теперь, встретившись снова с европейцами, почувствовали
мы стыд и смущение за свою наготу. К берегу нас провел мальчик-юнга,
так как капитан еще решал с советниками судьбу черных жителей,
среди которых мы жили столько времени. Нам дали одежду, мы отмыли
сажу, выпили виски, поели и спокойно стали ждать возвращения Брайта.
Все произошедшее было так разительно, что почти лишило нас способности
удивляться и радоваться.
К вечеру пригнали на берег пленных туземцев, связанных длинной веревкою;
они молчали, глядя задумчиво и покорно, как скот; разместили их в трюме,
где было слишком мало места для всех, так что они лежали почти в два
ряда, один на другом.
Отдав последние распоряжения, капитан посетил меня и Жака, в отведенной
нам каюте, спросил, куда мы хотели плыть, намекнув, что он правит
свой корабль на родину в Англию, где должен быть по важному делу.
Я сказал, что я не умоляю его ни о чем лучшем, как довезти меня до
Портсмута, за что я был бы ему благодарен до самой смерти. Жак был
грустен и молчалив и на вопрос, неужели его не веселит мысль вернуться
на родину, ответил печально, что в Марселе у него нет никого близкого,
и вообще нигде нет человека, к которому он был бы более привязан, нежели
ко мне. Я обнял его и предложил остаться в Портсмуте, рассудив, что
даже в случае, если бы мистер Фай отказался дать приют Жаку, то моему
другу будет все равно, где заниматься тем, к чему он способен, в английском
или французском порте. Дюфур сразу повеселел, и к нему вернулась
прежняя ясная и невинная шутливость.
Мы решительно не знали, чем обязаны милости и ласковости Брайта,
который вовсе не производил впечатления человека любезного к первому
встречному. Его обращение с нами не оставляло желать ничего лучшего,
так он был внимателен и даже предупредителен. Когда случайно он оставался
со мной вдвоем, он все время рассказывал о своих путешествиях, в которых
он посетил Индию, Китай, Цейлон и другие сказочные страны. Его слова,
простые и суховатые, рисовали волшебные картины дальних земель, их жителей
и необычайного знания мудрецов. При этих повествованиях голос Джэка
делался глуше, таинственнее и звучал, как большой колокол из дали густого
леса. Об одном только молчал наш капитан,— что он делал в этих плаваниях,
что он делал в Бейруте, как попал на дикий берег, откуда спас меня
с Жаком, куда именно и зачем он едет теперь и кто он. Об этом он хранил
молчание и мы не приставали с расспросами. Была еще одна странность,
о которой мы вспомнили уже впоследствии,— а именно: всегда, среди какого
бы то ни было оживленного или важного разговора, едва било одиннадцать
часов, наш хозяин удалялся к себе в каюту, иногда даже не окончив
начатой фразы.
Мы приписывали это аккуратности, столь свойственной моим соотечественникам.
Но случай показал нам, что это была далеко не одна аккуратность,
а нечто более странное, важное и непонятное.
Однажды вечером, когда Джэк по обыкновению удалился, прервав интереснейший
рассказ, мы с Жаком, подождав некоторое время, пошли за хозяшом
и, остановись около двери в его комнату, стали прислушиваться,
бяышно ничего не было, но, приложа глаз к щелке, мы увидели следующую
картину. Стены каюты были увешаны странными изображениями зоди423
акальных знаков, человека с раскрытою грудью, где пылало горящее сердце,
какими-то чертежами и надписями на непонятном языке. Сам Брайт в
шляпе сидел за большою книгой, неподвижно глядя на синий огонь небольшого
треножника. Перед ним стоял совершенно обнаженный мальчик лет
13-ти, раскинув руки и смотря на то же пламя. Я не узнал сначала нашего
юнгу; никогда впрочем не обращал я на него внимания. Он был бледен и худ,
можно было пересчитать все ребра на боках, лицо, довольно обыкновенное,
поражало прозрачною белизною, которая казалась еще сильнее от яркого, как
вино, рта. Но меня поразили глаза мальчика: густо-сафирные, очень узкие,
неподвижные, как бы незрячие, они сразу пронзили меня воспоминанием о
Стефании, вся история которой, забытая было мною, всплыла до страшного
ясно в моем мозгу.
Юнге становилось, очевидно, холодно, потому что он дрожал всем телом
все сильнее, покуда Брайт нараспев читал из книги, смотря на синий огонь.
Наконец, он бросил на треножник какого-то снадобья, отчего слабое пламя
вдруг вытянулось в длинный язык ярко-желтого цвета. Джэк перестал читать,
вперив взор в угол комнаты, находившийся вне поля нашего зрения,
мальчик же, перестав трепетать, застыл с раскинутыми руками, из которых
без всякой видимой причины потекла тонкими струйками алая кровь.
Мы смотрели, как околдованные, но вот пламя упало снова до синего
огонька, юнга зашатался, готовый упасть, Джэк, побледнев, шумно перевернул
страницу книги, потом взял длинный кинжал и направился к голому
отроку. Не будучи в состоянии сдержать свое волнение, я закричал в ужасе:
Остановитесь, остановитесь, Джэк Брайт!
Я помню, что с моим криком
слился другой нечеловеческий вопль, но больше ничего не удержал в памяти,
так как упал на руки Жака, лишившись чувств.
На следующее утро вошел к нам капитан, более бледный, чем всегда,
но спокойный и сдержанный. Поговорив немного, он заметил:
Мне кажется,
для вашего спокойствия будет полезнее, если вы не будете покидать
своей каюты. На судне вам могут встретиться сцены, которые, не будучи
объяснены, только смутят ваш рассудок. Объяснять же их никто не имеет
права
.
С тех пор нас не стали никуда пускать и все долгое плавание мы были
как пленники; сам Брайт заходил к нам, по-прежнему рассказывал об Индии
и Китае, так же уходил в одиннадцать часов, но запирал нас собственноручно
на ключ снаружи. Я не знаю, сколько времени провели мы в пути,
но когда мы достигли Портсмута, я узнал, что в отсутствии я пробыл два
года, три месяца и десять дней, так как было 13 сентября 1691 года,
когда я снова сошел на родимый берег.
Не доходя еще до дому, я узнал все новости, ждавшие меня на родине.
Умер год тому назад мистер Фай, оставив меня наследником, была очень
холодная зима, приезжали комедианты из Лондона, разбился невдалеке французский
корабль, Кэтти Пэдж вскоре после свадьбы исчезла неизвестно куда;
кто думает, что муж ее прогнал, другие предполагают, что она сама уехала
на континент, бросив Эдмонда, третьи желают видеть в этом странное преступление,
некоторые ищут еще более таинственных причин.
Печально вошел я в свою горницу, где все осталось по-прежнему, только
раскрытая страница Сенеки казалась мне перевернутой, неся другое, более
утешительное, изречение. Дом был не топлен, так как никто не ждал моего
возвращения, шел дождь, и сумерки быстро падали. В комнату вошел Эдмонд,
обнял меня и заплакал. Прослезился и я, глядя на похудевшего друга
Мы не спрашивали друг друга о несчастиях, будто условившись, и спустились
в столовую, где трещал камин, затопленный Жаком, успевшим тесно подружиться
с Магдалиной,— и я стал рассказывать о своих странствиях, закурив
короткую трубку. Когда дело дошло до нашего возвращения и я упомянул
Джэка Брайта, Эдмонд, вскочив, воскликнул:
Как Джэк Брайт? он здесь,
приехал с вами?
— Он точно приехал с нами, но здесь ли он еще, я не знаю, так как
он спешил куда-то дальше.
— Слава Богу! — сказал Эдмонд, снова опускаясь в кресло.
— Разве он знаком тебе? что ж ты знаешь о нем? — спросил я.
— Ничего, ничего, об этом после. Продолжай, прошу тебя, свой рассказ, —
прошептал друг, закрывая глаза.
— Но дальше нечего почти продолжать,— отвечал я.
Окончив историю своих странствий, я долго сидел перед пылавшим
камином рядом с Эдмонд ом, тогда как у дверей стояли Жак и Магдалина;
последняя утирала передником слезы, а ноги мои лежали на мягкой спине
старого Нерона.
Путешествие сера Джона Фирфакса
, будучи законченным само по себе, представляет
ишь первую часть истории Фирфакса, вторая часть которой назовется
Действия Джэка
раита
и последняя —
Комната с воловьим окном
.,г ^.^^ '^2r''v'
--"
•
ВВЕДЕНИЕ
У Чарльса Диккенса, в прекрасном, но мало известном романе
Наш
общий друг
, мистер Бофин, читая биографии Плутарха Херонейского,
испытывает разнообразные сомнения: то он верит всему написанному, то ничему
не верит, то дарит своим доверием одну половину жизнеописания,
причем не знает, которой отдать предпочтение.
Будучи далек от мысли равняться с Херонейским мудрецом, я легко могу
представить подобные затруднения у своих, хотя бы и снисходительных
читателей, тем более, что, предпринимая
Нового Плутарха
, я отнюдь не думал
предлагать на общее внимание компилятивные биографии и еще менее
выдавать свои фантазии за исторические исследования. Конечно, я не буду
легкомысленно утверждать, что Микеланджело жил в двадцатом веке, и не
поселю Платона к зулусам, но, исключая самые основные биографические
Очертания, в подробностях, красках, а иногда и в ходе описываемых событий
предоставляю себе полную свободу. Главным образом, меня интересуют
многообразные пути Духа, ведущие к одной цели, иногда не доводящие и позволяющие
путнику свертывать в боковые аллеи, где тот и заблудится несомненно.
Мне важно то место, которое занимают избранные герои в общей эволюции,
в общем строительстве Божьего мира, а внешняя пестрая смена
картин и событий нужна лишь как занимательная оболочка, которую всегда
может заменить воображение, младшая сестра ясновидения.
Мне бы хотелось, чтобы из моих жизнеописаний узнали то, что лишь
самый внимательный, почти посвященный чтец вычитает из десятка хотя
бы самых точных и подробных, фактических биографий,— единственное,
что нужно помнить, лишь на время пленяясь игрою забавных, трагических
и чувствительных сплетений, все равно, достоверных или правдоподобно
выдуманных.
Новый Плутарх
будет заключать в себе около пятидесяти биографий и,
конечно, подлежит рассмотрению лишь по окончании, но мне казалось, что
и отдельно взятые главы оттуда могут представлять некоторый интерес для
читателя.
Жизнь Калиостро
КНИГА ПЕРВАЯ
В. Э. Мейерхольд
Феличе Бальзамо старалась взглянуть на маленькое существо, лежавшее'
около нее на широкой купеческой кровати, и говорила мужу:
— Смотри, Пьетро, какие блистающие глаза у малютки, какой ум написан
у него на лобике!.. Наверное, он будет если не кардиналом, то,
во всяком случае, полковником!..
По правде сказать, ничего особенного не было в большеголовом маль- •
чугане, корчившем свои распеленутые ножки; нельзя даже было сказать, на
кого ребенок похож, на отца или на похудевшую Феличе. Тем не менее, синьор
Бальзамо, на минуту оторвавшись от большой расходной книги и засунув
перо за ухо, повернулся к кровати и, не подходя к ней, ответил:
— Вероятнее всего он будет честным купцом, как его отец и дед. Может
быть, впрочем, он будет адвокатом; это теперь выгодное занятие.
Будущий адвокат залился горьким плачем, может быть, от судьбы,
которую ему предсказывали родители, или от солнца, которое как раз на него
бросало июньский квадрат. Бабка Софонизба быстро поднялась от столика,
где она пила кофей около очага, передвинула ребенка в тень, закрыла
его одеяльцем и, тихо шлепнув для окончания, подняла очки на лоб и промолвила:
— Браки и должности в небе решаются. Никто не знает, кто кем:
будет. Вот если он сделается графом или чудотворцем, то я удивлюсь и
скажу, что он — молодец.
Феличе, закрыв глаза, тихонько хлопала рукою по голубому одеялу, улыбаясь
и словно мечтая, что будет с маленьким Беппо, недавно окрещенным
в Палермском соборе.
Летний жар уже сломился, и Пьетро Бальзамо отправился в прохладную
лавку; ушла и повивальная бабка Софонизба, а Феличе все лежала, стараясь
скосить глаза, чтобы увидеть Иосифа, который уже тихо таращил свои
большие карие глазки. Действительно, не может быть у купца таких глаа,
таких странных бугров на лбу, такой печати (конечно, печати) необыкновенл
ности на всей большой голове.
И мать, и сын оба думали и видели (по крайней мере, Феличе),
как на стене выскакивали, словно картонные квадраты, на которых было наг
писано поочередно: кардинал, полковник, адвокат, купец, чудотворец, граф.
Последний квадрат появлялся чаще других и был весело-желтого цвета.
В сумерках Пьетро вернулся, жена только что проснулась и, подозвал
к себе мужа, тихо сказала:
— Несомненно он будет графом!
Бальзамо хотел было послать за доктором, думая, что у жены начинается
бред, но Феличе остановила его, сказав, что она совершенно здорова.
Пьетро сел у кровати и сидел долго, не зажигая огня и смотря на безмолвный
пакетик, где заключался будущий полковник. Так досидели они до первых
звезд, когда служанка принесла свечи и стала накрывать на стол для
ужина.
Мальчик рос, как растут все дети небогатых купцов, хотя родители ему
предоставляли больше свободы, чем это принято. Феличе огорчалась, что Иосиф
плохо растет и будет маленького роста, несколько утешаясь тем,
что он все-таки крепкого сложения, широкоплеч, имеет высокую грудь,
маленькие руки и ноги (как у графа) и выразительное смелое лицо. И
характер имел смелый, предприимчивый и открытый, не без некоторой
вспыльчивости впрочем. Был щедр, почти расточителен, скор на руку и крайне
самолюбив. Часто, когда Беппо прибегал домой и с жаром рассказывал
об уличных драках, отец качал головою и полушутливо, полусерьезно
говорил:
Нет, брат, плохой из тебя выйдет купец! Разве только матрос
на торговом судне. Уж очень ты задорен и важен, так жить нельзя!
Мать ласкала сына и радовалась словам Пьетро, потому что вовсе не считала
положение купца самым выгодным и достойным для своего любимца.
Однажды утром он рассказал ей удивительный сон.
Ему не спалось, и сначала наяву он увидел, как по темному воздуху
двигались и сплетались блестящие голубоватые фигуры вроде тех, что он
как-то заметил в учебнике геометрии: круги, треугольники, ромбы и трапеции.
Соединялись они в необыкновенно разнообразные узоры, такие красивые,
что, казалось, ничего на свете не могло быть лучше их, хотя и были они
одного цвета. Как будто вместе с ними носились какие-то инструменты каменщиков,
совсем простые: молотки, отвесы, лопаты и циркули. Потом он заснул
и очнулся в большой зале, наполненной одними мужчинами, посредине
стоял большой стол, как на придворных обедах, с хор раздавались скрипки,
флейты, трубы и контрабасы, а сам Иосиф висел в воздухе, сидя на голубом
облаке. Внизу, прямо под ним, на маленьком столике стоял графин с чистой
водою, и около находился голый мальчик с завязанными глазами; руки его
были скручены за спину полотенцем. И Иосиф понял, что этот пир — в честь
его; у него горели щеки, он чувствовал, как билось у него сердце, между
тем как голубое облако, описывая мелкие (все мельче и мельче) круги,
опускалось прямо на столик с графином. Ему было так радостно, что он проснулся,
но и проснувшись, продолжал чувствовать, как бьется его сердце
и как пахнет вареным красным вином, смешанным с анисом и розами.
Феличе весь этот сон поняла попросту и объяснила, что Джузеппе
женится на графине, будет держать открытый дом и каждый день обедать с
музыкой, которая будет играть арии Перголезе. Но, кажется, она боялась
сглазить предсказание, потому что усиленно просила сына никому не рассказывать
об этом виденьи, обещая и со своей стороны полный и строгий секрет.
Вскоре после этого сна Иосиф, гуляя в отдаленной части города, засмотрелся
на недавно отстроенный дом, с которого не успели еще снять лесов.
Он был очень красив, в четыре этажа, выкрашенный в розовую краску;
на крыше стояли гипсовые вазы, вероятно, чтобы потом сажать туда вьющиеся
цветы. На крыльце сидела худая женщина с ребенком. Очевидно, она пришла
издалека и несколько дней не ела, так бледно и худо было ее лицо.
Нищая не обратилась к Иосифу, она его не заметила, да и потом, естественно
было подумать, что такой маленький мальчик едва ли может оказать какуюлибо
помощь, разве сбегать в аптеку или полицию. Но у Иосифа всегда почти
были деньги. Имея доброе и быстрое на решения сердце, он, не дожидаясь обращения,
сам подошел к сидящей женщине и молча протянул ей маленький
"голубой кошелек, где бренчало несколько монет, которые он ей и предоставил
Так как Иосиф был маленького роста, то на вид ему казалось не больше
восьми лет. Нищая с удивлением посмотрела на благотворительного ма429
лютку в чистом синем камзольчике и не прятала кошелька, очевидно думая,
что деньги не принадлежат мальчику, или что он сам не соображает,
что делает. Но синьор Бальзамо очень важно заметил:
— Не беспокойтесь, это мои деньги, и сейчас они мне не нужны. Я буду
очень рад, если они вам пригодятся.
Женщина разразилась благословеньями и поцеловала руку Иосифу,
которую тот не отдернул, но, наоборот, очень охотно, по-видимому, подставил
для поцелуя. Затем он, не спеша, повернулся и хотел было уже
отправиться домой, как вдруг увидел, что его благодеяние не осталось без
свидетелей. У соседнего дома стоял высокий молодой человек в сером плаще
и внимательно смотрел на Иосифа. Сам мальчик не понимал, что
заставило его подойти к незнакомцу и почтительно приподнять треуголку.
Тот улыбнулся, но продолжал молчать и не двигаться. Остановился и
Иосиф. Наконец, человек в сером плаще взял Иосифа за руку и спросил
как-то странно:
— Хотел бы ты иметь такой дом?
Мальчик не любил, когда посторонние говорили с ним на
ты
и притом
совсем не был подготовлен к такому вопросу; поэтому он промолчал и только
перевел глаза на розовое здание. Незнакомец продолжал:
— Но насколько прекраснее выстроить такой дом, нежели владеть им.
Мальчик все молчал.
— Как хорошо бы выстроить прекрасный светлый дом, который вместил
бы всех людей, и где все были бы счастливы.
— Дома строят каменщики!
— Да, дитя мое, дома строят каменщики. Запомни, что я тебе скажу,
но забудь мое лицо.
При этом незнакомец наклонился к Иосифу, как будто именно для того,
чтобы тот его лучше рассмотрел. Лицо его было прекрасно, и мальчик как
бы впервые понял, что есть лица обыкновенные, уродливые и красивые.
Молодой человек пробормотал:
— Как ни таращь свои глаза, все равно ты позабудешь, что тебе не нужно
помнить!
Потом выпрямился и начал несколько торжественно:
— Иосиф, у тебя доброе сердце и славная голова, смелый характер и
веселый нрав. Я не говорю о других дарах. Никогда не употребляй их
во зло другим и для достижения мелких, ничего не стоящих выгод. Будь
расчетливым купцом, в этом я согласен, пожалуй, с твоим батюшкой,
потому что злодейство, в конце концов, есть вещь невыгодная для самого
злодея и ни к чему доброму не приводит. У тебя же большой,
огромный путь! Ты даже сам не предполагаешь, какая участь тебе готовится.
Мальчик вдруг заметил:
— Нужно много учиться!
— Да. Ты будешь учиться, но никогда не забывай двух самых верных
учителей.
Тут он положил одну свою руку на сердце Иосифа, другую поднял
к небу.
— Это — природа и чистое сердце. Они тебя научат вернее и лучше многих
книг!
Молодой человек поцеловал м
...Поділитися у соцмережах
