Жанр: Стихи
Стихи и проза
...ешимся детски свободной волей,
А уходим, окончив роль.-
- Это ясно, по крайней мере! -
Тут вернулся мой господин,
Подошел и пыхнул сигарой...
Не напрасно так долго ждал!
Пусть приходят и пусть уходят,-
Что мне за дело до других?
Я на сегодня имею ужин...
А чего-то мне было жаль...
9. ЧЕТВЕРТЫЙ СВИДЕТЕЛЬ (Сыщик)
Когда нас пригласили вместе с Дэзи
На место преступленья, я не знал,
В чем дело. Может быть, простой грабеж
Иль воровство. В лицо мне эта дама
Была известна, но особой слежки
За ней не полагалось, так что я
Не знал - ни кто она, ни с кем водилась,
Ни где бывала,- и пришел, как в лес.
Но для собаки не играет роли
Осведомленность: стоит ей на след
Напасть, и вам преступника отыщет.
Одно скажу, что не специалист
Тут действовал: следов он не засыпал,
И прямо побежал, не забегая
Туда-сюда, без всяких остановок.
За ней помчалось на автомобилях
Нас человека три. В поле, за город,
За полотно куда-то нас вела.
Мы думали, совсем уж убежала...
Вдруг слышим лай,- и бросились туда.
Лежал без чувств преступник на сугробе;
Сидела Дэзи, высунув язык,
И уходил вдали слепой прохожий...
Ведь на снегу все видно, словно днем.
323
Отдался в руки он беспрекословно.
Свое я дело сделал. Дальше - вам!
Напомню только, что одна собака
В суде бывает лишена пристрастья,
Ей все равно - что молод, стар, красив,
Один ли сын, иль что-нибудь такое.
Все это - человеческие чувства,
А ею водит нюх и запах крови.
Где запах крови, там ищи убийства.
10. ПОСЛЕ СУДА
Зачем идти домой,
Когда не встречу брата •*
Весь мир мне стал тюрьмой,
А жизнь цвела когда-то
Привольно и богато
Тобой, одним тобой.
Зачем он все молчал,
В устах улыбка жалась?
Он правды не искал,
И правда оказалась,
Как будто приближалось
Начало всех начал.
Начало всех начал друзей согнало
К Эммануилу за перегородку.
Тут ничего о Вилли не напомнит,
Тут тиканье часов их успокоит,
Глубокий голос уврачует раны,
Закат об утренней заре пророчит.
Ведь одного лишь нет,
А будто все разбито,
И омрачился свет,
И солнце тучей скрыто.
До крика не забыто,
Какой несем ответ.
Связать нельзя черты,
Не восстановишь круга,
Своей неправоты
Не отогнать испуга,
И смотрят друг на друга
И повторяют:
Ты
11. НОЧЬЮ
Шаги за спиною и черный канал,
А на сердце льется тягучий асфальт.
Зачем он увидел, зачем он догнал?
Пускай бы лишь искры, да сажа из труб,
Да куст бузины, неопрятен и тощ,
Тщедушный изгнанник младенческих рощ!
Обгонит, быть может, и мимо пройдет?
Вот эта скамейка в тени на мосту...
Нет, шаг замедляет, за руку берет...
Теперь никуда от него не уйти!
О, как ненавистен и светлый пробор
И, братом любимый, болотистый взор!
- Куда вы, Мицци? Час глухой
И место здесь глухое.-
- Зачем следите вы за мной?
Мне тяжелее вдвое.-
- Я должен вас оберегать,
Теперь я вместо брата.-
- Нет! Вилли будет жить опять,
Как с нами жил "когда-то! -
Стал гуще липкий полумрак.
- Не верите? молчите? -
- Наверно все и будет так,
Как вы того хотите.-
- Известно, вижу, что-то вам,
Чего другой не знает.
Быть может, сами были там,
Где дух Эдит витает?
Зачем молчанием томить?
Сознайтесь: были? были??
Она могла помехой быть -
И вы ее убили.
Так ясно все! Конечно, вы...
Другой посмел бы кто же?
Но он смолчал - и вы правы,
И все на бред похоже! -
- Нет, я не убивал... А бред
Всегда был в этом деле.
Сказали бы:
Виновных нет,-
Когда б понять сумели
.-
- Кругом такая пустота...
Я ничего не вижу...
Я не любила вас всегда,
Теперь же ненавижу!..-
- Все это бред. Я вам - не враг.
Я друг, поймите, Вилли.-
iff
Она ускорила свой шаг,
Про тех не говорили.
И быстро и молча проходят они
Заводы, заставы, заборы, мосты...
Слилися вдали городские огни,
И ветру просторней, и тише дышать...
Виднеется вдруг словно вымерший дом
По снам позабытым он сердцу знаком.
12. ПОСЕЩЕНИЕ
В окне под потолком желтеет липа,
И виден золотой отрезок неба.
Так тихо, будто вы давно забыты,
Иль выздоравливаете в больнице,
Иль умерли, и все давно в порядке.
Здесь каждая минута протекает
Тяжелых, полных шестьдесят секунд.
И сердце словно перестало биться,
И стены белы, как в монастыре.
Когда раздался хриплый скрип ключа,
Сидевший у стола не обернулся,
А продолжал неистово смотреть
На золотую липу в небе желтом.
Вот перед ним какой-то человек.
Он в волчьей шапке, с черной бородою,
В руках он держит круглый белый хлеб
И узкогорлую бутылку с рейнским.
- Я навестить пришел вас. Может быть,
Не только навестить...- Молчит, ни слова.
- Мне все известно. Вы ведь Вильгельм Штуде.
У вас есть сестры, Марта и Мария,
И друг у вас Эрнест фон Гогендакель...
А Джойс Эдит вам не была невестой.-
- Вот чудеса! Газетные известья!
Кто ж этого не знает? Имена! -
- Ну, хорошо. Тогда напомню то,
Что не было помещено в газетах:
Что вы Эдит совсем не убивали,
А взяли на себя вину затем,
Чтоб не коснулось подозренье друга.-
- Зачем нам заново вести все дело?
В суде сказалося не мненье судей,
А чья-то правда правду оттолкнула
И мне не позволяла говорить.
Теперь мне все равно, как будто чувства
Мои исчезли, связки и суставы
Распалися. Одна осталась жажда,
Да голод маленький. Вот, я читал,
Что дикари живьем съедают бога.
Того, кто дорог, тоже можно съесть.
Вы понимаете? я будто умер,
И приговор есть только подтвержденье
Того, что уж случилось. Право, так.-
- Я вам принес хорошего вина.
Попробуйте и закусите хлебом.-
- О, словно золото! А хлеб какой!
Я никогда такой не видел корки!
Вливается божественная кровь!
Крылатыми становятся все мысли!
Да это - не вино, не хлеб, а чудо!
И вас я вспоминаю. Вас видал,
Еще когда я назывался Вилли.
Теперь я, может быть, уж Фридрих, Карл,
Вольфганг, или как-нибудь еще чуднее.-
- Идемте. Дверь открыта. Все готово.
Вас ждут. Вы сами знаете - вас любят.
И заново начать возможно жизнь.-
- А Джойс Эдит, бедняжка, не воскреснет.
- Воскреснет, как и все. Вам неизвестно,
Что у меня предсмертное письмо
Ее находится? Улики сняты.-
- Ах, так!.. Я разучился уж ходить...
Я не дойду. Какое солнце! Липы! -
13. ДОМ
Благословен, благословен
И сад, и дом, и жизнь, и тлен.
Крыльцо, где милый друг явился,
Балкон, где я любви учился,
Где поцелуй запечатлен!
Вот две сестры, учитель, друг.
Какой восторженный испуг!
Ведь я опять на свет родился,
Опять я к жизни возвратился,
Преодолев глухой недуг!
Зачем же Мицци так бледна?
О чем задумалась она,
Как будто брату и не рада,-
Стоит там, у калитки сада,
В свои мечты погружена?
- О, тише, тише,- говорит,-
Сейчас придет сюда Эдит.
Она уснула - не шумите.
К окну тихонько подойдите
И посмотрите - тихо спит...
Нет, Вилли, нет. Ты был не прав.
У ней простой и нежный нрав.
Она мышонка не обидит...
Теперь она тебя не видит,
Но выйдет, досыта поспав.
Смешной нам выдался удел.
Ты, братец, весь позолотел:
Учитель, верно, дал покушать?..
Его по-детски надо слушать:
Он сделал все, что он умел.
Взгляни с балкона прямо вниз:
Растет малютка кипарис,
Все выше траурная крошка!
Но погоди еще немножко,-
И станет сад как парадиз!..
Как золотится небосклон!
Какой далекий, тихий звон!
Ты, Вилли, заиграл на скрипке?
Кругом светло, кругом улыбки...
Что это? сон? знакомый сон?..-
А брат стоит, преображен,
Как будто выше ростом он...
Не видит он, как друг хлопочет,
Вернуть сознанье Мицци хочет
И как желтеет небосклон...
МИХАИЛ КУЗМИН.
ЗАНАВЕШАНЫЕ КАРТИНКИ.
Улетает вся забота,
И легко, как никогда,
Завывает где-то что-то
И милее чехарда.
Чью-то шею, чью-то спину...
Что? лизать, царапать, бить?..
В середину, в середину
Все ловчишься угодить.
Подвернулся вниз Егорка,
В грудь уперся крепкий лоб,
И, расправя, смотришь зорко
В чей-то зад, как в телескоп.
Любопытно и ужасно
И сладело-озорно,
И желанно, и бесстрастно,
И грешно, и не грешно.
Вот команда: враз мочиться;
Все товарищи в кружок!
У кого сильней струится
И упруже хоботок.
Кувыркаться, плавать, Пырять,
Тискать, шлепаться, нырять,
Снова плавать, кувыркаться,
И опять, опять, опять!
Кто-то крикнет, кто-то ахнет,
Кто-то плещется рукой...
Небывало, странно пахнет,
Но не потом, не рекой.
Вейтесь, птички! Клейтесь, почки!
Синева, синей, синей!
Розовые ангелочки,
Будьте проще голубей!
Да, пока mon cher с топ спег'ом
И с та спег'ою та chere,
Но не служит ли примером
*И так далее (лаг)
Нам пленительный пример?
Вам, папаши и мамаши,
Надо быть настороже:
Ведь опасней игры наши
Всех куплетов Беранже.
1918г.
МИМИ-СОБАЧКА
Печаль, помедли, не томи,
Прошу я о простой подачке:
Готов завидовать Мими,
Пушистой, маленькой собачке.
Пустее нету пустолайки,
Что лает, только подойдем,
Но не отходит от хозяйки
Они ни вечером, ни днем.
Порой ее зовут: голубка,
Сокровище,
ma chere, та biche
*.
Из-под хозяйской из-под юбки
Ее ничем не соблазнишь.
И я б, поверьте мне, не вышел,
Урчал бы, дулся, словно уж,
Когда б, подняв глаза повыше,
Я видел розоватый душ,
Когда б голубоватым газом
Был занавешен свет в глазах,
И чувствовал себя я разом
Как пленник и как падишах;
И я, поверь, привстав на лапках,
Расширив ноздри, уши, рот,
Небесный обонял бы запах
И озирал чудесный грот.
А ночью, взяв чепец небрежно,
Поправив в папильотках лоб,
Меня погладили бы нежно,
Произнеся чуть слышно
гоп!
.
*Моя дорогая, моя лань (фр.).
Поверьте, я б не промахнулся,
Нашел бы место, где лежать,
Где лег, уж там бы и проснулся,
Не обегал бы всю кровать.
Как тыкался бы, как крутился,
Ворочался, ворчал, визжал,
А вам бы в это время снился
В мундире молодой нахал.
В испарине устали б оба.
Собачке слава прогреми:
Она до самого до гроба
Была вернейшей из Мими!
1918 г
КЛАРНЕТИСТ
(Романс)
Я возьму почтовый лист,
Напишу письмо с ответом,
Кларнетист мой, кларнетист,
Приходи ко мне с кларнетом.
Чернобров ты и румян,
С поволокой томной око,
И когда не очень пьян,
Разговорчив, как сорока.
Никого я не впущу,
Мой веселый, милый кролик.
Занавесочку спущу,
Передвину к печке столик.
Упоительный момент!
Не обмолвлюсь словом грубым.
Мил мне очень инструмент
С замечательным раструбом!
За кларнетом я слежу,
Чтобы слиться в каватине,
И рукою провожу
По открытой окарине.
1918 г
АЛИ
Не так ложишься, мой Али,
Какие женские привычки!
Люблю лопаток миндали
Чрез бисерные перемычки,
Чтоб расширялася спина
В два полушария округлых,
Где дверь заветная видна
Пленительно в долинах смуглых.
Коралловый дрожит бугор,
Как ноздри скакуна степного,
И мой неутоленный взор
Не ищет зрелища другого.
О, свет зари! О, розы дух!
Звезда вечерних вожделений!
Как нежен юношеский пух
Там, на истоке разделений!
Когда б я смел, когда б я мог,
О враг, о, шах мой, свиться в схватке
И сладко погрузить клинок
До самой, самой рукоятки!
Вонзить и долго так держать,
Сгорая страстью и отвагой,
Не вынимая, вновь вонзать
И истекать любовной влагой!
Разлился соловей вдали,
Порхают золотые птички!
Ложись спиною вверх, Али,
Отбросив женские привычки!
19IS г.
РАЗМЫШЛЕНИЯ ЛУКИ
Сосед Лука сидел преважно,
А член его дыбился до стола,
И думалось ему отважно:
Чем хуже я Петра Апостола?
Ему вручен был ключ от рая
(Поглажу, ну-ка, против шерсти я),
А разве я не проникаю
В любое дамское отверстие?
И распахну легко калитку
Из самых даже нерасшатанных:
Монахиню, израэлитку,
В роскошных платьях иль заплатанных.
Раз! опрокину на скамейку,
Под юбкою рукой пощупаю,
И рай открыть легко злодейку
Я научусь (пусть даже глупую).
Не спорю: член мой крепколобый
Покуда - все мое имущество,
Но пусть грозит апостол злобой,
Пред ним имею преимущество.
Ведь мокрый рай, признаться надо,
Пленяет только первой целостью,
А я, Лука, в теснице ада
Готов пуститься с той же смелостью.
От двух дверей мой ключ железный
(Прилично ль пояснять примерами?),
И в путь второй, равно любезный,
Отправлюсь даже с кавалерами
.
1918 г.
НАЧАЛО ПОВЕСТИ
Я не знаю, блядь ли, сваха ль
Тут насупротив живет.
Каждый вечер ходит хахаль:
В пять придет, а в семь уйдет.
Летом в городе так скучно,
И не спится до зари,
Смотришь в окна равнодушно,
Как ползут золотари,
Прогремит вдали пролетка,
Просвистит городовой -
Снова тихо... рядом тетка
Дрыхнет тушей неживой.
В головах коптит лампадка,
И в окно несется вонь...
Молодой вдовой не сладко
Жить, уж как ты ни резонь...
Тетка прежде посылала
Мне и Мить, и Вань, и Вась,
Но вдовство я соблюдала,
Ни с которым не еблась.
Так жестоко и сурово
Целых восемь лет жила,
До того была здорова,
Что из носа кровь пошла,
Раздобрела, ела сытно,
Но, толкни меня пострел,
Страсть как стала любопытна
До чужих любовных дел.
Где по-вдовьи промолчать бы,
Тут и разберет меня:
Где метрески, или свадьбы,
Или просто так ебня.
Что уж там ни говорите,
А огонь в крови кипит!
Поп твердит:
Могий вместити,
Тот, мол, девство да вместит!
Но такого уложенья
Не возьму никак я в толк:
При моем телосложеньи
Я вмещу хоть целый полк!
1914 г.
Печка в бане
Михаил Кузмин
ПЕЧКА В БАНЕ
(Кафельные пейзажи)
1. НЕСЧАСТНАЯ
Хижина. Или, лучше сказать, лачуга. Убогое пристанище. По стенам
открытки, из-за них клопы выглядывают. Смотрят они на несчастную
девушку. Она стриженая, горько плачет, и зовут ее Элеонора.
Плачет от сердца, не для показу; все равно никто не видит.
Клоп - тот и в суде не свидетель. Вдруг несчастная схватывает
левою рукою лежащую перед ней мужскую бритву, а правой пишет
на разорванном конверте:
Сволочь, мерзавец, я ли тебе не давала,
пивом не поила...
. Затуманенные глаза не могут следить за прерывистой
строчкой. Часы у соседей пробили двенадцать. Элеонора
поставила зеркало на пол, приладила огарок, разделась и начала
брить лобок. Бреет и плачет, плачет и бреет. Время от времени
приговаривает:
Я ли тебе не давала, пивом не поила
, - словно
язык ее отучился от других речений. Кончила. Зеркало отражает что
ему полагается. Всплеснула руками и даже рассмеялась:
- Что за черт! Пожалуй, никто узнавать не будет!
2. АРФИСТКА
Сидит барышня. Платье белое, шарф желтый, волосы черные. Ноги
короткие, пояс под титьками. На табурете сидит и играет на арфе.
Никто ее не слушает. На стене Бонапарт и колчан с голубем. По всем
видимостям, очень скучно, неблагородно, ничего не поделаешь. Тут
бы собачку махонькую пустить. 3.
Целая история. Колька полез за кошкой в подвал. Обозлился потому
что. Полез и застрял в окошке. А Петька спустил ему штаны и
навалился. Кругом никого, одни огороды, а дом разваленный. Кольке
обидно, что ничего поделать не может, голова и руки в подвале,
только ногами брыкается. Идет прохожий с портфелем. Видит, зад
из окошка торчит, и пни его ногой. Что тут делается, он не понимает;
во-первых, с портфелем, во-вторых, идет по своему делу, да и зовутто
его Соломон Наумыч. Пнул, - кирпичи-то и посыпались, все,
куда нужно, вошло без остатка, и мальчишки в подвал - кувырк. А
дом был вроде хазы. В темноте кривой мужик нос ковырял. Закричал:
Наши аль не наши?
Петька говорит:
Свои
.
4. ПУТЕШЕСТВИЕ
Едет толстая барыня в Берлин. И все по-французски - думает, в
Париж. Едет, а сама все
пук
да
пук
. Спрашивает:
J'ai, кажется,
perdu?
А муж отвечает:
Не надо было гороха есть
.
5. ГРЕЧКИ'
Греческие бани. Ну, конечно, мрамор, злато, ладан и смирна. Роскошь
первый сорт, а крыши нет. Никто не раздевается, так голые по
проспекту и приходят. Маслом мажутся да песком посыпаются. Зачем,
спрашивается? Чтобы если хвататься кто начнет, так чтоб и задерживалось,
и не задерживалось. Премудрость. А мыться не моются.
6. БУКЕТ
Лежит на диване дама, вполне прекрасная дама. Перед ней парнишка,
кадет или гимназист. "И" букет держит. Мундирчик у него
коротенький, все наружу. И видать, что дама очень ему нравится.
Так нравится, что даже сукно поскрипывает и весь он вскочил с
непривычки. Поздравляет с днем ангела. У дамы глазки посоловели,
и ручку она к букету протягивает, да так медленно, и все ниже
норовит от деликатности, словно это не букет, а аллегория.
7. КУПАНЬЕ
Диана-богиня в укромном месте отдыхает. Настреляла зайцев и
легла. А девки, ее прислужницы, купаться начали. Кто плещется,
*Слово читается неотчетливо. Возможно "Греки" (Примеч. публ.)
кто полощется, кто друг другу спины моет, одна задницу намылила,
другая из горсточки песок между ног сыплет, а другие, расшалившись,
как муж с женой барахтаются. Собаки лают, себя не помнят.
Сама Диана разморилась, сорвала травинку, кусает ее и глаза прищурила.
А из-за куста посторонний мужчина смотрит. Всего как
следует еще не рассмотрел, а уж на лоб рога лезут.
8. РЕПЕТИЦИЯ
Барышня с гувернанткой гуляет. Кисейное платьице, зонтик, митенки,
ботинки прюнелевые. У стенки человек стоит, мочится. Барышня
няне-то:
- Что же это такое?
- Оставь, это нас не касается. Это пожарный репетицию с кишкой
делает.
Прошли еще несколько шагов, барышня и говорит:
- А вот у нас никогда, никогда пожара не бывает.
9. АФРИКА
Англичанин в светлой паре сидит на террасе, курит. Перед ним
кофейные поля и море с пароходом. Дети в песке роятся. Англичанке
негр массаж делает. Граммофон заведен на
Типперери
. Пушки
вдали палят. Розовый попугай в кольце качается, а писем никаких
нет. Ни тетя Молли, ни тетя Полли, ни братец Ральф не пишут.
10. НАЛЕТЧИК
Прошел налетчик одну комнату, другую, третью, дальше идти некуда.
Повернул штепсель и обомлел. Огромные ляжки и бабий зад
вздыблен, потом лоснится, а промеж ляжек чужая лысая голова
ползет, и в пенсне. Налетчик даже охрип сразу и говорит:
- Очки-то сними, кобель!
- А ежели я не могу, когда не все вижу в подробности.
Налетчик трахнул из шпалера и опрометью вон. Только на улице
опомнился. Вернулся, чиркнул спичкой, посмотрел на медную
доску.
Нет, не ошибся.
Иван Петрович Кабан
.
Даже плюнул с досады.
11. ВСАДНИКИ
Едут двое военных верхами. Офицеры, верно, только что выпущены.
Лошади лоснятся, и сами одеты чисто. Сапоги так и блестят.
Едут и все друг на друга взглядывают. Взглянут и отвернутся, взглянут
и отвернутся. И все улыбаются. Приехали к какому-то месту,
так просто место, ничего особенного. Ну, им виднее. Остановились.
Один говорит:
Ну что же, Петя, слезай
. А тот глаза рукой закрыл
и краснеет, краснеет, как вишня.
12. РЫБА
Вода. И месяц вовсю пущен. Кусты, деревья, а народа нет. Верно,
все спать пошли. Тихо. Рыба наконец голову выставила, посмотрела
на месяц, видит, что не червяк, и обратно ушла. Не интересно.
13. ХОЗЯИН
А вот хозяин. Павел Прохорович Трубин. Уроженец города Кашин.
Окончил трехклассное училище. Проводил жизнь в трудах, а по
воскресеньям на клиросе в губернском соборе пел. Имеет одну золотую
и две серебряные медали художественной работы. При проезде
владыки держал речь, при несмолкаемом одобрении сограждан.
Имеет дом полукаменный и арендует уже много лет торговые бани,
в коих его рачительством возведена кафельная печь, украшенная
живописными изображениями.
14. КОНЕЦ
Веник и мочала. Вещи простые, даже низкие, а сколько счастья под
ними скрывается.
Да, что веник, что мочала! Только при входе в предбанник люди,
которым доступно истинное понимание, охвачены бывают предчувствием...
предчувствием, говорю я...
12 март"а" 1926.
Михаил Кузмин КРЫЛЬЯ
Повесть в трех частях
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
В несколько опустевшем под утро вагоне становилось все светлее; через запотевшие
окна можно было видеть почти ядовито-яркую, несмотря на конец августа, зелень
травы, размокшие дороги, тележки молочниц перед закрытым шлагбаумом, будки
сторожей, гуляющих дачниц под цветными зонтиками. На частых и однообразных
станциях в вагон набирались новые местные пассажиры с портфелями, и было видно,
что вагон, дорога - для них не эпоха, ни даже эпизод жизни, а обычная часть
дневной программы, и скамейка, где сидел Николай Иванович Сму ров с Ваней,
казалась наиболее солидной и значительной из всего вагона. И крепко завязанные
чемоданы, ремни с подушками, сидевший напротив старый господин с длинными
волосами и вышедшей из моды сумкой через плечо - все говорило о более
продолжительном пути, о менее привычном, более делающем эпоху путешествии.
Глядя на красноватый луч солнца, мелькавший неровным заревом через клубы
локомотивного пара, на поглупевшее лицо спящего Николая Ивановича,' Ваня
вспомнил скрипучий голос этого же брата, говорившего ему в передней там, далеко,
дома
:
Денег тебе от мамаши ничего не осталось; ты знаешь, мы и сами не
богаты, но, как брату, я готов тебе помочь; тебе еще долго учиться, к себе я
взять тебя не могу, а поселю у Алексея Васильевича, буду навещать; там весело,
много нужных людей можно встретить. Ты старайся; мы бы с Наташей рады тебя
взять, но решительно невозможно, а
Михаил Кузмин
Крылья
тебе и самому у Казанских будет веселей: там вечно молодежь. За тебя я буду
платить; когда разделимся - вычту
. Ваня слушал, сидя на окне в передней и
глядя, как солнце освещало угол сундука полосатые, серые с лиловатым, брюки
Николая Ивановича и крашеный пол. Смысла слов он не старался уловить, думая, как
умирала мама, как вдруг весь дом наполнился какими-то прежде чужими и теперь
ставшими необыкновенно близкими бабами, вспоминая хлопоты, панихиды, похороны и
внезапную пустоту и пустынность после всего этого, и, не смотря на Николая
Ивановича, он говорил только машинально:
Да, дядя Коля
, - хотя Николай
Иванович и не был дядя, а только двоюродный брат Вани.
И теперь ему казалось странным ехать вдвоем с этим все-таки совсем чужим ему
человеком, быть так долго близко к нему, разговаривать о делах, строить планы. И
он был несколько разочарован, хотя и знал это раньше, что в Петербург въезжают
не сразу в центр дворцов и больших строений при народе, солнце, военной музыке,
через большую арку, а тянутся длинные огороды, видные через серые заборы,
кладбища, позади казавшиеся романтическими рощами, шестиэтажные промозглые дома
рабочих среди деревянных развалюшек, через дым и копоть.
Так вот он -
Петербург!
- с разочарованием и любопытством думал Ваня, смотря на
неприветливые лица носильщиков.
- Ты прочитал, Костя? - можно? - проговорила Анна Николаевна, вставая из-за
стола и беря длинными, в дешевых кольцах, несмотря на утренний час, пальцами
пачку русских газет от Константина Васильевича.
- Да, ничего интересного.
- Что же может быть интересного в наших газетах? Я понимаю - за границей! Там
все можно писать, отвечая за все же, в случае надобности, перед судом. У нас же
нечто ужасное, - не знаешь, чему верить. Донесения и сообщения от правительства
- неверны и ничтожны, внутренней жизни, кроме растрат, - никакой, только слухи
специальных корреспондентов.
- Но ведь и за границей только сенсационные слухи, причем за вранье перед
законом не отвечают.
Кока и боба лениво болтали ложками в стаканах и ели хлеб с
плохим маслом.
• - Ты куда сегодня, Ната? много дела? - спрашивала Анна Николаевна несколько
деланным тоном.
Ната, - вся в веснушках, с вульгарно припухлым ртом, рыжеватая, - что-то
отвечала сквозь набитый булкою рот. Дядя Костя, проворовавшийся кассир какого-то
темного клуба, после выхода из заключенья живший без места и дел у брата,
возмущался процессом
о хищеньи.
- Теперь, когда все просыпается, нарождаются новые силы, все пробуждается, -
горячился Алексей Васильевич.
- Я вовсе не за всякое пробуждение; например, тетку Сонину я предпочитаю спящей.
Приходили и уходили какие-то студенты и просто молодые люди в пиджаках,
обмениваясь впечатлениями о только что бывших мужичках, почерпнутыми из газет;
дядя Костя потребовал водки; Анна Николаевна, уже в шляпе, натягивая перчатки,
говорила о выставке, косясь на дядю Костю, который, наполнив рюмки слегка
дрожащими руками и поводя добрыми красноватыми глазами, говорил:
Забастовка,
друга мои, это, знаете, это, знаете...
- Ларион Дмитриевич! - доложила прислуга, быстро проходя в кухню и забирая по
пути поднос со стаканами и запачканную смятую скатерть.
Ваня отвернулся от окна, где он стоял, и увидел входящую в дверь хорошо знакомую
длинную фигуру, в мешковатом платье, - Лариона Дмитриевича Штрупа.
Ваня стал причесываться и с некоторых пор заниматься своим туалетом.
Рассматривая в небольшие зеркало на стене свое отражение, он безучастно смотрел
на несколько незначительное круглое лицо с румянцем, большие серые глаза,
красивый, но еще детски припухлый рот и светлые волосы, которые, не остриженные
коротко, слегка кудрявились. Ему ни нравился, ни не нравился этот высокий к
тонкий мальчик в черной блузе с тонкими бровями. За окном
'ИДнелся двор с мокрыми плитами, окна противоположного флигеля, разносчики со
спичками. Был праздник, и все еще спали, Встав'и
рано по привычке, Ваня сел к окну дожидаться чая, слушая звон
Михаил Кузмин
Крылья
ближайшей церкви и шорох прислуги, убиравшей соседнюю комнату. Он вспомнил
праздничные утра там,
дома
, в старом уездном городке, их чистые комнатки с
кисейными занавесками и лампадами, обедню, пирог за обедом, все простое, светлое
и милое, и ему стало скучно от дождливой погоды, шарманок на дворах, газет за
утренним чаем, сумбурной и неуютной жизни, темных комнат.
В дверь заглянул Константин Васильевич, иногда заходивший к Ване.
- Ты один, Ваня?
- Да, дядя Костя. Здравствуйте! А что?
- Ничего. Чаю дожидаешься?
- Да. Тетя еще не встала?
- Встала да не выходит. Злится, верно, денег нет. Это первый признак: как два
часа сидит в спальне, - значит, денег нет. И к чему? Все равно вылезать
придется.
- Дядя Алексей Васильевич много получает? Вы не знаете?
- Как придется. Да и что значит
много
? Для человека денег никогда не бывает
много.
Константин Васильевич вздохнул и помолчал; молчал и Ваня, смотря в окно.
- Что я у тебя хочу спросить, Иванушка, - начал опять Константин Васильевич, -
нет ли у тебя свободных денег до середы, я тебе тотчас в среду отдам?
- Да откуда же у меня будут деньги? Нет конечно.
- Мало ли откуда? Может дать кто...
- Что вы, дядя! Кто же мне будет давать?
- Так, значит, нет?
- Нет.
- Плохо дело!
- А вы сколько желали бы иметь?
- Рублей пять, немного, совсем немного, - снова оживился Константин Васильевич.
- Может, найдутся, а? Только до середы?!
-
...Поділитися у соцмережах
