Жанр: Философия
Эрвин. четыре диалога о прекрасном и об искусстве
...замечал
это, разбирая произведения искусства, которые реально и фактически кем-то
созданы. Божественное как бы исходит в них из определенного центра и затем,
распространяясь все дальше и дальше, постепенно ослабевает, как круги на
поверхности воды, куда бросили камень. Именно поэтому при возникновении
искусства у народов разных времен вначале наблюдается яркое вдохновение и, как я
уже говорил в тот раз, более глубокое содержание, чем в последующие эпохи.
Постепенно искусство все больше и больше перерождается в простое подражание
внешней природе и в конце концов теряет всякую связь с прекрасным. Здесь ты
можешь яснее, чем где бы то ни было, понять, что именно я имею в виду и почему
рассмотрение истории искусства так много может дать для его теории. А ты до сих
пор совсем не принимал в расчет этого великого источника знаний, который в наше
время может быть использован особенно плодотворно.
- Да, я не стану спорить с тобой. Действительная история искусства в этом
отношении чрезвычайно продуктивна; верно и то, что наша эпоха достигла здесь
значительных успехов, прослеживая, как возникали разные виды искусства у всех
народов и во все времена, и пытаясь установить между ними взаимосвязь. Но тут
есть две опасности.
- Какие же?
- Во-первых, двойная опасность для самого искусства. Рассматривая произведение
искусства как выражение духа прошедших эпох, который в ином из этих великих
созданий воплотился, быть может, куда более радостно и живо, чем в наши дни, мы
легко поддаемся соблазну подражания. И этот соблазн тем сильнее, что из далекого
прошлого нам доступны лишь блестящие вершины искусства и мы ничего не знаем о
тяготах и заботах, которые во все
114
времена делают жизнь нелегкой, но без которых, вероятно, не могли бы возникнуть
и эти блестящие вершины. Увлеченные прекрасными творениями, возбуждающими наше
воображение, мы готовы, не задумываясь, отказаться от своей современности,
которая мучает нас множеством требований и ограничений. Мы так хотели бы
отправиться в прекрасную страну, где навстречу нам высокие деревья протягивают
ветви, а на них расцветают цветы и зреют роскошные плоды! И нам кажется, что вот
теперь, как в сказочной стране молочных рек и кисельных берегов, наполненной
духовными богатствами, плоды будут падать нам прямо в руки, сразу, минуя тяжелое
бремя труда, когда надо было посадить и вырастить эти деревья. Но что посеешь,
то и пожнешь: наши надежды - это семена, брошенные в воздух, и урожаем будет
лишь воздух без плоти и зерна, без всякого внутреннего смысла. Таким способом
мстит за себя всегда и везде презрение к современности. И сильнее всего, по
причинам вполне понятным, мстит за себя именно искусство. Но если мы попытаемся
теперь, с другой стороны, увидеть историю искусства как нечто целое и
законченное, примерно так, как мы рассматриваем видимую природу, то есть как бы
физическим методом, который теперь в моде, то совершенно исчезнет момент живого
участия в деятельности, только благодаря которой искусство и возникает, и то,
что для нас должно было бы быть живым источником вдохновения, превратится в
мертвый, бездушный предмет. Это с обеих сторон представляет опасность не только
для искусства как такового, но и для философии. Конечно, настоящим философом
может быть только тот, кто обладает большими познаниями в разных областях науки,
однако все это может превратиться в свою противоположность и принести большой
вред, если, например, отдельные замечания, высказанные здесь относительно
исторических явлений, попытаться превратить в общие законы и включить их в нашу
систему. История показывает нам всегда лишь явления тех сил, которые участвуют
во внутреннем развитии мира; только в таком качестве они и могут быть постигнуты
философской мыслью в связи с ходом этого внутреннего развития. Что же касается
твоих сегодняшних утверждений, то ты должен в этой связи ответить еще на
несколько моих вопросов. При этом я исхожу из нашей первой беседы.
- Пожалуйста, я слушаю тебя.
- Ты сказал, что идеал является в прекрасном своим собственным отражением. А
если это так, то не получится ли тогда, что идеал должен перейти в нечто им
самим созданное и это нечто, по существу, полностью совпадет с самим идеалом? И
тут возникает еще один вопрос, который мы затронули в нашей прошлой беседе: что
истина может породить только истину, добро - только добро и т. д.
- Все то, что я сказал сегодня, предупреждает эту опасность. И вообще, наверное,
ты видишь, что чем больше мы углубляемся в анализ самих причин, как ты это
делаешь сегодня, тем более подтверждается все то, что показалось тебе чрезмерным
в моих высказываниях во время нашего первого разговора. Я подчеркивал, например,
что сущность идеала в прекрасном выступает лишь как явление и сама себя осознает
в нем как явление, а не как сущность. Такое явление, которое осознается своей
собственной сущностью как ее идеал, и есть прекрасное.
- Значит, прекрасное не было бы прекрасным, если бы включало в себя сущность
самого идеала, так как только явление идеала может существовать в прекрасном?
- Именно так.
- Значит, прекрасное как таковое - это всегда единичная, особенная вещь,
принадлежащая к миру явлений?
- Конечно, только так. Именно потому оно так хрупко и преходяще и вид его так
трогает нас, поскольку мы знаем, что эта красота недолговечна, скоро она будет
уничтожена и исчезнет навсегда. И судьба, которая с неумолимой, вечной,
монотонно-равнодушной силой размалывает все преходящее, кажется нам особенно
грубой и жестокой именно по отношению к прекрасному. Быть раздавленным судьбой -
таков жребий прекрасного на земле, как сказал поэт [3].
- Скажи мне, пожалуйста, если добро может быть порождено лишь добром, а истина -
истиной, то может ли единичное и особенное (каким ты считаешь прекрасное) быть
порождено чем-то иным, нежели единичное и особенное?
- А почему не всеобщим и существенным? Ведь именно они порождают все вообще.
- А разве существенное творит лишь для того, чтобы все превратилось в явление, а
не в согласии со своей вечной и истинной сущностью? С другой стороны, каждый
отдельный предмет, если его рассмотреть как таковой, должен иметь свою причину,
а причина всегда лишь нечто единичное, которое в свою очередь должно иметь
причину, и т. д. до бесконечности. Между тем причиной прекрасного должен быть,
по твоим собственным словам, сам идеал.
- То, что должен существовать такой ряд причин, - это особый вопрос. Но красота
- это нечто совершенно своеобразное, и ее своеобразие в том и состоит, что она
разрывает этот обычный ряд причин и ее причина лежит в самой сущности мира.
- Сказать так, конечно, можно. Но возможно ли это в действительности - вот
вопрос, на который нет ответа. Ведь если идеал, или, точнее, употребив твое
другое обозначение, сам бог, является причиной всего, то он ни в коем случае не
может быть одновременно одной и исключительной причиной определенной, отдельной
подробности. А между тем именно так должно было бы быть, раз ты целиком исключил
существенное из состава прекрасного. Причиной единичного может быть только
единичное. Ты согласен?
- Да, я должен с этим согласиться, видимо.
- Тогда тебе придется согласиться и с тем, что твоя точка зрения превращает
самого бога в какое-то единичное и особенное существо, как его и воспринимают
многие, то есть те, кто считает бога какой-то весьма ограниченной личностью,
которая сотворила землю из некой массы вне себя самого. Насколько подобный
взгляд закрывает нам путь к истинному познанию бога, этого я, видимо, могу тебе
не объяснять.
- Да, этого я вовсе не имел в виду.
- Но это есть непосредственный и необходимый вывод из твоих слов.
- Тогда мне придется еще кое-что объяснить, чтобы устранить всякие трудности.
Кажется, мы добрались до последнего из тех покровов, которые сегодня постепенно
снимаем. Видимо, мы все-таки должны будем принять, что источник, порождающий
прекрасное, есть в то же время сама всеобщая и вечная сущность идеи.
- Должно быть, теперь нам не остается ничего другого, кроме как во имя
прекрасного изобрести нечто соединяющее в себе одновременно как созидающее
начало, так и понятие о нем. Только так мы смогли бы объединить те два
соотношения, которые я предложил тебе на выбор.
Или, иными словами, из явления прекрасного, поскольку оно уже существует и
признано нами как прекрасное, мы должны извлечь то, что именно и делает его
прекрасным, то есть его понятие. И если затем это понятие мы сумеем оценить как
нечто существенное, существующее само по себе, то оно превратится в идею или как
бы в первоначачальный идеал.
- Такое положение идеала вполне понятно. Но я не вижу, почему бы нам не исходить
из него с самого начала и не вывести затем из него прекрасное.
- Потому что сам по себе он не может быть чем-то всеобщим, ибо тогда он был бы
лишь источником особенного. Нам приходится создать эту идею, поскольку
прекрасное, которое всюду в обычном мире воспринимается как чужеродный пришелец,
особым образом, но все-таки именно через этот мир получает свое истолкование. И
в этом смысле оно имеет с этим миром нечто общее. Ведь если мир мы воспринимаем
как целое, то сам по себе он не может и не должен рассматриваться только как
нечто особенное. Следовательно, из мира мы также извлекаем нечто такое, что
превращает его в целое, то есть его понятие, и затем рассматриваем это понятие
как особенную сущность, которая существует сама по себе и есть причина мира. Эту
сущность, воплощенную в единичной личности, мы называем богом. Без сомнения, в
большинстве случаев люди осознают понятие бога не потому, что обладают
бессознательной, подлинной и необходимой верой, а потому, что, желая достигнуть
полной ясности своих представлений, они находят в нем причину мира, который не
могут объяснить как целое сам по себе. Таким образом, и тут подтверждается то,
что мы уже раньше установили, когда заметили, что прекрасное выделяется из всего
остального мира и образует свой собственный мир; теперь оно проявляет себя в
особенном точно так же, как мир - в общем.
- Да, такой способ исследования кажется мне вполне удовлетворительным, так как
он отдает должное достоинству прекрасного. Тут я уже вижу, как пойдет дальше
твое рассуждение, и вновь соглашаюсь с тобой в том, что, поскольку к идее нас
влечет лишь потребность в явлениях прекрасного, мы не сможем найти для нее
никаких несомненных доказательств; ведь мы обнаружили ее не через нее самое, а
ради чего-то другого.
- Ты совершенно прав, когда тебя не удовлетворяет провозглашение достоинства
прекрасного только на том основании, что с ним дело обстоит примерно так же, как
и с первопричинами существования мира, о которых мы говорили. Но что за сила
действует в нас, когда, отталкиваясь от реальных вещей и нашего знания о них,
доставленного нам опытом их восприятия, мы создали из всего этого особенные
образы в соответствии с нашими внутренними потребностями? Может быть, это просто
сила воображения? [4]
- Да, наверное, именно так.
- Значит, именно воображение дало нам возможность представить себе эти образцы.
А то, что ты называл идеями, следовательно, не что иное, как образы, которые
воображение создает на основе реальных предметов, когда оно почему-то испытывает
потребность увидеть эти предметы с высшей точки зрения. Потому-то я и говорил
тебе, что твой якобы исконный, первоначальный мир представляется мне лишь
отражением нашего действительного, существующего. Именно из нашего мира и
происходят все те идеи, которыми ты населяешь свой. Поэтому-то они и сохраняют
то особенное, что в них есть, потому и приобретают некое изысканное звучание,
что возносятся в какую-то неопределенную и туманную высь и тем самым отдаляются
от нас.
- Ты как будто бы опять готов разгневаться, как тогда, когда я высказывал свои
взгляды. Тогда я это вытерпел, так как надеялся смягчить тебя своими
аргументами. Но теперь мне придется открыто и смело тебе возразить, заметив, что
простое воображение, которое, в сущности, всегда занято лишь единичным и
чувственным, ты, как мне кажется, путаешь с фантазией, которая формирует идеи.
- Боюсь, что это будет выглядеть комично, мой друг, и все же я должен обвинить
тебя буквально в том же самом. Неужели ты полагаешь, что эти способности души
могут различаться между собой, что они направлены на разные вещи, обрабатывают
разный материал? А разве человеческому познанию вообще, которое в основе своей
едино, не должен быть доступен весь материал, какой только существует? Но само
познание существует, если можно так выразиться, в нескольких превращениях, и в
каждом из них оно вновь и вновь находит иную точку зрения на мир. Потому-то
воображение и может так лег119
ко нас обмануть: самое высокое и совершенное остается доступным ему, и, когда
оно своими призрачными мечтами устремляется в манящую голубую даль, нам кажется,
что мы уже постигли самое существенное и вечное. Должен сказать, что это
заблуждение ты разделяешь с очень многими людьми. Изо дня в день они походя
произносят прекрасное слово "идея", но если допросить их с пристрастием, что они
под ним понимают, то в ответ можно услышать нечто чрезвычайно туманное и
расплывчатое. И эта весьма прискорбная путаница угрожает всю нашу философию
растворить в каких-то туманных грезах. Даже среди наших лучших мыслителей есть
множество таких, кто ни в коем случае не успокоится, пока не окутает густым,
непроницаемым туманом любую самую простую вещь, которую мы ясно видим! Тем самым
туманом, в котором боги у Гомера скрывались от людского любопытства.
Ансельм хранил молчание, хотя, казалось, был несколько раздражен. И тогда на эту
же тему решил высказаться Бернгард. Он сказал:
- Ты несправедлив не только к нашему другу, но и к самой проблеме. Чтобы ты не
утверждал, как в прошлый раз, будто я защищаю какое-то пустое понятие, скажу
тебе, что я готов целиком признать правоту Ансельма, если только верно понимаю
его мысли. Ведь и нравственный идеал - это такой образец, который необходимо
представить в действительном мире. И если мы поймем это до конца, то сможем без
труда установить, чем прекрасное как выражение чистой сущности отличается от
всех других вещей, хотя и они также являются результатом совершенного познания.
- Хотя твой альянс с Ансельмом, - ответил я на это, - для меня полная
неожиданность, однако, я бы сказал, ты достойным образом решил отплатить ему за
то, что он совершил в прошлый раз, когда попытался, спасаясь бегством, найти
себе убежище в твоей сфере. А то, что понятие чистой деятельности познания
облекается в форму образа, который создан воображением в противовес единичному и
особенному, - это совсем не удивительно. Получается, что вы боретесь против
какой-то односторонности, между тем как возникают и другие опасности
одностороннего освещения, когда, например, только особенное хотят превратить в
идею и считают это вдобавок бог весть какой своей заслугой.
- Кому же это пришла в голову такая противоречивая мысль? - спросил Бернгард.
- Понимаю, - заметил я, - что то, о чем я сейчас говорил, производит странное
впечатление. И хочу подчеркнуть заранее, что к вам обоим эти слова ни в коей
мере не относятся. Слышал ли ты что-нибудь о новом, совершенно непостижимом
учении, согласно которому идея есть жизнь вещей в движении [5], представляющая
собой полную противоположность их мертвому холодному понятию - а что еще можно
ему противопоставить, как не легкий и быстрый бег развития во времени? Да, нам
посчастливилось быть современниками поистине великого открытия, которое даст
наконец долгожданное обоснование учению о государстве и об искусстве, доселе не
найденное. Надо прямо сказать, что в одном пункте здесь действительно достигнуто
безукоризненное совершенство: нет ни намека на ясные, определенные понятия,
которые, как видно, недаром обозначены как мертвые. И это достигается простым
приемом: мы все время остаемся на поверхности постоянно меняющихся,
несущественных явлений.
- Я знаю, - заметил Ансельм, - против кого направляешь ты свои гневные речи -
против человека, которому я глубоко благодарен за то, что он вновь заговорил о
высоких, благородных истинах, бессовестно забытых современным миром. На каком же
основании ты хочешь его заклеймить?
- На том основании, что самое пагубное и самое отталкивающее, что только
существует на свете, - это оскорбление и унижение благородного дела пустыми
хвастливыми фразами. Но оставим это. Наша задача состоит ведь не в том, чтобы
вылечить болезни этого века, нам надо прежде всего понять самих себя. Итак, если
твои идеи действительно можно считать только созданием воображения, если я
должен сказать, что они могут быть лишь основой прекрасного, если они целиком и
полностью переходят в нашу действительность, в особенное и, таким образом, сами
оказываются обитателями мира прекрасных вещей, то мне придется признать, что с
точки зрения действительности и существования прекрасного в реальном мире оно не
может быть связано ни с чем иным и ни к чему иному не может относиться. Это,
впрочем, мы уже доказали в нашем первом споре. Я говорю это не для того,
чтобы примирить тебя с моей позицией; это вытекает из всего нашего рассуждения,
и теперь я могу с полной убежденностью сформулировать нижеследующий тезис. Если
прекрасное, существующее в реальном явлении, мы действительно хотим рассмотреть
как таковое, именно в этом качестве по отношению к чему-то высшему, то это
высшее существо мы должны себе представить таким образом, чтобы оно в свою
очередь могло являться живым, действительным и особым источником прекрасного.
Доволен ли ты этим?
- Я признаю правомерность того, что ты сказал, - заметил он. - Ведь если все это
несколько обобщить, то здесь можно, пожалуй, увидеть происхождение всей
мифологии. Именно поэтому древние представляли себе своих богов в таких живых,
определенных образах. В истории фантастического много подобных примеров. Но все
же я не могу отказаться от мысли, что в этом одновременно заключена и сущность
прекрасного.
- Исходя из того, что мы установили до сих пор, я не могу с этим согласиться. Я
показал тебе, каким образом воображение создает идеальные образцы, и наши
разногласия, следовательно, не могут быть пока разрешены. Тебе же, Эрвин, я
хотел бы сейчас напомнить, что во время нашей первой беседы ты высказал два
разных мнения о прекрасном, и вот настало время выбрать одно из них. Когда мы
были в нерешительности, что следует считать самой общей основой прекрасного, ты
заявил, что почти готов присоединиться к тем, кто считает совершенно невозможным
с полной ясностью установить основы прекрасного и воспринимает его как чисто
чувственную проблему. Но после того как мы во всех подробностях уяснили себе
взгляды Бернгарда и Ансельма, у тебя как будто бы возникло ощущение, что в
прекрасном нам является не только действительный реальный мир. Если ты и теперь
остаешься на этой последней позиции, то ее необходимо обосновать или по крайней
мере выяснить, возможно ли обоснование этой столь рискованной точки зрения.
Говоря это, я взглянул на Эрвина и обнаружил, что он погрузился в глубокую
задумчивость. Затем, как будто проснувшись, он ответил:
- Мысль о том, что прекрасное только чувственная проблема, как будто уже
опровергнута.
- Каким же образом? - спросил я его.
- Да если бы она и оставалась, - продолжал он, - то никак не помогла бы нам
выйти из наших затруднений. Ведь и чувства познать не так просто, и нам вновь
пришлось бы выяснять, как они возникают и какого рода чувства имеют здесь
значение. Что же касается того, что это мнение опровергнуто, то это
действительно так, поскольку отвергнуты и влечение и воображение, а это все
относится к той же области, что и чувства.
- Да, тут ты прав безусловно, - ответил я.
- Итак, я решил, - продолжал он, - следовать своему ощущению. Да пожалуй, это
уже не ощущение, а какое-то высшее убеждение, поразившее меня внезапно, как
вспышка молнии [6]. Я не могу объяснить, откуда оно пришло. Это как божественное
озарение. И однако было же что-то, что толкнуло меня на этот путь. Впрочем, нет!
Это были не столько положительные импульсы, сколько негативные; нечто вроде
доказательства от противного.
- Я бы очень хотел услышать их от тебя.
- Ты, конечно, видишь, что я и сам еще блуждаю в тумане. Как только я начинаю
размышлять об этом, мне кажется, что я все снова и снова возвращаюсь к тому, о
чем мы уже говорили. Тем не менее я попытаюсь сформулировать свои мысли.
- Попробуй, как бы там ни было. Ведь ни свободно льющаяся речь, ни меткие
выражения вовсе не говорят еще о глубине познания, и многие лишь потому слывут
искусными ораторами, что легко и ловко умеют скользить по поверхности любого
предмета. И наоборот, вполне естественно, что тот, кто проникает в глубину,
обрекает себя на то, чтобы блуждать в темноте, натыкаясь на помехи и
препятствия, пока не найдет дороги к свету внутренней убежденности. Так что
начинай без опаски.
- Я вижу, - сказал он в ответ на эти слова, - что мы искали прекрасное во всех
областях и на всех ступенях познания и находили его повсюду. Но, как только мы
пытались исследовать его свойства с точки зрения исконной природы познавательных
сил, мы каждый раз убеждались в полной невозможности этого. Это, как мне
кажется, доказывает, во-первых, что прекрасное действительно имеет место и, вовторых,
что основу его не нужно искать в природе той или иной отдельной
способности познания. И если я начинаю размышлять о том, где же все-таки следует
искать, основу прекрасного, то теперь мне представляется, что она находится за
пределами всякого познания вообще или, точнее говоря, является некой общей
основой самого познания. Лишь одного я еще не могу понять: каким образом эта
общая основа получает ту особую конкретную форму, которая делает ее основой
прекрасного?
- Значит, и на образ ты смотришь теперь по-другому, если я правильно понял тебя.
- Нет, это не так. Ведь всякое действительное познание исходит из чувственного
восприятия. И если мы признаем, что основа прекрасного есть общая основа
познания, то, значит, именно она наполняет эти восприятия совершенно
своеобразным действительным и существенным содержанием. Между тем, если
чувственное восприятие считать лишь отдельной способностью познания, то оно
проливает на мир мерцающий, непостоянный свет, оставляет ощущение зыбкой
неопределенности.
- Да, это очень метко сказано, я должен похвалить тебя. Но давай пока не будем
углубляться в это, а попытаемся все-таки установить основу прекрасного. Общая
основа всех различных типов познания, видимо, и есть высшее и самое совершенное
познание вообще, то есть такое познание, которое в каждом из этих типов
представляет не тип, а то, что является в нем познанием как таковым?
- Безусловно.
- Это познание само по себе, которое мы можем также обозначить как сущность
познания, мы назовем теперь выражением идеи.
- К этому нет никаких препятствий.
- Это познание видит в вещах не те стороны, благодаря которым они соответствуют
восприятию чувств или рассудка и становятся, следовательно, предметом того или
другого, а нечто такое, что делает их доступными для существенного восприятия. И
это, видимо, не что иное, как сущность самих вещей.
- Да, как будто бы так.
- Если же вы, дорогие друзья, согласны с нами в этом пункте (в чем вряд ли можно
сомневаться), то вы не можете не признать также и того, что предмет нашего
исследования носит самый общий характер. Это важно, так как теперь наша задача
заключается в том, чтобы разобраться в существенном познании, изучить его- Я полон нетерпения, - воскликнул Бернгард, - скорее узнать наконец из твоих
уст твою собственную систему! Поскольку теперь тебе придется предложить что-то
новое взамен того, что было для меня исходным моментом, и так как ты, повидимому,
предполагаешь определять сущность вещей через сущность познания, то
есть одно выводить из другого, то очень трудно представить, что тебе удастся
найти еще какой-то другой путь, кроме предложенного мной.
- Что касается моей системы, - ответил я, - то боюсь, что ты будешь напрасно
ждать ее, так как я твердо намерен продолжать заниматься самим предметом, как мы
делали это с самого начала. Начатое дело нельзя бросать на середине, и вообще
это плохой признак, когда для философского исследования особенный предмет
оказывается недостаточным и, не успев изучить его толком, мы ухватываемся за
всеобщее, потому что само по себе всеобщее, если не прослежено и не изучено
особенное, есть лишь пустая форма. И недаром трезвые мыслители считают, что оно
ничего не выражает и не имеет никакого практического применения.
- Я счастлив это слышать, - заметил Эрвин, - мысль о прекрасном так привлекает и
так захватывает меня, что было бы очень обидно, если бы мы вдруг оставили ее и
перешли к чему-то другому.
- А каково твое мнение? - обратился я с вопросом к Ансельму.
- Я согласен целиком и полностью, - ответил он. - Для меня было бы просто
ужасно, если бы мы не продолжали разговора о нашем предмете, потому что твои
слова совершенно сбили меня с толку. Хотя ты и опроверг все мои утверждения
весьма подробно и обстоятельно, но мне так и не удалось понять, в чем же всетаки
смысл твоих собственных высказываний. Если твоя всеобщая идея, как ты
говоришь, является в то же время особой идеей прекрасного, то о чем же ином
здесь может идти речь, как не о том, что говорил я: сам бог создает идеальные
образцы прекрасных вещей.
- Может быть, - заметил я, - ты посмотришь на дело по-другому, если послушаешь
меня еще. И так как, видимо, никто из вас не возражает, я расскажу вам сейчас,
как мне представляется прекрасное, или, вернее, как оно явилось мне. Я должен
сообщить вам об откровении, которое озарило меня вот здесь, на этом самом мес
...Закладка в соц.сетях
