Жанр: Философия
Эрвин. четыре диалога о прекрасном и об искусстве
... свой вопрос: остается ли оно при этом
прекрасным? Ведь в прекрасном теле собственное его понятие и его душа должны
быть полностью исчерпаны, а это означает, видимо, что в нем не должно быть
ничего особенного, что не являлось бы одновременно и его всеобщим, и такое
особенное не должно появиться откуда-то извне: это тело само по себе или его
существенное понятие.
- Да, это может быть только так.
- Хорошо. Но если в душе мы находим также особенные проявления характера,
способностей и т. д., словом, все то, чем она отличается от всякой другой души;
если душа как единичная и особенная душа целиком определяется этими проявлениями
и благодаря им приобретает собственное значение души, - не должна ли она
выражать все это внешне, через тело? Не приведет ли это к тому, что тело
перестанет быть лишь выражением своего собственного понятия и одновременно с
душой окажется в зависимости от многого другого помимо себя самого?
161
- К сожалению, это так и должно быть и таким образом прекрасное должно
исчезнуть.
- Итак, тебе не удастся уйти от этого, мой милый Эр-вин, и тем более не удалось
бы, если бы ты попытался прибегнуть к помощи опыта. То, что мы сейчас
рассмотрели на основе логики, в опыте проявляется с наглядной очевидностью. Как
часто случается, что тело человека замечательного, наделенного особенными
душевными свойствами, кажется созданным для того, чтобы стать прекрасным, но не
становится таковым. Многое из того, что приходится увидеть и познать его душе на
пути к совершенству, не может пройти бесследно для тела и накладывает на него
свой отпечаток, так что мы видим в нем не красоту, а лишь глубокий смысл,
сильную волю или какое-то другое качество души. Еще хуже дело обстоит, если душа
разрушена и разорвана своими собственными свойствами. В жизни часто бывает, что
значительности и содержательности в человеке мы отдаем предпочтение и уже не
думаем о том, что его внешний облик никак не соответствует представлениям о
гармонии и красоте. В других случаях, наоборот, впечатление внешней гармонии,
соразмерности и согласованности частей полностью уничтожается незначительностью
и пустотой души; такая обманчивая красота способна только возбудить в нас
надежды, но ничем не может их удовлетворить. Так, бедные поклонники прекрасного
постоянно пребывают в разладе, встречая противоречия со всех сторон. Одни
обращаются к значительному, попадают под его обаяние и целиком предаются ему.
Это дает им множество разнообразных преимуществ, но лишает возможности
насладиться прекрасным. Они все больше теряют способность ощущать прекрасное, а
вместе с ней и еще одно свойство, неразрывно с ней связанное, - чистое и
благородное чувство любви к чему-то, что существует в реальности и при этом не
отвечает никакой специальной потребности их души, что можно любить только
бескорыстно, ради него самого. Другие, напротив, крепко держатся за пустую
маску, которая лишь создает впечатление, будто в ней заключена вся душа, а на
самом деле вовсе
не скрывает в себе никакой определенной и особенной души. Эти люди преклоняются,
таким образом, перед пустой оболочкой и становятся постепенно пустыми и
бездушными апологетами формы, которая сама по себе ничего не значит и лишь волею
случая наделена гармонической пропорциональностью составных элементов. Однако
прекрасного, которого все они ищут, в действительности нет ни в одной из этих
фигур. Видимо, его надо искать в каких-то иных, недосягаемых сферах, след его
еле виден, и все заверения, что оно существует, пропадают, так и не достигнув
людских ушей.
- Печальную картину ты нарисовал, - заметил Эр-вин, - но вместе с тем и
правдивую, к сожалению. Я это чувствую. И все же какой-то непреодолимый инстинкт
шепчет мне слова утешения: нет, прекрасное должно существовать здесь, в этом
мире. Надо пойти каким-то иным путем, раз этот не привел нас ни к чему. Ведь у
тебя, конечно, есть еще что-нибудь в запасе.
- Повремените, - вмешался Ансельм, - предпримем еще одну попытку на основании
того, чего мы достигли. Еще не все потеряно. Должен тебе признаться, Адельберт,
что как бы хорошо мы ни понимали друг друга в самом главном, но, когда дело
доходит до конкретного исследования, ты, как мне кажется, слишком уж сильно
опираешься на обыденную действительность.
- Этот упрек, - ответил я, - для меня полная неожиданность, после того как мы с
Эрвином так подробно обсудили все, что касается фантазии. Но если ты предлагаешь
посмотреть на наши проблемы с какой-то более высокой точки зрения, то скажи -
как.
- С удовольствием, - подхватил он. - Противоречие между телом и духом, которое
вы сейчас продемонстрировали, было рассмотрено целиком с точки зрения
примитивного бытия. Между тем вы сами признали, что тот, кто хочет постигнуть
прекрасное, не должен исходить из такой позиции, так как все надлежит
рассматривать по отношению к божественной сущности. А в ней мы не находим ни
особенной души, ни особенного тела; в ней есть лишь основная сущность познания и
бытия, совершенно единая сама в себе, так как все ее элементы сливаются в единое
целое. Если в познании или в замысле творца есть сущность, в которой все вещи
сливаются в одно, а в существовании - действительное, многообразное бытие, в
кото163
ром это единство полностью исчерпывает себя, то это и есть вселенная, которая
содержит в себе всю сущность и в которой нет места несовершенному явлению,
противоречащему этой сущности, так что все ваши заботы и тревоги совершенно
напрасны. По отношению к единству вселенной, или единству существования и
познания, мы не должны допускать никаких колебаний, если стремимся именно с этой
стороны, через идеи, достигнуть удовлетворительного познания.
- Хорошо, дорогой Ансельм, - сказал я. - Но это познание, которое ты сам сейчас
назвал основной сущностью процесса познания, не может ведь быть выражением
каждой отдельной души или даже каждого отдельного движения души. Оно должно быть
чем-то всеобщим, всеобъемлющим, неким единством, не имеющим отношения к
несовершенному многообразию. Но как таковое оно не может само являться, так как
единство есть внутренняя сущность познания, или познание творца, которое
существует за пределами явления.
- Да, именно так.
- Этому единству, или этому познанию, ты в своем последнем рассуждении
противопоставил существование, или вселенную. Но ведь это существование,
поскольку оно также представляет собой основную сущность существования, не может
быть бытием бесконечного множества разнообразных и всегда несовершенных
отдельных вещей, которые мы постоянно воспринимаем чувственно, - оно также есть
лишь всеобщее существование, целиком заключенное в целостном единстве мира в
своей адекватности, и как таковое тоже не может являться. Ведь то, что мы
созерцаем в мире явлений, - это всегда лишь части и никогда - целое. Итак, оно
тоже выходит за пределы явлений и представляет собой вселенную.
- Да, и с этим я согласен.
- И это единство познания, - продолжал я, - поскольку это божественное единство,
обретает, видимо, единство своего существования через собственные идеи. А так
как оно едино внутри себя, то не встречает никаких помех или принуждения в
отличие, например, от наших мыслей, встречающих много внешних препятствий на
пути к существованию.
- Конечно. Это единство есть чистейшее божественное всемогущество и свобода.
- Именно этого слова "свобода" я ожидал от тебя, дорогой мой Ансельм. Ну, а если
мы возьмем другую сторону - вселенную, ты тоже стал бы искать там свободу?
- Нет, видимо, нет.
- А почему же? Может быть, потому, что совершенное и всеобщее существование
вселенной исключает всякую мысль о созидающей и творящей деятельности, поскольку
с самого начала оно представляется нам существовавшим и совершенным?
- Да, именно поэтому.
- Отсюда можно сделать вывод, что вселенная и сама божественна и исконна;
значит, существование в ней имеет свои собственные законы и в соответствии с
ними является необходимостью. Логично ли это?
- Да, вполне.
- Ну а теперь скажи мне: если сущность должна состоять в единстве познания, а в
существовании заключено явление, как же это согласуется с тем, к чему мы только
что пришли? Ведь существование вселенной не может являться, оно не представляет
многообразия, воспринимаемого чувственно, а есть необходимость. Так ли это?
- Ты совершенно прав, что это существование вселенной ни при каких
обстоятельствах не может быть явлением множественного. Лишь постоянная смена
познания и существования, преобладание то одного, то другого создают
многообразные и, следовательно, бесконечные явления действительного мира; но в
основе сущности каждого из них лежит собственный своеобразный мир, который
определяет каждое из них и вместе с тем возникает из него. Именно отсюда
происходят два разных направления в религии, истории, искусстве, которые в
известные нам эпохи получили самое определенное развитие в Древней Греции и в
христианстве. Ведь в религии древних греков самое существенное состоит не в
многобожии, а в той изначальной необходимости, из которой происходит и само
многобожие. Эта же изначальная необходимость вершит судьбами всего
действительного мира явлений в соответствии со своими вечными законами. Поэтому,
согласно древнегреческим преданиям, вначале была вселенная, которая сама
отделилась от изначального существования и создала в себе некий порядок. И
только потом из нее возникли отдельные персонифицированные боги как производные,
вто165
ричные существа. В их жизни и действиях самыми разными способами постоянно
проявляется все та же изначальная необходимость, которой они подчинены при всей
их как будто бы абсолютной независимости. Поэтому каждый из этих богов
представляет целый мир человеческих существ или некий закон, который является
основой существования данного типа. Представители этого типа возникают как бы в
отдельных лучах, которыми необходимость осветила существование действительного
мира. Совершенно по-другому, как все мы хорошо знаем, все выглядит в
христианстве. Там единый бог существует в чистой свободе и всемогуществе, творит
мир своим словом и хранит его; его совершенная воля есть основной закон этого
мира. Чтобы вновь приблизить к себе заблудших, он в своей полной свободе и
неизменном милосердии посылает на землю миротворца, от него исходящего и
сотворенного им. Но к нему человек может приобщиться лишь тогда, когда дух его
освободится от пут слепого принуждения плоти. Если мы внимательно исследуем оба
этих направления, по которым происходит раскрытие сущности, то ясно увидим, как
прекрасное проникает в действительность, чего нам до сих пор не удавалось.
- Очень хорошо и точно ты осветил эти проблемы, о которых так много спорят в
наши дни, - сказал я. - Но если ты считаешь, что мы должны продолжить их
рассмотрение, то едва ли нам удастся ограничиться историей греческого и
христианского искусства, ибо, поступив так, мы не достигли бы успеха. Прежде
всего мы подверглись бы критике со стороны тех, кто объясняет эту
противоположность исключительно историческими причинами и, следовательно,
воспринимает ее как случайную. Да и нам самим такая постановка вопроса мало
помогла бы, потому что нас не интересует вопрос о том, что в действительности мы
можем считать прекрасным; мы исследуем причины и саму возможность существования
прекрасного. Но мы не ошибемся, если признаем наличие двух видов прекрасного:
прекрасного, в основе которого лежит единство или свобода, и прекрасного,
которое основано на необходимости. Согласен ли ты?
- Именно так я и сам считаю.
- Итак, красота свободы заключается, видимо, в том, что в единичном и особенном
открывается божественная воля, которая не только подчиняет себе случайное и
множественное чувственного мира, но даже делает это случайное выражением духа и
свободы, так что самое земное в разбросанных и запутанных тысячекратных
повторениях своей конечности становится вновь выражением простого и свободного
божественного начала. Можно ли это считать наиболее существенным признаком
христианской красоты?
- Да, безусловно, можно. Явления действительных вещей предстают здесь
преображенными в ослепительном божественном сиянии, они бледнеют и сливаются,
так что многие видят в этом некую туманную неопределенность, которую они считают
сущностью так называемого романтического восприятия. А романтическое [15] ведь
действительно уходит своими корнями в христианство.
- Ты прав. Эта ошибка имеет такое или подобное происхождение; во всяком случае,
она объясняется тем, что эти люди видят только внешнюю, чувственную сторону
красоты и не видят духовной; они оценивают значение этой внешней стороны с точки
зрения разума, то есть самый простой вид познания смешивают с фантазией. Но тот,
кто не склонен так цепляться за внешнее, должен в прекрасном образе такого рода
видеть только воплощение духа. Такой образ представляется ему как глаз, которым
душа творца смотрит на мир и в котором, с другой стороны, сам созерцающий может
увидеть и постичь отражение этой божественной души. Так одухотворяется все
внешнее и все чувственное. Не так ли?
- Да, именно так.
- Что же касается красоты необходимости, то она, видимо, представляет собой
нечто прямо противоположное тому, что мы определили в красоте свободы, и состоит
в том, что любое единичное и особенное не только осуществляет свою особенную
деятельность и волю в соответствии с общими законами мироздания, но и эти законы
проявляются в нем сами по себе и сливаются с ним. Благодаря этому божественное и
всеобщее, поскольку они представляют собой необходимое, совершенно законченны в
каждом явлении, не оставляют больше места ни для каких произвольных устремлений
и заключены в конечный и совершенно определенный образ. Так безграничное
оказывается строго ограниченным.
- Да, по-моему, ты сформулировал это абсолютно точно; и я могу только добавить,
что именно здесь надо, видимо, искать объяснение тому, что знатоки, о которых мы
говорили, основу греческой красоты видели в определенности и четкости внешних
очертаний.
- Да, вероятно, - ответил я, - ведь они полагали, что фантазия вовсе не нужна
для того, чтобы распознать в особенном явлении мировые законы, так как для этого
достаточно так называемых здоровых инстинктов. Потому-то античная древность и
представляется им оплотом бездуховности, и они не имеют ни малейшего
представления о тех законах движения сфер, которые полностью повторяются в
каждом отдельном прекрасном явлении любого типа, начиная с особенного мирового
тела и кончая мирозданием. Эта система должна, таким образом, представлять
каждую душу, и собственная индивидуальная воля выступает не иначе как в полной
согласованности с необходимостью целого, что наиболее существенно в данном
случае. Согласен ли ты?
- Совершенно согласен.
- А теперь подумай вот о чем, мой дорогой Ансельм. Ведь то, что мы сейчас
установили, несет с собой новые заботы: обе основные сущности - познание и
существование - находятся в постоянной борьбе с миром особенного и конечного,
который оказывается, таким образом, препятствием к тому, чтобы эти сущности
целиком раскрылись в явлении.
- Объясни это подробнее, если можешь.
- Весьма охотно. В том особом типе прекрасного, который мы для краткости
называем христианским, свобода и дух, как мы предположили, должны проявляться в
чувственности, которая, однако, подвергает душу внешнему принуждению, влияет на
нее через предметы внешнего мира и подчиняет ее им. Но если бы чувственность не
действовала в полном согласии со свободным духом, то она вообще перестала бы
быть чувственностью, то есть тем, в чем является прекрасное. Так ли это?
- Да, видимо, так.
- Значит, если прекрасное является в чувственности, то чувственность должна
оставаться в вечной борьбе со свободой. В этой борьбе свобода в свою очередь
претерпевает разнообразные ограничения, следовательно, перестает быть той
сущностью, которая полностью определяет себя самое, и превращается в свободу
становящуюся, незавершенную, то есть в особенное, которое ограничено различ168
ными связями и обстоятельствами. В такую же особенную и единичную сущность для
нас, таким образом, должно было бы превратиться и само божественное начало, и
оно в этом случае полностью противоречило бы тому представлению о нем, которое
мы составили себе ради понимания прекрасного.
- Да, это так. И я вижу, что это противоречие помешает нашему продвижению
вперед, так же как противоречие между духом и телом, о котором говорил Эрвин.
- Да, это ты правильно заметил. Что касается необходимости, которая царит во
всем и связывает все узами вечных законов, то она должна постоянно
воздействовать также и на свободную, независимую волю отдельных существ. Таким
образом, эта свободная воля проявляется по крайней мере не как законченная и
совершенная необходимость, а как необходимость, которая находится в процессе
непрерывного развития и становления.
- Да, с этим нельзя не согласиться.
- Итак, необходимость выступает как таковая постольку, поскольку она
противопоставлена воле особенных существ, и в отношении этой воли представляет
собой отрицательный момент, так как всегда стремится ограничить или уничтожить
ее. Поэтому те, чья мысль остается на поверхности явлений, обычно воспринимают
это отрицание и уничтожение как сущность того, что древние называли судьбой в
высшем смысле этого слова. В соответствии с этим волю индивида, так же как и
своеобразие его жизни вообще, древние считали преступным обособлением от
всеобщей божественной сущности и неподчинением действующей необходимости. Тем не
менее отсюда становится ясным, что необходимость вступает в разнообразные связи
с отделившимся от нее особенным и теряет, таким образом, свою завершенность и
существенность.
- И в результате, - вмешался Ансельм, - ты опять на пути к тому, чтобы покончить
с прекрасным. Но как тебя следует понимать, я до сих пор не знаю. То ли ты
радуешься при мысли о том, что отрицающая и уничтожающая судьба должна истребить
прекрасное, то ли попытаешься наконец какими-то особыми путями прийти к тому,
что божество, продолжая оставаться сущностью, одновременно является
действительной основой прекрасного и силой, творящей его, потому что только так
можно разрешить те сомнения, которые ты сам посеял.
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
- Можно подумать, - сказал я, - что я не разъяснил тебе своих позиций подробно и
досконально!
И тут я обратился к Эрвину, которому, как я заметил, не терпелось заговорить, и
спросил его с улыбкой заговорщика, не может ли он нам помочь.
- Я не могу предложить ничего такого, - начал Эр-вин, - что сразу разрешит наши
сомнения. Но пока я слушал, как вы разбирали оба типа прекрасного, которые
определяются свободой и необходимостью, я вспомнил все, что слышал о
субъективном и объективном искусстве [16] в связи с прекрасным, и мне пришла в
голову мысль, не совпадают ли эти два вида искусства с двумя типами прекрасного.
- Конечно, - ответил я, - если их правильно понимать. То, что мы можем назвать
субъективным, - это, видимо, внутренняя связь предметов реального мира с
единством познания; в противоположность этому объективное по преимуществу - это
мысль, которая полностью реализуется в предметах или объектах.
- Да, я тоже так считал.
- И ты сам, наверное, уже увидел, насколько оба этих выражения, в основе которых
находится взаимоотношение простого познания и предметов внешнего мира, включают
в себя все то, что мы, к сожалению, уже обнаружили, и насколько ни в одном из
этих двух случаев не может возникнуть истинно прекрасное. Потому что там, где
все оценивается исключительно критерием соотношения познающего и предмета, речь
может идти только о системе связей и соотношений. Потому-то и получается, что,
когда нечто, обусловленное в действительности высшими закономерностями,
воспринимается исключительно как явление, оно как бы приобретает смысл
случайности. Может быть, для тебя это будет еще нагляднее на примере другой
противоположности, которая выражает то же самое соотношение на дальнейшей
ступени, и к тому же неполно.
- Видимо, ты говоришь о противопоставлении наивного и сентиментального, которое
предложил Шиллер? [17]
- Именно о нем. Наивное, согласно его теории, - это лишь отрицательный момент,
исключающий всякую внутреннюю связь с познанием, которая содержится в
сентиментальном. Впрочем, об этом мы подробнее поговорим впоследствии. А сейчас
обрати внимание на то, что мы действительно вновь вернулись в область связей и
при этом оттолкнувшись от вопроса о высших причинах. Потому что так или иначе,
но мы не смогли сохранить никакого другого единства, кроме того, которое
находится в постоянном противоречии с принуждением предметов внешнего мира и
всегда определяется соотношением этих предметов.
- Да, мы это установили.
- Но является ли это единство в собственном смысле слова тем, что мы называем
единичной сущностью, поскольку оно хотя и совершенно едино само по себе, однако
в своем бытии постоянно попадает в положение зависимости от отдельных отношений,
в том числе и тогда, когда оно само определяет их по-разному, сообразно их
различным, навязанным ему свойствам.
- Да, и из этого вытекает, как я вижу, что и само божественное начало
превращается для нас в такую единичную сущность.
- Правильно! И, с другой стороны, мы увидели, что ни вселенную, ни необходимость
невозможно представить без противодействия со стороны единичного, которое опятьтаки
по воле необходимости включает в себя случайное. Только через это единичное
развивается вселенная и необходимость, и, следовательно, ни совершенной
вселенной, ни совершенной необходимости вообще не существует.
- Да, это тоже вполне последовательно.
- Разве мы не знаем такой всеобщей необходимости - я имею в виду природу, -
которая движется и развивается в своем становлении только через особенное в
действительном мире?
- Да, то и другое совпадает.
- Значит, здесь вместо высшей противоположности вселенной и единства мы имеем
дело с другим противоречием - противоречием между единичной сущностью, которую
мы, принимая во внимание ее духовное единство, можем назвать личностью, и
природой. Это последнее противоречие охватывает все вещи нашего мира, и в каждой
из них ее своеобразие приходит в столкновение с общими силами природы, которые
ее с необходимостью определяют и на которые она в свою очередь оказывает
воздействие. Таким образом, если это противоречие, как мы установили, является
препятствием к тому, чтобы прекрасное проникло в действительность, то нам
придется согласиться также и с тем, что в этом реальном мире вообще не может
существовать истинно прекрасного предмета.
- Теперь я понимаю, что значили твои слова, которые сразу вызвали у меня
тревожное ощущение, - заговорил Эрвин. - Ты дерзко заявил тогда, что в том
совершенном мире, о котором мы говорили, прекрасно все и что это сознание должно
подготовить нас к ужасному противоречию, так как в нашем мире, напротив, ничто
не может быть прекрасным! Значит, в этом действительном мире мы можем найти лишь
отдельные элементы прекрасного, лишь приближения к нему. И все это возбуждает в
нашей душе неутолимую тоску по прекрасному, которого невозможно достигнуть. Но
самое страшное то, что я совершенно не в состоянии понять, как же прекрасное
может существовать в том высшем мире, если оно немыслимо без явления, а с другой
стороны, именно явление уничтожает его своими противоречиями. И все-таки
прекрасное существует, я уверен в этом так же, как и в том, что я сам существую
на свете, потому что знаю это из опыта!
- Что до этого, - заговорил Бернгард, - то ты, наверное, знаешь из опыта и коечто
такое, чего действительно не существует. То, что в этом мире мы не найдем
прекрасного в полном смысле, - это, видимо, правильно, и тем не менее не надо
думать, что прекрасное окончательно уничтожается. Будем твердо помнить, что
прекрасное само по себе есть лишь несовершенное, предварительное развитие к
добру, и, следовательно, оно представляет собой нечто, что еще только должно
возникнуть, то есть прекрасное целиком заключено в том, что должно быть, а не в
том, что есть.
- Ну, дорогой мой друг, - вмешался я, - если я правильно понимаю Эрвина, то твои
речи будут для него слабым утешением. Но, прежде чем он окончательно потеряет
надежду, я считаю своим долгом попытаться показать ему еще один путь, от
которого меня отвел Ансельм. Вы, конечно, понимаете, что мы до сих пор
рассматривали наш предмет только с одной стороны.
- Как, неужели? - спросил меня Эрвин.
- До сих пор мы постоянно выдвигали на первый план то одну, то другую сторону -
познание или существование - и затем в такой плоскости рассматривали все в
целом. И это целое принимало совершенно разный вид в зависимости от того, какая
из упомянутых двух сторон оказывалась основной. Возникало нечто напоминающее так
называемую Stabgemalde - вид гротеска, которым забавлялась фантазия наших
предков: с одного боку видишь мужчину, взглянешь с другого - увидишь женщину или
какое-то иное, вовсе уж неподходящее существо. Но ведь дело заключается в том,
что прекрасное нельзя рассматривать с разных сторон, на него надо смотреть прямо
и видеть его целиком.
- Но как же этого достигнуть, - воскликнул Эрвин, - раз в нем с необходимостью
должны заключаться те противоречия, которые свойственны явлению?
- Мы не должны забывать, - заметил я, - что прекрасное представляет собой
совершенно своеобразный вид явления, что то противоречие между познанием и
существованием, которым проникнут весь мир простых явлений, не становится в нем
решающим. Здесь гораздо важнее противоречие между сущностью и явлением, из
которого мы предполагали исходить с самого начала. Мы совершили ошибку, когда
сущность искали только в познании, а явление - только в существовании, и эта
ошибка вовлекла нас в другое противоречие, из которог
...Закладка в соц.сетях
