Жанр: Философия
Эрвин. четыре диалога о прекрасном и об искусстве
...должен согласиться, что многие
произведения искусства основаны на подобных фальшивых явлениях, хотя это никогда
еще не делало их прекрасными.
- Ты не совсем верно понял меня.
- Объясни точнее.
- Я совсем не хочу сказать, что прекрасное заключает в себе лишь видимость идей,
и не утверждаю также, что прекрасное есть нечто подобное явлению, в которое идеи
перешли, целиком превратившись в действительность. Моя мысль заключается в том,
что явление само по себе может включать в себя нечто такое, что вызовет у
воспринимающего непосредственные ассоциации с этими идеями, разумеется в той
мере, в какой это вообще возможно для явления. Именно это свойство я и назвал
прекрасным.
101
- Да, это, конечно, другое дело. Значит, отдельное доброе действие не может быть
прекрасным, поскольку добро становится в нем реальностью, так же как и такое
действие, которое лишь кажется добрым. Прекрасным может быть, следовательно,
лишь такое действие, которое воспринимается в явлении, но при этом содержит в
себе еще нечто такое, что вызывает в нашей душе представление о добре как
таковом.
- Правильно.
- Давай посмотрим теперь, можем ли мы такое действие назвать образом добра. Ведь
образом мы называем нечто, что в своем чистом явлении похоже на какой-то другой
предмет каждой своей чертой, будучи совершенно иным по существу.
- Да, так мы понимаем образ.
- Но, как мы утверждали раньше, божественное начало и добро могут являться лишь
через себя самих, и если в них отсутствует сущность, то, значит, нет ничего
вообще, так как только в сущности они и заключаются. Таким образом, если бы
нашлось явление, которое было бы подобно им, не имея их сущности, то это явление
было бы фальшивым.
- С этим я должен согласиться и изменю свое определение: прекрасное - это не
образ, а изображение идеи.
- Но какое изображение? Мы, видимо, должны понять, что возможно чистое явление,
которое хотя и не содержит в себе сущности идеи, но может дать представление о
ней?
- Но это, как мне кажется, может произойти только тогда, когда в самом явлении
будут найдены такие данные, которые разум путем сравнения может соотнести с
сущностью самой идеи. А то, что с помощью таких отдельных данных мы можем
соотнести с каким-то другим явлением, мы называем признаком.
- Итак, прекрасное надо считать только признаком идеи? С этим я не могу
согласиться. Ведь тут-то именно и появилась бы та безжизненность и вялость,
которой так опасался Эрвин. Между тем прекрасное так жизненно и так насыщенно,
как мало что иное.
- Ты прав, но нет другого выхода. И что еще хуже: не только прекрасный предмет
теряет убедительность и силу, но и сама идея, которая, если ее противопоставить
ее собственным отдельным элементам, которые выражаются в признаке, так, как это
делаешь ты, превращается в голое общее понятие. Только понятие имеет признаки,
так как в нем выделяются особенности, по которым его можно сравнить с другими
понятиями, сравнить по признакам, но
не по сущности - сущность и есть сама идея, она всюду одинакова и целостна, как
мы уже признали. К тому же для выражения понятий мы располагаем совсем иными и
гораздо более ясными знаками, чем те, которые приняты в отношении отдельных
явлений. Зачем же нам несовершенно и туманно говорить о том, что мы можем
обозначить гораздо точнее и полноценнее с помощью выражений, специально для
этого предназначенных? Если, например, наш современный поэт высказывает свои
мысли просто на соответствующем языке, то мы получаем возможность их оценить по
достоинству и, может быть, проникнуться самым большим уважением к его
намерениям. Если же такой поэт вздумает обозначить эти мысли лишь какими-то
знаками, которые, может быть, связаны с сущностью самих идей лишь произвольными
ассоциациями, то из этого получится нечто совершенно бесполезное и
непродуктивное. Ко многим из таких произведений в полной мере, правда в более
высоком смысле, относится то, что обычно говорится о плохих картинах: надо внизу
написать, что здесь нарисовано, иначе никто ничего не поймет. Но вернемся к
предмету нашего разговора. Проблема заключается не в том, как нам следовало бы
рассматривать прекрасное, если бы оно было такого, а не какого-то иного
свойства; нам необходимо понять, вправе ли мы вообще назвать прекрасным то, о
чем мы сейчас говорили. Но что до этого вопроса, то, вероятно, причина, по
которой какой-то образ или признак мог бы считаться прекрасным, заключена не в
нем самом, а в том, что им обозначено или изображено?
- Конечно.
- Значит, если бы прекрасным был сам образ, то его изображение всегда оставалось
бы лишь подражанием прекрасному, а если бы это был образ добра, истины или чегонибудь
подобного, то изображение оказалось бы только подобием истины и добра, и
только так мы могли бы его обозначить?
- Да, именно так.
- А как еще можно было бы это назвать? Мне все-таки кажется, что прекрасное
должно было бы быть прекрасным само по себе или потому, что оно как-то участвует
в прекрасном, а не исходя из чего-то другого, что вовсе не имеет отношения к
красоте.
- Во всем этом ты совершенно прав. Но я, мне кажется, тоже прав со своей точки
зрения. С тем, что в прекрасном мы всегда видим и нечто божественное, ты уже
согласился, а это главное. Правда, и то, каким именно образом мы усматриваем
божественное в прекрасном, тоже было бы интересно рассмотреть, но, в общем,
можно обойтись и без этого. Если мы будем исследовать идеи сами по себе,
законченные в себе и помимо себя самих способные создавать свои подобия, это,
конечно, не то, что можно назвать прекрасным. Ты это уже показал. Однако эти
идеи в своем первоначальном смысле и назначении направлены на единичное и
действительное, для которого они являются как бы образцами, и именно в этом
смысле мы называем их идеалами по отношению к существующему. В качестве таких
идеалов они должны быть осуществлены, чтобы стать тем самым частью внешнего
мира. Следовательно, они должны обладать каким-то качеством, которое может
превратить их в явления внешнего мира. Это качество и есть красота. И хотя она
свойственна только явлению, однако косвенно указывает и на идею.
- Я вижу, ты ищешь убежища в чужой области. Впрочем, я этого ожидал, очень часто
наши современные художники поступают именно так.
- То есть как это в чужой области?
- В системах, мой друг, о которых мы уже достаточно говорили. Там, где красота
рассматривается лишь как преддверие нравственности. Действительно, этой идеи
можно, видимо, достигнуть лишь посредством нравственного действия, то есть такой
деятельности, которая основана на необходимости уничтожить явление,
противостоящее и противоречащее ей самой, поскольку оно представляет собой лишь
явление предметов и как таковое определяет познание?
- Да нет, по-моему, не так.
- А почему прекрасное не может быть заключено здесь, это как будто бы мы уже
достаточно уяснили себе в нашей предыдущей беседе?
- Ну, если действовать так, как ты, то, видимо, и тут мы не сумеем спасти
прекрасное. И только твоим методам исследования, которым я доверился с такой
готовностью, я могу приписать то, что мне не удается теперь отстоять свою точку
зрения; старое правило говорит: нельзя спорить с тем, кто отрицает принципы. А
теперь, поскольку уже поздно, я хочу сказать, что оставляю за собой право
попробовать как-нибудь самому сформулировать эти принципы по своему вкусу. Хотя,
вообще-то говоря, надо было бы заставить именно тебя за все те огорчения,
которые ты нам доставил, предложить нам что-нибудь лучшее взамен тех наших
убеждений, которые ты разгромил.
- Ну, дорогой мой Ансельм, - ответил я, - уже то хорошо, что поколебалась твоя
уверенность в полном единстве наших взглядов, как ты утверждал сначала. И
теперь, когда этой иллюзии больше не существует, мы сможем, я думаю, в полном
согласии друг с другом устремиться вперед в поисках выхода, хотя пойдем мы к
нему совершенно разными путями. Я надеюсь, что борьба, которую мы начали и
которую, конечно, и дальше поведем в том же благородном стиле, принесет нам
прочный и длительный мир. Что до вас, мои милые Бернгард и Эрвин, то вас я могу
от души пожалеть, потому что мы, старшие, пока что обманули ваше доверие и
принесли вам разочарование.
- Ты шутишь, - возразил Бернгард. - Да, по правде сказать, и вся наша беседа мне
кажется сейчас чем-то вроде шутки. Ведь ты так искусно водил всех нас за нос.
Но, должен признаться, меня смущает эта шутка. И я прошу тебя помочь мне теперь
разрешить загадку, которая мучает меня после этого разговора. Я испытываю
безграничное доверие к твоей мудрости и нравственности и именно поэтому никак не
могу понять, каким образом и почему ты так категорически исключаешь
нравственность из понятия прекрасного. И это недоумение никак не дает мне
успокоиться.
- Будь уверен, - ответил я, - что я целиком беру на себя ответственность за это
утверждение. А вас, милые юноши, я прошу пока как следует вдуматься в то, что
было нами сказано по поводу ваших различных позиций. И если вам удастся до конца
понять, почему ошибочное ошибочно, то могу вас уверить, что это приблизит вас к
истине. И прежде всего постарайтесь увидеть ту соблазнительную опасность,
которая заключена в картине, нарисованной Ансельмом. Величайшая ошибка при
помощи разума может быть уравновешена, если принять в расчет другую сферу
восприятия, где преувеличенная чувственность облагорожена и приняла форму чистой
страсти; попытка обнаружить прекрасное в нравственности - это, если можно так
выразиться, очень приятная и милая
ошибка, потому что здесь содержится нечто правдивое и в то же время, как сказал
бы юрист, нечто почти законное. Но тот, кто один раз распахнул ворота для
беззакония и произвола, который навязывает идеям случайные образы и признаки, -
тот заранее отказался бороться за постижение истины, оставаясь правдивым по
отношению к другим и к себе самому. Такое положение ведет не только к полному
упадку искусств, но даже сами идеи становятся здесь предметом совершенно
безответственной игры; идеи, которые сохраняют свою чистоту лишь тогда, когда
выступают во всей полноте своего реального значения, свободные от каких-либо
чужеродных и недостойных воздействий. Главное проявление преступного легкомыслия
и тщеславия нашего мира заключается даже не в том, что он с тупым, равнодушием
отворачивается от того, что является самым существенным в нашей жизни и в нашем
мышлении, а в гораздо большей мере в той дерзкой самоуверенности, с которой все,
что есть интимного и священного в нашем духовном существовании, низводится до
уровня преходящей, прозаической повседневности, обвешивается пестрыми лоскутными
покровами явлений. Но в рассуждениях Ансельма все это присутствует лишь в
скрытой форме. Без всякого сомнения, - да он и сам это подтверждает - источник,
из которого он черпает свои идеи, глубокий и чистый; впрочем, мы сможем в этом
убедиться, когда он нам его покажет, как обещал. Тем более настоятельно я должен
вас предостеречь. Во всех остальных случаях мне было достаточно указать вам на
противоречие. Здесь опасность так велика и близка, что бороться против нее,
убеждая и создавая у вас активное внутреннее сопротивление, совершенно
необходимо.
- Эти слова, - сказал в ответ Эрвин, - я не воспринимаю как шутку. Впрочем, и
всю нашу дискуссию тоже, Если мне позволено будет выразить сейчас мое ощущение,
то в конце концов все-таки устояло только самое простое, чувственно
воспринимаемое явление предметов, и все противоречия, которые у нас возникали,
произошли оттого, что нам так и не удалось связать с явлением все то, что мы
хотели найти в прекрасном. И поэтому моя привязанность к тому, что в известном
смысле оправдало себя в наших рассуждениях, еще больше возросла, так что теперь
я с удовольствием вспоминаю свои мысли, высказанные вначале не совсем уверенно.
- Значит, - сказал на это я, - у нас получится именно так, как бывает обычно: по
окончании спора каждый остается на своих прежних позициях. Но прошу тебя учесть,
милый Эрвин, что нам не удалось объединить с явлением всего того, что надлежало.
Конечно, если бы в нем можно было конкретно воспринять всеобщее удовлетворение
чувственного влечения и полную согласованность разума с идеями рассудка, то это
было бы нечто единственное в своем роде, и мы нашли бы здесь, я думаю, все то,
что обычно приписываем прекрасному. Как ты считаешь?
- Я совершенно убежден, что это так.
- Но можно ли считать только явлением нечто такое, что можно воспринять сразу и
чувствами, и разумом, и рассудком? Если это даже и было бы явлением, то ведь не
каким-то обычным явлением внешнего мира, где все эти возможности существуют
совершенно независимо друг от друга?
- Вероятно, нет. Или здесь перед нами должен был бы открыться какой-то другой
мир.
- Ты осмелел, мой юный друг! Очень многим показалось бы сверхчеловеческим то,
что ты сейчас сказал. Но и у меня достанет мужества на смелые эксперименты, так
что давайте снова соберемся завтра на том же самом месте и предпримем новое
исследование.
Все согласились. И мы разошлись, думая каждый о своем.
ДИАЛОГ ВТОРОЙ
На следующий день нам
встретиться не удалось, и время шло. Все было так, как бывает всегда.
Добросовестно выполняя массу мелких повседневных задач, мы откладывали то, что
дорого нашему сердцу и к чему нас призывает наш исконный, вечный долг. Ибо я
вовсе не думаю, что Бернгард и Эрвин избегали продолжения беседы потому, что не
могли прийти к единству, а Ансельм - потому, что рассердился на меня за мои
нападки. А между тем, как потом оказалось, эта отсрочка в высшей степени пошла
нам на пользу, так как каждый из нас имел достаточно времени, чтобы обдумать для
себя интересовавшие нас вопросы. И наконец мы действительно встретились.
Мы снова собрались в той прелестной долине. И после того как все мы обменялись
приветствиями и уселись на траве, я спросил, по своему обыкновению, что нового
произошло за это время и удалось ли кому-нибудь из друзей прийти к мыслям,
которые могли бы рассеять наши сомнения, возникшие в прошлый раз.
На это мне ответил Эрвин.
- Одно мне стало ясно, - сказал он, - если мы хотим прийти к чему-то, то должны
вообще покинуть ту местность, если можно так выразиться, где находились до сих
пор. Ибо здесь мы не увидим ничего, кроме лабиринтов и кривых зеркал; оставаясь
здесь, я кажусь сам себе рыцарем из "Ундины" Фуке [1]. Помните, как скалы и
водопады дразнили его живыми фигурами в волшебном лесу? И хуже всего, что здесь
невозможно ни за что ухватиться, чтобы удержаться самому и придать устойчивость
всему этому миру. Однако ни выхода из лабиринта, ни хотя бы направления, в
котором он находится, мне не удалось пока обнаружить. Только к явлениям
предметов, которые должны быть восприняты чувственно, я возвращался все вновь и
вновь. И мне даже казалось, что если я сумею погрузиться в них, то путь пройдет
именно здесь, но, как только я пытался это сделать, все выходы в любом
направлении оказывались наглухо закрытыми и замурованными какой-то твердой
массой.
- Охотно верю тебе, - заметил Бернгард. - Естественно, что там, где все берет
свое начало и где в то же время умирает всякая деятельность "я", так как она
оседает и растворяется в предмете, наступает конец и всякое дальнейшее
исследование исключается.
- Значит, ты полагаешь, - сказал я, - что "я" само по себе входит в предметы,
подобно тому как живой моллюск помещается в свою мертвую раковину?
- Да, почти так же, - ответил он. - Как раз поэтому мне пришлось более
внимательно вглядеться в свой внутренний мир, чтобы побороть тех чудовищ,
которых ты недавно напустил на меня. И когда мне удалось воспользоваться в этой
битве моим собственным оружием, дело пошло на лад и чудовища вскоре были
наполовину обезврежены. Если моментами мне и случалось увидеть в них ту жизнь,
которую ты в них вложил, то мне казалось, что шансы обеих позиций равны. И тогда
мне приходилось призывать на помощь все свое нравственное сознание, чтобы твердо
сказать себе, что лучше заранее отказаться от всяких надежд на прекрасное, чем
подвергать риску нравственность.
- Очень интересное признание, - заметил я, - и здесь, должно быть, можно пойти
еще дальше. Ведь если не бояться категорических выражений, то все это надо было
бы сформулировать так: обе спорящие стороны ты подчинил своему произволу.
- Почему произволу? Ведь мной руководило убеждение!
- Это не новость, что произвол всегда так или иначе исходит из убеждения. Но
здесь, как я вижу, мы не добьемся ничего нового по сравнению с нашим первым
спором, так как ты остался целиком на своих прежних позициях. Может быть, ты,
Ансельм, сообщишь нам что-нибудь новое?
- Мои дела обстоят еще хуже, а может быть, и лучше, чем у этих двух юношей. С
одной стороны, я действительно понял, что твои возражения в мой адрес имеют
некоторые основания. Признаюсь, то, что я услышал от тебя о значении образа и
признака, произвело бы на меня сильнейшее впечатление, если бы я не был
совершенно убежден, что все это не имеет никакого отношения к тому, что я имел в
виду. Изображение идей, о котором я говорил, предполагает совершенно другие
законы и должно быть познано совершенно другими способами, нежели те, с помощью
которых в прошлый раз ты пытался объяснить эти понятия. Но было и нечто такое,
что, с другой стороны, весьма укрепило мои позиции. Вот и сейчас ты подхватил
слово Эрвина, сказанное, может быть, случайно, и попытался соотнести прекрасное
с образцами предметов какого-то иного мира, и тут ты, по существу, говоришь то
же самое, что и я.
- Ты все еще пытаешься быть благожелательным и пойти мне навстречу, - ответил я.
- Боюсь, что я этого не заслужил. Пока я еще не вижу, в чем состоит общность
наших взглядов относительно иного мира; то, что ты называешь миром идеальных
образцов, вообще не кажется мне чем-то высшим по сравнению с нашей реальной
преходящей жизнью. А может быть, и наоборот - это что-то менее важное. Ведь с
таким же основанием можно сказать, что этот мир состоит лишь из подобий наших
действительных реальных предметов. Это так же возможно, как и противоположное
утверждение.
- То есть как? Ведь в тех образцах, или идеях, заключено нечто исконное и
совершенное, нечто пребывающее вечно и неизменно. А в предметах, напротив, все -
в изменении и движении, и ни один из них в каждое мгновение не есть то, чем он
должен был бы быть в соответствии со своим понятием.
- Но зато эти предметы, мой дорогой, обладают тем, чего недостает твоим
идеальным образцам, и прежде всего - живым существованием, доступным восприятию,
то есть существованием в собственном смысле слова, существованием, которое, по
твоим же словам, есть цель всех внутренних свойств и качеств. Как иначе
объяснить, что эти идеи ты всегда называешь идеалами и образцами для предметов
реального мира? Ведь образец существует не ради себя самого, а ради чего-то
другого, что должно быть уподоблено ему. Или, наоборот, это другое существует
ради образца?
- О, мой друг, как педантично ты взвешиваешь каждое слово!
- С этим тебе уж придется примириться. То, что должно быть выражено, я могу
искать только в самих выражениях. Кроме того, мне .кажется, что в беседе на
философские темы мы меньше всего можем позволить себе оперировать произвольно
выбранными образами. Такие вещи можно понять и обозначить только через них
самих, а не посредством чего-то другого.
- Да, это не просто образ. Но говорить так приходится всегда, когда мы пытаемся
соотнести идеи с реальным миром. Так и в данном случае, поскольку прекрасное
целиком реализуется опять-таки во внешнем мире.
- Ну хорошо, не будем тратить времени на разговоры о словах, лучше приступим к
делу. Если реальные предметы каким-то образом должны являться подобием тех
идеалов, о которых ты говорил, то, видимо, они должны находиться с этими
идеалами в определенном соотношении, которое можно точно выразить, и
соответственно отражением будет являться либо та, либо другая сторона. Согласен
ли ты с этим?
- Без сомнения, так и должно быть.
- Но такое положение, - и ты скоро сам сможешь в этом убедиться, - можно себе
представить только в двух планах. В первом случае идеалы относятся к своим
отражениям, как всеобщее к особенному, так что в идеалах должно мыслиться все
то, что в отражениях составляет целостность и благодаря чему они превращаются в
единство, причем безразлично, будет ли это единство само по себе или с другими
предметами мира. Из этой целостности для каждого отражения будет затем извлечено
нечто особенное.
- Прежде чем продолжать, объясни мне, пожалуйста, то, что ты сказал сейчас. А
разве идеальные образцы не могут включать в себя также и то, что является
особенным в реальных предметах? Ведь только в таком случае они могли бы быть
совершенными в самих себе.
- Как же это возможно? Если бы это было так, то переход к действительному был бы
не нужен, а такой переход как раз и происходит при отражении идеала; между тем
действительное состоит именно в особенном. И даже если бы мы своей волей
захотели осуществить подобный переход, он был бы невозможен, раз мир совершенных
идеалов несет в себе все действительное существование во всех его тенденциях и
формах, так что больше нечего включить в него или из него исключить. Как ты
считаешь?
- Мне кажется, что это правильно.
- Значит, правильно и то, что в идеале должно отсутствовать нечто содержащееся в
его отражении, а именно - особенное реальное существование, обусловленное
пространством и временем. В то же время отражениям не может быть доступно
всеобщее и неизменно существующее. Можешь ли ты представить себе таким образом
соотношение обеих сторон?
- Ни в коем случае! И прежде всего потому, что тогда идеалы превратились бы в
пустые формы понятий, а непригодность таких форм с точки зрения познания
прекрасного мы доказали уже в прошлый раз.
- С этим я согласен и готов вместе с тобой отказаться от своего намерения.
- Ну, хоть здесь мы договорились. А каков твой второй путь рассмотрения нашей
проблемы?
- Что же еще можно предложить для рассмотрения идеала и отражения, кроме
соотношения особенного и особенного? Ведь в соотношении всеобщего к всеобщему
идеал и отражение не могут оказаться ни при каких обстоятельствах, так как по
крайней мере одна сторона, а именно отражение, согласно всем нашим предпосылкам,
непременно должна представлять собой особенное? Верно или нет?
- Да, это, видимо, так.
- Если они действительно находятся между собой в том соотношении, которое я
обрисовал, то самое существенное состоит, очевидно, в том, что отражение в своем
совершенно определенном своеобразии целиком и полностью, во всех деталях
изображает идеал. И тогда оно, по-видимому, ближе всего подходит к тому, что в
нашем первом разговоре я называл образом.
- Я согласен, но с одной оговоркой, которая не только представляется мне в
данном случае весьма существенной, но, кажется, вообще может разрешить все наши
недоразумения.
- Что же это?
- Такой образ не есть некое последующее отражение идеала, он создается самим
идеалом, или, вернее, в нем отражается то же самое, что составляет идеал. Самое
главное, что можно сказать о прекрасном, как мне кажется, мы найдем именно
здесь: прекрасное есть такое отражение идеала, в котором идеал выразил сам себя.
- Как это ты решаешься связать с понятием идеала такую самостоятельную
деятельность?
- В конце концов, дорогой друг, все эти идеалы есть всего лишь особое проявление
одной и той же божественной сущности, которая различными способами выражается в
них. В боге, говорит Винкельман [2], заключена высшая красота, или, точнее
говоря, только в боге заключена красота. Подобно тому как бог из самого себя и
одним лишь своим существованием не только создал действительный мир как
отражение и подобие своей сущности, но и продолжает создавать и сохранять его,
так и каждая божественная мысль (а это и есть идея) есть божественное отражение,
которое создается само из себя в своей первоначальной яркости и силе.
- Значит, эта творческая деятельность и нравственная деятельность, о которой мы
говорили в прошлый раз и которую также сочли недостаточной, чтобы изобразить
прекрасное, не одно и то же?
- Конечно, не одно и то же. Ведь нравственная деятельность есть целиком задача
отдельной сущности как выражение ее самопознания, а вовсе не совершенной
божественной сущности.
- Это все хорошо. Но чем все-таки одна отличается от другой?
- Тем, что в боге уже достигнуто все то, что нравственная деятельность еще
только должна создать. Ведь ей предстоит еще превратить действительный мир
единичного и особенного в выражение чистого познания, тогда как для бога этот
мир с самого начала является уже таким, поскольку он создает его исключительно
из собственной совершенной мысли.
- Ты рассматриваешь бога только как причину возникновения мира. Но в этом смысле
мы можем точно так же считать его причиной возникновения всех вещей, в том числе
и красоты. И тут мы вновь возвращаемся к тому моменту нашего прошлого разговора,
когда я говорил, что и в этом смысле прекрасное ничем не отличается от других
вещей мира, которые являются созданиями божьими.
- Нет, оно все-таки отличается от всех остальных вещей. Дело в том, что в
действительном созданном мире необходимо и непременно должны выражаться
одновременно две тенденции: он представляет собой нечто созданное, сотворенное,
то есть явление, и в то же время является отражением божественной сущности. Одни
предметы мира оказываются в результате больше явлениями, другие, напротив,
больше выражением божественной сущности. В последних мы скорее, чем в остальных,
можем увидеть подобие божье. Их-то мы и называем прекрасными.
- Значит, речь идет лишь о разной степени?
- Нет, ни в коем случае. Это две противоположности. Ты, должно быть, уже
...Закладка в соц.сетях
