Жанр: Философия
Эрвин. четыре диалога о прекрасном и об искусстве
...роды в
данном теле. Это природное совершенство имело бы лишь очень определенное
значение, показывало бы образ лишь с одной стороны и совсем не означало бы, что
образ прекрасен. Если бы такая работа природы и привела к возникновению
прекрасного образа, то он был бы прекрасен вовсе не от природы, а в каком-то
совершенно ином смысле.
- Ты очень точно изложил и мое мнение.
- О духовных моментах, я надеюсь, можно не говорить? О том, например, что тело
вовсе не оттого становится прекрасным, что в нем проявляются благородные
помыслы, и прочее в этом роде?
- Да, должно быть, нет необходимости на этом останавливаться.
- Итак, красота - это, видимо, особая характеристика образа, поскольку образ как
таковой не является прекрасным. Он не является прекрасным, так как тело
заключает в себе какое-то внутреннее или духовное начало. Но, быть может, он
окажется прекрасным, если по41
дойти к нему с точки зрения внешности, увидеть его лишь как явление? А именно в
этом виде образ всегда является воспринимающему субъекту. Понятие прекрасного
должно определиться, следовательно, соотношением понятий образа и субъекта, его
воспринимающего.
- Как будто бы так.
- Прекрасное в образе проявляется, следовательно, в том, что он находится в
определенном отношении к воспринимающему субъекту или оказывает на него какое-то
воздействие.
- Видимо, так, однако тут у меня появилось сомнение.
- Какое именно?
- Возникает мысль, что прекрасный образ перестал бы быть прекрасным, если бы не
было субъекта, который его воспринимает. Этого я никак не стал бы утверждать.
- Некоторые основания твое сомнение имеет. Но эти проблемы совершенно выходят за
рамки наших задач в настоящий момент.
- Каким образом?
- Нам сейчас безразлично, был бы образ прекрасным, если бы его никто не
воспринимал, или нет. Это уже разговор об условиях, при которых возможно
прекрасное, а не о самом понятии прекрасного, которое нас занимает. К числу
таких условий относилось бы и совершенное осуществление законов природы в
прекрасном теле. Между тем эту проблему мы исключили из рассмотрения, поскольку
она не связана с сущностью прекрасного.
- Да, это правильно. И в дальнейшем мы будем строго держаться темы.
- Итак, в первую очередь нам предстоит установить, какого рода воздействие образ
должен оказать на субъект, чтобы мы "мели основание считать его прекрасным.
Можешь ты что-нибудь сказать об этом?
- Наполнять высочайшим восторгом. Да, именно восторгом, я говорю это с полной
уверенностью, ибо понятия простой радости здесь совершенно недостаточно. Радость
доставляет нам все то, что удовлетворяет нас, исполняя наши желания частично или
в каком-то определенном направлении. Но о прекрасном ведь нельзя сказать, что
оно удовлетворяет желание. При созерцании прекрасного желание бывает
удовлетворено чуть ли не прежде, чем оно возникло. В том-то и состоит здесь
своеобразие, что же42
лание и удовлетворение его - это одно и то же и что, следовательно, я, испытывая
желание, совершенно сливаюсь с тем, что может его удовлетворить. Как будто бы
стремления к желаемому вовсе не существует. Я говорю, конечно, о совершенной
красоте. Потому что есть ведь и такие образы, которые лишь возбуждают в нас
тоску по прекрасному. Их даже, наверное, большинство. Но сейчас речь идет только
о самом существенном.
- И это самое существенное заключается в том, что стремление к чему-то лежащему
вне нас может быть полностью удовлетворено этим вне нас лежащим. Такое
стремление, которое направлено исключительно на определенный, находящийся вне
нас предмет, мы называем влечением. Это влечение и его объект, следовательно,
полностью совпадают. А так как в данном случае по отношению к прекрасному,
которое представляется в явлениях, доступных нашим чувствам, мы и себя самих
должны целиком рассматривать как влечение, то ты, вероятно, мог бы сказать, что
и мы сами полностью сливаемся с предметом.
- Да. Мне кажется, что это совершенно правильно.
- Давай попробуем рассмотреть с этой точки зрения какой-нибудь прекрасный образ
и разберемся, действительно ли таково его воздействие. Если начать с лица, то
сразу же отметим, что в нем яснее всего отражается внутренняя жизнь человека.
Каждая черта лица представляет какое-то определенное душевное свойство; рот,
нос, лоб могут выражать различные настроения; но ярче и сильнее всего - глаза,
через них душа как будто совершенно свободно выходит во внешний мир. Поэтому
особенно трудно в чертах лица обнаружить чистую красоту. Живое лицо почти всегда
вводит нас в заблуждение, так как возбуждает в нас много разнообразных чувств.
Как много девушек - и, в общем, не без основания - считаются красивыми только
оттого, что, скажем, ямочки на щеках указывают на смешливость или в глазах с
поволокой горит нежный огонь. Остальные черты лица могут быть резкими,
расплывчатыми, несоразмерными - этого уже не замечают. Между тем именно общий
рисунок лица следует считать самым важным: ведь только целое отражает образ в
чистом виде. Лучше, если этот рисунок не будет походить на круг или тем паче на
четырехугольник, заостряющийся книзу. Мягкая овальная линия с плавными
переходами должна соединять лоб с подбородком. Тело человека, без сомнения,
43
способно выражать прекрасное еще более живо и органично, чем голова. Для
внешнего восприятия сама форма тела совершенно сливается с образом. В мягких
изгибах форм, вытянутых и в то же время округлых, ощущается живое тело, легкая
упругость которого неохотно уступает нажиму. Ощущение прекрасного возникает
поэтому тогда, когда все мягкое в то же время упруго, а все округлое вытянуто.
Поэтому высшая красота заключена не в полных и нечетких формах детского тела и
не в резких очертаниях тела мужчины или старика, закаленного трудом и зноем.
Совершенную красоту мы находим в теле юноши, где оба начала объединяются,
смягчая и усиливая друг друга. А что до женской фигуры, то всякий знает: лишь
упругость и стройность делают прекрасной ее мягкую полноту. Пожалуй, можно даже
утверждать, что именно в женском облике элементы прекрасного легче всего
различить. Может быть, поэтому многие именно благодаря женщинам постигают
красоту и женский пол по преимуществу считается ее носителем. Ведь то, что в
юноше уже слилось воедино, здесь еще находится в стадии перехода - это как
прекрасная грудь, округлые возвышенности которой незаметно заостряются к концу.
Согласен ли ты, что красота человека заключается в этом прежде всего?
- Я не только согласен, но живо и непосредственно чувствую, что это именно так.
Но в чем же она все-таки состоит?
- Не в том, наверное, что нечто мягкое и округлое привлекает взгляд, до него
хочется дотронуться и это прикосновение обещает быть приятным; для того, однако,
чтобы тяга к нему не погасла, жесткое и прямое не дает удовлетворению сделаться
полным. Будь это так, удовлетворение тотчас перешло бы в усталость или в
тяготение к чему-то другому. Между тем в самом влечении здесь одновременно
должно возникнуть и наслаждение.
- Ну, хорошо, все это пока не противоречит моему мнению.
- Возможно, если я правильно понимаю его. Потому что нам еще неизвестно, какого
рода это влечение, о котором мы говорим. Если, например, вид тела возбуждает
желание дотронуться до него, то мы можем сказать только, что образ иной, нежели
мы ожидали, между тем как лицо предвещало нечто такое, чем сможет насладиться
чувство.
- Этого я не имел в виду. Ведь в таком случае желание, вместо того чтобы
получить удовлетворение, стало бы еще сильнее. Мне кажется, что прекрасное
способно удовлетворить сразу все наши влечения, наполнить собой тоску и
вожделение. Поэтому совершенно не важно, каким именно чувством мы воспринимаем
его, а то, что принято называть чувственностью, не имеет здесь вообще никакого
значения.
- Даже то, что, как говорит поэт, мы видим чувствующим глазом и ощущаем видящей
рукой? [9] Значит, здесь вовсе нет места' для подобных различий. И если наше
влечение удовлетворяется, то не какое-то конкретное, на что-то определенное
направленное влечение, а лишь влечение вообще. Вот как будто бы и найдено то
слово, к которому вело все наше рассуждение. Можно ли это сравнить с тем, как ты
воспринимаешь прекрасное?
- Вполне, и я не в силах выразить ту радость, что ты мне сейчас доставил,
произнеся наконец то слово, смысл которого я давно уж смутно чувствовал, но
которое напрасно искал. Мне кажется, я уже вижу, как оно поможет разгадать все
загадки относительно воздействия красоты, если правильно его понять. Прежде
всего, мне становится ясно, как мы сможем легко перейти от телесных предметов к
духовным, не покидая при этом сферы человеческих влечений.
- Это ты верно заметил. Ведь все то, что относится к прекрасному телу, должно
быть применимо также и к прекрасной местности, к прекрасным звукам и сочетаниям,
к прекрасным событиям и рассказам, и остается только точно установить, что из
всего этого есть чистое явление. Если нам это удастся, то мы сможем построить
всестороннюю систему прекрасного. Но у меня возникает одно сомнение относительно
единства влечения к прекрасному.
- Какого рода сомнение?
- Этому влечению к сближению и слиянию, даже принимая его в самом общем смысле,
противостоит другое в такой же мере общее стремление - избегать некоторых
образов и явлений и до известной степени себя им противопоставлять. Я имею в
виду не отвращение к безобразному - такое отвращение можно было бы, видимо,
объяснить в полном соответствии с нашим принципом. Я имею в виду то чувство,
которое возбуждают в нас сила и мощь. Даже если их воздействие далеко
превосходит нашу собственную силу, они все же побуждают нас к сопротивлению,
одновременно внушая почтительное уважение.
- Как видно, ты говоришь сейчас о том воздействии, которое оказывает на нас
возвышенное?
- Совершенно верно. Насколько прекрасное ощущается нами как нечто живое и
приветливое, близкое и родное, настолько же возвышенное является как что-то
чужеродное, как будто опасное и грозное дыхание другого мира касается нас.
Поэтому возвышенное пробуждает в нас совершенно иные влечения. Это противоречие
отметил и Эдмунд Бёрк в своей примечательной теории прекрасного [10]. По его
мнению, все наши благородные чувства определяются двумя самыми общими влечениями
и как бы расходятся в двух направлениях. Это - инстинкт общения и инстинкт
самосохранения. Первый влечет нас к тем предметам, которые мы принимаем легко и
радостно и которые возбуждают в нас своим видом ощущения нежного и одновременно
жесткого, округлого и бурного, слабого, но не вялого, маленького, но не
ничтожного и т. п. Соприкоснувшись с подобным явлением, наши нервы приходят в
состояние легкой активности, почти игры, которая не требует большого напряжения.
А когда цель достигнута, наступает мягкое, неизнуряющее расслабление. Состояние
души, пробуждаемое подобным предметом, - это любовь, а сам предмет прекрасен.
Инстинкт самосохранения, напротив, заставляет нас избегать всего того, что
грозит насилием и разрушением: могучих сил природы, непредвиденных трудностей и
препятствий; всего того, что наше воображение связывает с ощущением опасности:
ослепляющей роскоши, напора резких звуков, света, слишком ярких красок. Мы
избегаем также стихий, в которых чувствуем себя затерянными: мрака, пустоты,
безграничной протяженности. Короче говоря, мы боимся потерять то, что составляет
атмосферу нашего существования. Такого рода впечатления возбуждают наши нервы к
сильному, предельному напряжению самозащиты. Так представляет Бёрк действие
возвышенного. И хотя некоторые из его выражений в соответствии с нашими
взглядами нам придется изменить, однако следует признать, что прекрасные и
возвышенные предметы здесь четко противопоставлены друг другу и в наших
инстинктивных влечениях нельзя не видеть противоречия. Вот это-то и заставляет
нас усомниться в единстве человеческих влечений.
- Да, я понимаю, что они имеют по меньшей мере два направления. А нельзя ли
понять так, что это все-таки одно и то же влечение, которое испытывает различные
воздействия?
- Исходя из наших предпосылок, вряд ли. Посуди сам. Разве мы не установили, что
влечение полностью исчерпывает себя в предмете?
- Да, безусловно.
- А если оно должно исчерпать себя в двух разных и по самой своей природе
противоположных предметах, то в каждом отдельном случае оно должно
присутствовать все целиком, безраздельно, и, таким образом, одно влечение
неизбежно превращается в два противоположных.
- Да, иначе и быть не может.
- Давай, однако, рассуждать дальше. Прекрасное и его воздействие мы достаточно
подробно проанализировали. Теперь, видимо, надо попытаться установить, в какой
мере понятия возвышенного и прекрасного, которые до сих пор мы рассматривали
только как антиподы, могут быть объединены. Если это окажется невозможным, то
придется, видимо, принять особое влечение к возвышенному, и оно окажется иным,
нежели то, которое мы установили в отношении прекрасного.
- Ты вселяешь в меня надежду.
- Должен сказать, что в возвышенном я всегда ощущал нечто противоположное
прекрасному, как я его понимаю.
- Что же это такое?
- Да ты уж об этом говорил: что-то чужое, далекое, если можно так выразиться,
холодное. Ты ведь знаешь уже, что прекрасное всегда открывалось мне как что-то
родное, приятное, живое.
- Значит, твое восприятие несколько иное, чем у Бёрка. В возвышенном он ощущает
не столько чужое и в то же время более изысканное (примерно так я понял тебя),
сколько насилие или опасную превосходящую силу. Или, может быть, для тебя все
это сходится в одном? Я не совсем понимаю твою мысль.
- Представь себе, что ты стоишь на выступе скалы, буря гонит волны, высоко
вздымая пенистые гребни, и волны ударяются о берег с такой силой, что маленькая
скала сотрясается от толчков, над тобой проносятся мрачные тучи, гром заглушает
шум волн и молнии рассыпаются в море. До того ли тебе, чтобы наслаждаться
величием этой картины, когда приходится изо всех сил цепляться за скалу, чтобы
не сорваться в пучину?
- Нет, до тех пор пока я в плену животного страха смерти. Но когда я пришел бы в
себя и собрался с силами, чтобы мужественно противостоять дикой стихии, тогда бы
мне захотелось даже вступить в радостное единоборство с природой.
- Конечно. Но только при условии, чтобы животный страх смерти не взял верх над
тобой, так как в этом случае твое состояние надо было бы объяснить не действием
возвышенного, которого исполнена эта картина природы, а совсем иным побуждением,
возникшим под влиянием напора грубой силы. И еще. Думаешь ли ты, что всерьез
захотел бы помериться силами с природой? Ведь исход этой борьбы был бы
безусловно предрешен заранее.
Опыт подсказывает, что в подобных ситуациях наступает напряжение всех сил. Как я
понимаю, то же утверждает и Бёрк. Поэтому хотя человек и чувствует, что
физически слишком слаб для необходимого сопротивления, однако он тем больше
полагается на свои душевные силы в надежде избежать гибели. Все это относится к
тебе, но не к предмету. А поскольку ты считаешь, что возвышенное надо
исследовать с точки зрения его воздействия на нас - так же как до сих пор
рассматривали прекрасное, - то прежде всего оба этих понятия необходимо четко
разграничить. То душевное состояние, о котором ты говоришь, возникло бы из
дерзкого желания воспротивиться божественной природе или из нравственного
сознания самостоятельности и поэтому не было бы таким полным осуществлением
влечения, когда душа сливается с явлением. Наоборот, то одностороннее
побуждение, которое бы в нас возникло, привело бы к разладу души и явления. Мне
всегда казалось, что истинное воздействие возвышенного более многосторонне и
универсально. И прежде всего эта универсальность проявляется в том, что
возвышенное влечет нас одновременно в противоположные стороны.
- Как это понять?
- Наполняя нас ужасом, возвышенное в то же время привлекает величием и
великолепием того образа, в котором воплощаются силы природы. Я до сих пор
хорошо помню чувство, которое испытал, когда на Рейне близ Лаузена из
деревянного домика, висящего почти над водой и называемого Грозовым домиком, я
наблюдал, как пенистый поток обрушивается с порогов водопада [11]. Торжественно
и тревожно было у меня на душе; в то же время меня охватило страстное желание
погрузиться в эту пучину, которая сразу за порогами рассыпалась ослепительной
серебряной пылью. Не страх пловца владел мною при этом, страх, который в борьбе
за спасение часто приводит к гибели, а восторг, блаженное состояние души. Душа
была поглощена величием картины еще прежде, чем тело. Пережил ли и ты когданибудь
что-либо подобное?
- Да, разумеется. Вот теперь я понимаю, что ты имеешь в виду. Не только перед
лицом величественных и грозных явлений природы - их мне почти не случалось
наблюдать на наших равнинах, - но и созерцая радостные и приветливые ландшафты,
я испытывал подобные чувства. Возникает такое ощущение, как будто недостаточно
насладиться лишь внешним явлением, стремишься проникнуть внутрь, в глубину.
- Вот ты и назвал не только само ощущение, но и его причину. Нам хочется
говорить с деревьями и цветами, понять шум ручья, а гром кажется нам грозным
голосом божьим. Древние народы [12], которые в понимании прекрасного были вообще
много выше нас, превосходили нас и в том отношении, что силы природы, реки,
деревья были для них одушевлены присутствием богов. Мы же лишь тогда в состоянии
открыть красоту в этих предметах, когда нам удается ощутить в них трепет
оживающего духа единого всеобъемлющего божества.
- Я тоже так чувствую, но, мне кажется, это несколько противоречит нашим прежним
утверждениям, что там, где явление образа содержит только намек на нечто
внутреннее, духовное, красоты обнаружить нельзя.
- Может быть, это сомнение отпадет само по себе, надо лишь принять во внимание
еще кое-что.
- А что именно?
- Прежде мы говорили о таких намеках, которые дают возможность только
предположить красоту, здесь же речь идет о таких, в которых красота
непосредственно ощущается. Это можно понять так, что в подобных случаях духовное
начало воспринимается вместе с явлением, но само это восприятие не исчерпывается
воздействующим образом, а выходит за его пределы, сохраняя, впрочем, все свои
качества.
- А раньше мы говорили о прекрасном только в тех случаях, когда восприятие его
исчерпывало себя в образе.
- Конечно. Если это совершенная красота, разве не только ее мы находим там, где
влечение и сопротивление полностью слились в одном теле, и разве мы не говорили,
что там, где этот переход совершается, красота лишь зарождается, возникая из
отдельных элементов?
- Да, как, например, в женском теле.
- Может быть, так же дело обстоит и здесь, может быть, душа или духовное начало
еще только становятся образом и потому ощущение, возникающее у нас, не
воспринимает их полностью, а только предчувствует.
- Да, это, конечно, так. И в этом, как мне кажется, можно также найти объяснение
возвышенного. Если ощущение прекрасного связано исключительно с внешним образом,
то та внутренняя, духовная сторона, которую обязательно имеет возвышенное,
представляется как нечто постороннее, идущее из какой-то другой области.
- Правильно. Те образы природы, которые мы называем величественными,
представляются нам как бы нечеткими и незавершенными, так что мы не сразу
чувствуем присутствие высшего духовного существа, которое нисходит к ним и
соединяется с ними. О деятельности высшего существа мы судим не по
непосредственным ее следам, как, скажем, о результатах труда человека при виде
обработанных полей и возделанных садов; весь образ природы является выражением
этого высшего существа, при этом оно не полностью охватывает этот образ,
переходит в него не целиком. Только один момент остается еще неясным: ведь эту
тоску по какой-то глубокой, скрытой жизни пробуждает в нас каждый образ природы
- приятные и радостные пейзажи, даже растения и цветы и прочие вовсе не
величественные предметы.
- Что касается цветов, растений и прочего, - заговорил он, - то, по моему
ощущению, эти предметы имеют свою собственную, особенную душу, которая как будто
дремлет в них [13]. Они хотят и не могут заговорить с нами, и это нас особенно
трогает. В предметах величественных душа, наоборот, как бы отступает.
- Но именно потому, мой дорогой, она проявляется тем ярче и сильнее, что
существует независимо от образа и не столько в нем, сколько в нашем восприятии.
В приветливой, приятной местности она кажется нам близкой и доступной, как будто
соединяется с нашей собственной душой, но все-таки вид такого ландшафта вызывает
в нас торжественное настроение. Такая торжественность неизменно присутствует в
каждом прекрасном образе природы, и тот, кто этого не чувствует, неспособен понастоящему
воспринимать всю его красоту. То же можно сказать об образах людей,
некоторые из них также представляются нам величественными. Видимо, это те, в
которых духовное мы воспринимаем сильнее, чем сам образ?
- Без сомнения.
- При этом мы думаем об особых качествах духовного начала в данном случае, и нам
приходится весь образ в целом рассматривать в связи с ним.
- Да, это совпадает с нашими прежними выводами.
- А если вернуться к прекрасному, то по сравнению с ним возвышенное является
более или менее совершенным?
- Я бы сказал - менее, поскольку возвышенное не есть явление законченной красоты
[14].
- Великолепно. Значит, чем бы ни было прекрасное с точки зрения любых других
наших душевных потребностей, сейчас оно интересует нас только как несовершенное
прекрасное. Если ты помнишь, мы совсем недавно наметили два вида такой
несовершенной красоты: в первом случае элементы самого образа еще не полностью
слились воедино, во втором духовное содержание еще не целиком воплотилось в
образ. Мы могли бы также назвать это двумя видами влечения к красоте. Однако
завершение свое это влечение находит в тот момент, когда целиком исчерпало себя
в образе.
После этого я замолчал. Уже по тому, как Эрвин отчеканил свой последний ответ, я
понял, что он не может скрыть удовольствия. И действительно, глядя на Ансельма
радостно и вместе с тем смущенно, он произнес:
- Мне кажется, дорогой друг, что твоей теории мы нанесли ощутимый удар.
Сказав это, он покраснел. Ансельм между тем удивился:
- Каким образом? О, вы еще не так близки к победе, как ты, видимо, полагаешь.
Может быть, и душе, о которой вы рассуждаете, душе, заключенной в реальном,
конечном, бренном теле, так же как и ему, предстоит разрушение, но это не тот
идеал, который имел в виду я.
- Давайте не спорить об этом, - вмешался я. - Чтобы не сбиться с пути и не
запутаться в словах, уясним себе до конца наше представление о прекрасном. Пока
мы еще этого, не сделали, хотя явление души в прекрасном теле только что
возникло в наших рассуждениях.
- Да, это как будто бы так, - сказал Эрвин.
- Должно быть, ты согласишься, - заметил я, - что лишь теперь наш тезис о том,
что красота целиком заключена в образе, приобретает настоящий смысл. Помимо
образа, больше ничего не существует, так как и душа целиком переходит в него.
Влечения, которые находят завершение в образе, не удовлетворяются лишь внешним
явлением, а воспринимают в нем также внутреннюю сущность.
- Значит, душа, - заговорил он, - не является чем-то совершенно чуждым телу и
даже противоположным явлению, как это обычно считают. Ведь если бы это было так,
то мы могли бы добраться до нее лишь благодаря собственной мысли, собственным
умозаключениям.
- Конечно, нет. Раз душа способна целиком воплотиться в чувственном явлении,
значит, она должна иметь хотя бы одну сторону, которой она смыкается с телом
целиком и полностью. И это, уж конечно, не такие качества, как справедливость,
мудрость или умеренность. Здесь душа нашла бы столько возражений телу, что вряд
ли смогла бы с ним договориться.
- Без сомнения.
- Должно существовать такое положение, когда душа представляет собой
исключительно некую законченную идею тела, а следовательно, исключительно душу,
превратившуюся в реальное явление. И только в этом случае все в целом может быть
названо прекрасным.
- Ну так обвиняй меня в чувственности, - заговорил Эрвин, обращаясь к Ансельму.
- Именно так я думал всегда. Сейчас в словах Адельберта эти мысли лишь получают
оформление. Горе тому, кто считает тело только некой массой, которая способна
воздействовать лишь на физические чувства, в них живет и наслаждается. Такой
человек может только, как говорил поэт, от вожделения рваться к наслаждению, а в
наслаждении по вожделению изнывать [15]. Но если душа заключена в самом теле, то
в
нем есть любовь, так как чувственное влечение одновременно является влечением к
высшему и совершеннейшему духовному объединению. Разве ты не видишь, что все
заключено в реальном, живом теле и что это тело полностью реабилитировано, так
как является одновременно и душой? И если бы оно представляло собой лишь
бесконечно удлиненную душу, то было бы само по себе отдано на растерзание всем
вожделениям и страстям.
- Рано еще праздновать победу, - заметил Ансельм. - Если твоя душа так
безнадежно погрязла в теле, то она так же плоха, как оно, ибо так же предана
страстям. Если же она хочет быть прекрасной, то должна бесконечно возвышаться
над ним.
- Подожди, - прервал я, - не будем пока говорить об этом, иначе мы совсем
собьемся. Действительно, Эрвин, и с нашей точки зрения тоже, душа должна иметь
какие-то особые качества, чтобы быть прекрасной. Ты ведь согласишься, наверное,
что и безобразное тело имеет душу, которая в известном смысле также есть не что
иное, как его законченная идея.
- Конечно, - сказал Эрвин. - И это именно душа прекрасного тела.
- Значит, душа становится прекрасной только благодаря прекрасному телу?
- Да, так и должно быть, если красота полностью заключена в о
...Закладка в соц.сетях
