Стихи и проза

сторінка №19

...лжны бы быть крылья, у всех смелых, свободных,
любящих.
- Письмо от Ивана Странник; милая женщина! Посылает нам поклон и благословенье
Анатоля Франса. Целую имя твое, великий учитель.
- Ваша? на слова д'Аннунцио? конечно, разумеется, что же вы молчали?
И был слышен шум отодвигаемых стульев, звук фортепьяно в
Крылья
громких и гордых аккордах, и голос Орсини, начавшего с грубоватой страстностью
широкую, несколько банальную мелодию.
- О, как я рада! Дядя, говорите? бесподобно! - щебетала т-те Монье, выбегая на
террасу, вся в розовом, рыжая, безобразная и прелестная.
- Вы здесь? - наткнулась она на Ваню, - новость! Ваш соотечественник приехал. Но
он не русский, хотя из Петербурга; большой мне друг; он - англичанин. А? что? -
бросила она, не дожидаясь ответа, и скрылась навстречу приезжим по широкой
проезжей дороге в саду, уже освещенным луной.
- Ради Бога, уйдемте, я боюсь, я не хочу этого, уйдемте, не прощаясь, сейчас,
сию минуту, - торопил Ваня каноника, сидевшего за мороженым и смотревшего во все
глаза на Ваню.
- Но да, но да, мое дитя, но я не понимаю, чего вы волнуетесь; идемте, я только
найду свою шляпу.
- Скорей, скорей, спег реге! - изнывал Ваня в беспричинном страхе. - Сюда, сюда,
там едут! - свертывал он вбок с главной дороги, где был слышен стук копыт и
колес экипажа, и на повороте на узкой дорожке на лунный свет неожиданно, совсем
близко от них, вышли, обойдя ближайшей дорогой, т-те Монье с несколькими гостями
и безошибочно, ясно освещенный, несомненный, при лунном свете - Штруп.
- Останемтесь, - шепнул Ваня, сжимая руку каноника, который ясно видел, как
улыбающееся взволнованное лицо его питомца покрылось густым румянцем, заметным
даже при луне.
Они выехали на четырех ослах в одноколках из-под ворот дома, построенного еще в
XIII веке, с колодцем в столовой второго этажа, на случай осады, с очагом, в
котором могла бы поместиться пастушья лачуга, с библиотекой, портретами и
капеллой. На случай холода при подъеме лакеи выносили плащи и пледы, кроме
посланных вперед с провизией. Приехавшие из Флоренции через станцию Бор-го-санЛоренцо,
потом на лошадях мимо Скарперии с ее замком и стальными изделиями, мимо
Сант-Агаты, спешили кончить завтрак, чтобы засветло вернуться с гор, и без
разговоров слышен был только стук вилок и ножей и одновременно уже ложечек в
кофе. Проехавши виноградники и фермы среди каштанов, поднимались

148

149

Михаил Кузмин
все выше и выше по извилистой дороге, так что случалось первому экипажу
находиться прямо над последним, покидая более южные растения для берез, сосен,
мхов и фиалок, где облака были видны уже внизу. Не достигая еще вершины Джуого,
откуда, говорилось, можно было видеть Средиземное и Адриатическое моря, они
увидели вдруг при повороте Фиренцуолу, казавшуюся кучкой красно-серых камней,
извилистую большую дорогу к Фаенце через нее и подвигавшийся старомодный
дилижанс. Дилижанс остановился, чтобы дать время одной из пассажирок выйти за
своей нуждой, и возница на высоких козлах мирно курил в ожиданья, когда опять
можно будет тронуться в путь.
- Как это напоминает блаженной памяти Гольдони! Какая восхитительная простота! -
восторгалась т-те Монье, хлопая бичом с красной рукояткой. Им предложили
яичницу, сыру, кьянти и салами в прокопченной таверне, напоминавшей разбойничий
притон, и хозяйка, кривая и загорелая женщина, прижавшись к спинке деревянного
стула щекою, слушала, как мужчина без пиджака, в позеленевшей фетровой шляпе,
чернобровый и большеглазый, рассказывал господам про нее:
- Давно было известно, что Беппо здесь бывает по ночам... Карабинеры говорят
ей: Тетка Паска, не брезгуй нашими деньгами, а Беппо все равно попадется. Она
думала, не решалась... она - честная женщина, посмотрите... Но судьба всегда
будет судьбою; раз он пришел со свадьбы земляка выпивши и лег спать... Паска
предупредила раньше карабинеров и свистнула, а ножи и ружье раньше отобрала от
Беппо. Что он мог сделать? он - человек, синьоры...
- Как он ругался! Связанный, он бросил ногами вот эту самую скамейку, повалился
и стал кататься! - говорила Паска сиповатым голосом, блестя зубами и своим
единственным глазом и улыбаясь, будто рассказывала самые приятные вещи.
- Да, да, она молодец - Паска, даром что кривая! Еще стаканчик? - предлагал
бородатый мужчина, хлопая в то же время хозяйку по плечу.
- Смуров, Орсини, вернитесь скорее наверх, я забыла свой зонтик, вы последние,
мы вас подождем! А? что? Зонтик, зонтик! - кричала с первой тележки т-те Монье,
осаживая ослов и обораКрылья

чивая назад свой безобразное, розовое и улыбающееся лицо в развевающихся рыжих
локонах.
Таверна была пуста, неубранный стол, сдвинутые скамьи и стулья напоминали только
что бывших гостей, и за занавеской, где скрывалась кровать, были слышны вздохи и
неясный шепот.

- Кто тут есть? - окликнул Орсини с порога, - тут синьора забыла зонтик; не
видали ли?
За занавеской зашептались; потом Паска, трепаная, без платка и лифа, поправляя
на ходу грязную юбку, загорелая, худая и, несмотря на свою молодость, до
страшного старая, молча показала на стоявший в углу зонтик, белый, кружевной, с
неопределенным желтоватым рисунком на верху, с белой ручкой. Из-за занавески
мужской голос крикнул: Паска, а Паска? ты скоро? ушли они?
- Сейчас, - хрипло ответила женщина и, подойдя к обломку зеркала на стене,
сунула в трепаные волосы красную гвоздику, забытую Орсини.
Они были почти единственными в театре, следившие с полным вниманием за
излияниями Изольды Брангэн и почти не заметившими, как вошел король с королевами
в ложу против сцены и, неловко поклонившись встретившей его приветственными
криками публике, опустился на стул у самого барьера со скучающим деловым видом,
маленький, усатый и большеголовый, с сентиментальным и жестоким лицом. Несмотря
на действие, в зале было полное освещение; дамы в ложах, декольтированные и в
колье, сидели почти спиной к сцене, переговариваясь и улыбаясь; и кавалеры с
бутоньерками, скучные и корректные, делали визиты из ложи в ложу. Подавали
мороженое, и пожилые господа, сидевшие в глубине лож, читали, держа
развернутыми, газеты.
Ваня, сидя между Штрупом и Орсини, не слышал шепота и шума вокруг, весь
поглощенный мыслью об Изольде, которой чудились рожки охоты в шелесте листьев.
- Вот апофеоз любви! Без ночи и смерти это была бы величайшая песнь страсти, и
сами очертания мелодии и всей сцены как ритуальны, как подобны гимнам! - говорил
Уго совсем побледневшему Ване.
Штруп, не оборачиваясь, смотрел в бинокль на ложу против них,

150

151

Михаил Кузмин
где сидели тесно друг к другу белокурый художник и небольшая женщина с яркочерными
волнистыми волосами, стоячими белесоватыми огромными глазами на бледном,
ненарумяненном лице, с густо-красным большим ртом, в ярко-желтом, вышитом
золотом платье, заметная, претенциозная и с подбородком вульгарным и решительным
до безумия. И Ваня машинально слушал рассказы о похождении этой Вероники Чибо,
где сплетались разные имена мужчин и женщин, погибших через нее.
- Она - полнейшая негодяйка, - доносился голос Уго, - тип XVI века.
- О! слишком шикарно для нее; просто - поганая баба, - и самые грубые названия
слышались из уст корректных кавалеров, глядевших с желанием на это желтое платье
и русалочьи развратные глаза на бледном лице.
Когда Ване приходилось обращаться с простейшим вопросом к Штрупу, он краснел,
улыбаясь, и было впечатление, будто говоришь только что помирившись после бурной
ссоры или с выздоравливающим после долгой болезни.
- Я все думаю о Тристане и Изольде, - говорил Ваня, идя с Орсини по коридору. -
Ведь вот идеальнейшее изображение любви, апофеоз страсти, но ведь если смотреть
на внешнюю сторону и на конец истории, в сущности, не то же ли самое, что мы
застали в таверне на Джуого?
- Я не совсем понимаю, что вы хотите сказать? Вас смущает само присутствие
плотского соединенья?
- Нет, но во всяком реальном поступке есть смешное и уничижающее; ну ведь
приходилось же Изольде и Тристану расстегивать и снимать свое платье, а ведь
плащи и брюки были и тогда так же малопоэтичны, как у нас пиджаки?
- О! какие мысли! Это забавно! - рассмеялся Орсини, удивленно глядя на Ваню. -
Это же всегда так бывает; я не понимаю, чего вы хотите?
- Раз голая сущность - одна и та же, не все ли равно, как к ней дойти, - ростом
ли мировой любви, животным ли порывом?
- Что с вами? Я не узнаю друга каноника Мори. Разумеется, факт и голая сущность
не важны, а важно отношение к ним - и самый возмутительный факт, самое
невероятное положение может
Крылья
оправдаться и очиститься отношением к нему, - проговорил Орсини серьезно и почти
поучительно.
- Может, это и правда, несмотря на свою наставительность, - заметил Ваня,
улыбаясь, и, севши рядом со Штрупом, внимательно посмотрел на него сбоку.
Они приехали несколько рано на вокзал провожать т-те Монье, уезжавшую в Бретань,
чтобы провести недели две перед Парижем. На бледно-желтом небе бледнели шары
электрических фонарей, раздавались крики: ргопи, раПепга, суетились пассажиры
на более ранние поезда, и из буфета беспрестанно доносились требования и звяк
ложечек. Они пили кофе в ожидании поезда; букет роз е!снге ее Оцоп лежал на
развернутом Фигаро рядом с перчатками т-те Монье, сидевшей в платье маисового
цвета с бледно-желтыми лентами, и кавалеры острили над только что вычитанными
политическими новостями, - как у соседнего столика показалась Вероника Чибо в
дорожном платье с опущенной зеленой вуалью, художник с портпледом и за ними
носильщик с вещами.
- Смотрите, они уезжают! Он окончательно погибнет! - сказал Уго, поздоровавшись
с художником и отходя к своей компании.
- Куда они едут? Разве он ничего не видит? Подлая, подлая! Чибо подняла вуаль,
бледная и вызывающая, молча показала
носильщику место, куда поставить вещи, и положила руку на рукав своего спутника,
будто беря его в свое владение.

- Смотрите, - Блонская; как она узнала? Я не завидую ей и Чибо, - шептала т-те
Монье, меж тем как другая женщина, вся в сером, быстро шла к сидевшему спиной и
не видевшему ее художнику и неподвижно уставившейся русалочными глазами его
спутнице. Подойдя, она заговорила тихо по-русски:
- Сереже, зачем и куда вы едете? И почему это - тайна для меня, для всех нас?
Разве вы не друг всем нам? Все равно, я знаю, и знаю, что это - ваша погибель!
Может быть, я сама виновата и могу что-нибудь поправить?
- Что же тут поправлять?
Чибо смотрела неподвижно, прямо в упор на Блонскую, будто не
видя ее, слепая.

152

153

Михаил Кузмин
- Может быть, вас удержит, если я выйду за вас замуж? Что я люблю вас, вы
знаете.
- Нет, нет, я ничего не хочу! - отрывисто и грубо, будто боясь уступить, отвечал
тот.
- Неужели ничто не может тут помочь? неужели это - бесповоротно?
- Может быть. Многое случается слишком поздно.
- Сережа, опомнитесь! Вернемся, ведь вы погибнете, не только как художник, но и
вообще.
- Что тут говорить? Поздно поправлять, и потом я так хочу! - вдруг почти крикнул
художник. Чибо перевела глаза на него.
- Нет, вы так не хотите, - говорила Блонская.
- Что же, я сам не знаю, чего я хочу?
- Не знаете. И какой вы мальчик, Сережа!
Чибо поднялась вслед за носильщиком, понесшим чемодан, и неслышно обратилась к
своему спутнику; тот встал, надевая пальто, не отвечая Блонской.
- Итак, Сережа, Сережа, вы все-таки уезжаете?
М-те Монье, шумно щебеча, прощалась со своими друзьями и уже кивала рыжей
головой из-за букета роз ^Ыге с!е ^^}оп из купе. Возвращаясь, они видели, как
Блонская быстро шла пешком, вся в сером, опираясь на зонтик.
- Мы будто были на похоронах, - заметил Ваня.
- Есть люди, которые ежеминутно будто на своих собственных, - ответил, не глядя
на Ваню, Штруп.
- Когда художник погибает, это бывает очень тяжело.
- Есть люди, художники жизни; их гибель не менее тяжела.
- И есть вещи, которые бывает иногда слишком поздно делать, - добавил Ваня.
- Да, есть вещи, которые бывает иногда слишком поздно делать, - повторил Штруп.
Они вошли в низенькую каморку, освещаемую только открытой дверью, где сидел,
наклонившись над ботинкой, старый сапожник с круглыми, как на картинках Доу,
очками. Было прохладно после уличного солнца, пахло кожей и жасмином, несколько
веток которого стояло в бутылке совсем под потолком на верхней полке
Крылья
шкафа с сапогами; подмастерье смотрел на каноника, сидевшего расставя ноги и
отиравшего пот красным фуляром, и старый Джу-зеппе говорил певуче и добродушно:
- Я - что? Я - бедный ремесленник, господа, но есть артисты, артисты! О, это не
так просто - сшить сапог по правилам искусства; нужно знать, изучить ногу, на
которую шьешь, нужно знать, где кость шире, где уже, где мозоли, где подъем
выше, чем следует. Ведь нет ни одной ноги у человека как у другого, и нужно быть
неучем, чтобы думать, что вот сапог, и сапог, и для всех ног он подходит, а
есть, ах, какие сапоги, синьоры! и все они должны ходить. Господь Бог создал
обязательным для ноги только иметь пять пальцев да пятку, а все другое одинаково
справедливо, понимаете? Да если у кого и шесть и четыре пальца, так Господь Бог
наделил же его такими ногами и ходить ему нужно, как и другим, и вот это
сапожный мастер и должен знать и сделать возможным.
Каноник громко глотал кьянти из большого стакана и сгонял мух, все садившихся
ему на лоб, покрытый каплями пота, своей широкополой черной шляпой; подмастерье
продолжал на него смотреть, и речь Джузеппе равномерно и певуче звучала, нагоняя
сон. Когда они проходили соборную площадь, чтобы пройти в ресторан Джотто,
посещаемый духовенством, они встретили старого графа Гидетти, нарумяненного, в
парике, шедшего почти опираясь на двух молоденьких девушек скромного, почти
степенного вида. Ваня вспомнил рассказы про этого полуразвалившегося старика,
про его так называемых племянниц, про возбуждения, которых требовали
притупленные чувства этого старого развратника с мертвенным накрашенным лицом и
блиставшими умом и остроумием живыми глазами; он вспомнил его разговоры, где из
шамкающего рта вылетали парадоксы, остроты и рассказы, все более и более
теряющиеся в наше время, и ему слышался голос Джузеппе, говоривший: Да если у
кого и шесть и четыре пальца, так Господь Бог же наделил его такими ногами и
ходить ему нужно, как и другим.
- Камни, стены краснели, когда велся процесс графа, - говорил Мори, проходя
налево в комнату, наполненную черными фигурами духовных и немногими посетителями
из мирян, желавшим по пятницам есть постное. Пожилая англичанка с безбородым
юношей говорила с сильным акцентом по-французски:

154

155

Мы, обращенные, мы больше любим, более сознательно понимаем всю красоту и
прелесть католицизма, его обрядов, его догматов, его дисциплины.
- Бедная женщина, - пояснял каноник, кладя шляпу на деревянный диван рядом с
собою, - богатой, хорошей семьи - и вот ходит по урокам, нуждается, так как
узнала истинную веру и все от нее отшатнулись.
- К15оИо! три порции!
- Нас было больше 300 человек, когда мы шли из Понтасьевэ, паломников к
Аннунциате всегда достаточно. Св. Георгий! с ним да с Михаилом Архангелом да со
святой Девой, с такими покровителями можно ничего не страшиться в жизни! -
терялся в общем шуме акцент англичанки.
- Он был родом из Вифинии; Вифиния - Швейцария Малой Азии с зеленеющими горами,
горными речками, пастбищами, и он был пастухом раньше, чем его взял к себе
Адриан; он сопровождал своего императора в его путешествии, во время одного из
которых он умер в Египте. Носились смутные слухи, что он сам утопился в Ниле,
как жертва богам за жизнь своего покровителя, другие утверждали, что он утонул,
спасая Адриана во время купанья. В час его смерти астрономы открыли новую звезду
на небе; его смерть, окруженная таинственным ореолом, его, оживившая уже
приходившее в застой искусство, необыкновенная красота действовали не только на
придворную среду, - и неутешный император, желая почтить своего любимца,
причислил его к лику богов, учреждая игры, возводя палестры и храмы в его честь
и прорицалища, где на первых порах он сам писал ответы старинными стихами. Но
было бы ошибкой думать, что новый культ был распространен насильно, только в
кружке царедворцев, был официален и пал вместе с его основателем. Мы встречаем
гораздо позднее, несколькими почти столетиями, общины в честь Дианы и Антиноя,
где целью было - погребение на средства общины ее членов, трапезы в складчину и
скромные богослужения. Члены этих общин - прототипов первых христианских - были
люди из беднейшего класса, и до нас дошел полный устав подобного учреждения.
Так, с течением времени божественность императорского любимца приобретает
характер загробного,
Крылья
ночного божества, популярного среди бедняков, не получившего аспространения как
культ Митры, но как одно из сильнейших ечений обожествленного человека.
Каноник закрыл тетрадку и, посмотрев на Ваню поверх очков, аметил:
- Нравственность языческих императоров нас не касается, мое дитя, но не могу от
вас скрыть, что отношения Адриана к Антиною были, конечно, далеко не отеческой
любви.
- Отчего вы вздумали писать об Антиное? - равнодушно спрашивал Ваня, думая
совсем о другом и не глядя на каноника.
- Я прочитал вам написанное сегодня утром, а я вообще пишу о римских цезарях.
Ване стало смешно, что каноник пишет о жизни Тиберия на Капри, и он, не
удержавшись, спросил:
- Вы писали и о Тиберии, сЬег реге?
- Несомненно.
- И об его жизни на Капри, помните, как она описана у Свето-ния?
Мори, задетый, с жаром заговорил:
- Ужасно, вы правы, друг мой! Это ужасно, и из этого падения, из этой клоаки
только христианство, святое учение могло вынести человеческий род!
- К императору Адриану вы относитесь более сдержанно?
- Это большая разница, друг мой, здесь есть нечто возвышенное, хотя, конечно,
это страшное заблуждение чувств, бороться с которым не всегда могли даже люди,
просвещенные крещением.
- Но в сущности в каждый данный момент не одно ли это и то же?
- Вы в страшном заблуждении, мой сын. В каждом поступке важно отношение к нему,
его цель, а также причины, его породившие; самые поступки суть механические
движения нашего тела, неспособные оскорбить никого, тем более Господа Бога. - И
он снова открыл тетрадку на месте, заложенном его толстым большим пальцем.
Они шли по крайней правой дороге Сазеше, где сквозь деревья виднелись луга с
фермами и за ними невысокие горы; миновав ре156

157

сторан, пустынный в это время дня, они подвигались по все более принимавшей
сельский вид местности. Сторожа со светлыми пуговицами изредка сидели на
скамейках, и вдали бегали мальчики в рясках под надзором толстого аббата.
- Я вам так благодарен, что вы согласились прийти сюда, - говорил Штруп, садясь
на скамью.
- Если мы будем говорить, то лучше ходя, так я скорее понимаю, - заметил Ваня.
- Отлично.
И они стали ходить, то останавливаясь, то снова двигаясь между деревьями.
- За что же вы лишили меня вашей дружбы, вашего расположения? Вы подозревали
меня виновным в смерти Иды Гольберг?
- Нет.
- За что же? Ответьте откровенно.
- Отвечу откровенно: за вашу историю с Федором.
- Вы думаете?

- Я знаю то, что есть, и вы не будете же отпираться.
- Конечно.
- Теперь, может быть, я отнесся бы совсем иначе, но тогда я многого не знал, ни
о чем не думал, и мне было очень тяжело, потому что, признаюсь, мне казалось,
что я вас теряю безвозвратно и вместе с вами всякий путь к красоте жизни.
Они, сделавши круг вокруг лужайки, опять шли по той же дорожке, и дети вдали,
играя мячом, громко, но далеко смеялись.
- Завтра я должен ехать, в таком случае в Бари, но я могу остаться; это зависит
теперь от вас: если будет нет, напишите - поезжайте, если да -
оставайтесь.
- Какое нет, какое да? - спрашивал Ваня.
- Вы хотите, чтобы я вам сказал словами?
- Нет, нет, не надо, я понимаю; только зачем это?
- Теперь это так стало необходимым. Я буду ждать до часу.
- Я отвечу во всяком случае.
- Еще одно усилье, и у вас вырастут крылья, я их уже вижу.
- Может быть, только это очень тяжело, когда они растут, - молвил Ваня,
усмехаясь.

158

Крылья
Они поздно засиделись на балконе, и Ваня с удивлением замечал, что он
внимательно и беспечно слушает Уго, будто не завтра ему нужно было давать ответ
Штрупу. Была какая-то приятность в этой неопределенности положения, чувств,
отношений, какая-то легкость и безнадежность. Уго с жаром продолжал:
- Она еще не имеет названия. Первая картина: серое море, скалы, зовущее вдаль
золотистое небо, аргонавты в поисках золотого руна, - все, пугающее в своей
новизне и небывалое™ и где вдруг узнаешь древнейшую любовь и отчизну. Второе -
Прометей, прикованный и наказанный: Никто не может безнаказанно прозреть тайны
природы, не нарушая ее законов, и только отцеубийца и кровосмеситель отгадает
загадку Сфинкса! Является Пазифая, слепая от страсти к быку, ужасная и
пророческая: Я не вижу ни пестроты нестройной жизни, ни стройности вешних
сновидений. Все в ужасе. Тогда третье: на блаженных лужайках сцены из
Метаморфоз, где боги принимали всякий вид для любви, падает Икар, падает Фаэтон,
Ганимед говорит: Бедные братья, только я из взлетевших на небо остался там,
потому что вас влекли к солнцу гордость и детские игрушки, а меня взяла шумящая
любовь, непостижимая смертным. Цветы, пророчески огромные, огненные, зацветают;
птицы и животные ходят попарно, и в трепещущем розовом тумане виднеются из
индийских тапие1з ёгоИдиез 48 образцов человеческих соединений. И все начинает
вращаться двойным вращением, каждое в своей сфере, и все большим кругом, все
быстрее и быстрее, пока все очертания не сольются и вся движущаяся масса не
оформ-ливается и не замирает в стоящей над сверкающим морем и безлесными,
желтыми и под нестерпимым солнцем скалами, огромной лучезарной фигуре ЗевсаДиониса-Гелиоса!

Он встал, после бессонной ночи, измученный и с головной болью, и, нарочно
медленно одевшись и умывшись, не открывая жалюзи, у стола, где стоял стакан с
цветами, написал не торопясь: Уезжайте; подумав, он с тем же, еще не вполне
проснувшимся, лицом приписал: Я еду с вами и открыл окно на улицу, залитую
ярким солнцем.
Путешествие сэра Джона Ферфакса,
по Турции и другим
интересным странам.

Сергею Ауслендеру

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Мои родители были не богаты, хотя и принадлежали к роду Фирфаксов;
| я совсем не помню отца и матери, потеряв их еще в детстве, а воспитывался
| у дяди с материнской стороны, старого холостяка Эдуарда Фай; он был судьею
в Портсмуте, имел небольшой дом, изрядную библиотеку и единственную слу[жанку:
экономку, домоправительницу, кастеляншу, кухарку, судомойку и
{мою няньку,— кривую Магдалину. Из окон второго этажа был виден порт
|и суда, а во дворе был небольшой огород и несколько рядов роз. Дядя вел
jxyro и экономную жизнь, которая мне не казалась бедностью, но потом я со1образил,
что мы могли бы жить и иначе, не будь мистер Фай грязным
|скрягой.
Я был шаловлив и непослушен, всегда воевал с уличными мальчишками,
{возвращался домой с продранными рукавами на куртке,— и мистер Эдуард
|с Магдалиной взапуски меня бранили и не секли только потому, что все-таки
|я был сер Джон Фирфакс.
В школе я подружился с Эдмондом Пэдж, сыном соседнего аптекаря.
[Трудно было предположить, какой отчаянный сорви-голова скрывался за
fбледным лицом Эдмонда, лицом девчонки, как дразнили его товарищи.
[Правда, буйная резвость находила на него только временами, и тогда он был
[готов на самые сумасбродные затеи, на любую ножевую расправу, обычно же
|он был тих, послушен, скромен, помогал отцу развешивать лекарства, хо1дил
каждое воскресенье в церковь и выслушивал до конца проповеди,
[опустив свои длинные ресницы. Говорил глухо и с трудом, будто чахоточрный.

Никто бы не узнал этого недотрогу, когда он заседал в портовых каачках,
куря трубку, затевая ссоры с иностранными матросами, играя в
|карты и ругаясь, как солдат, или когда он на лодчонке выходил в открытое
оре на всю ночь ловить рыбу или просто воображать себя вольным море|ходцем.

Море привлекало нас обоих, и часто, лежа на камнях за городом, мы строиЕли
планы, как бы собрать удалую ватагу, отправиться по широкой дороге в
I Новый Свет или Австралию, смотреть чужие края, обнимать веселых девушек
|В шумных портах, разодеться в бархат, бросать деньги, орать за элем свобод|ные
песни, сражаться, грабить, никого не слушаться, ничего не жалеть,—
новом, делать все то, что нам запрещали домашние. Я был не похож на
Эдмонда: я всегда был равно весел, никогда не прочь поцеловать краснощекую
Цевку, перекинуться в карты, сверкнуть ножом, но до неистового буйства
своего друга не доходил; зато он быстро утихал, я же все продолжал бурлить
вертеться, будто раз пущенный волчок.

397

Но напрасно приняли бы нас за низких гуляк из разночинцев: и я, и мой|
дядя ни минуты не забывали, что я — сер Фирфакс, и когда мне минуло!
15 лет, мистер Фай призвал портного и, хотя торговался за каждый грош,]
заказал для меня модное платье, стал давать карманные деньги и начал сам \
учить меня играть на лютне и петь, вытащив старые ноты Дуланда. Я читал ]
Виргилия и Сенеку и порядочно ездил верхом. Дядя брал меня в поместье!
нашей родственницы, где гостили лондонские барышни, и там после обеда!
я впервые играл и пел в обществе свои, несколько старомодные песни, в]
ответ на что одна из приезжих девиц дала мне розу, сама же заиграла со-!
нату Пёрселя. И когда мы с Эдмондом показывались теперь в кабачках,:
нам кланялись особенно почтительно, думая, что карманы моего нового си-1
реневого камзола полны золота, и не зная, что этот камзол у меня единст-|
венный.
Вскоре моя судьба переменилась в тесной зависимости от судьбы Эдмонда. I
Однажды, после особенно продолжительного кутежа, где моего друга ранил]
в руку ...

Список сторінок

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 12
• 13
• 14
• 15
• 16
• 17
• 18
• 19
• 20
• 21
• 22
• 23
• 24
• 25
• 26
• ...
• 37
• 38
• 39

Поділитися у соцмережах