Жанр: Философия
Эрвин. четыре диалога о прекрасном и об искусстве
...этом я вовсе не отрицаю, что из предметов действительности
одни преимущественно приспособлены для того, чтобы быть возвышенными, другие -
чтобы быть прекрасными; однако в данный момент мы обсуждаем эти предметы не с
точки зрения их различий, а только в смысле противопоставления божественного и
особенного, конечного явления. Они отличаются друг от друга отнюдь не как разные
материи сами по себе, а только с точки зрения того, как представлено в них
соотношение возвышенного и прекрасного. И здесь мы, пожалуй, могли бы сказать,
что возвышенное похоже на такую деятельность, которая посылает свои лучи из
одного центра, в то время как прекрасное - это, скорее, нечто такое, что
распространяется по всей поверхности существования. Но, так же как в первом
случае деятельность не имела бы никакого смысла, если бы в конце концов не
наступал такой момент, когда она завершается, воплощаясь в явления, так и
состояние прекрасного - ничто, если в нем нет силы воздействия. То же самое
проявляется и в соотношении достоинства и прелестного, не противореча тому, что
было раньше установлено в этой связи. Достоинство, представляющее собой не что
иное, как возвышенное, которое целиком перешло в ограниченное, чаще всего
воспринимается как состояние равновесия и покоя, поскольку возвышенное в нем
целиком наполнено действительностью. Между тем с возвышенным как таковым для нас
обычно связано представление о силе, власти, могуществе. И все-таки достоинство,
как я уже говорил раньше, кажется чем-то внешним и временным. В
противоположность этому движение, которое всегда есть в прелестном, - это не
выражение божественной силы, а нечто случайное и конечное, что, впрочем,
определяется общим состоянием прекрасного, в рамках этой гармонии включает в
себя божественное и никогда не выходит из вечных границ прекрасного, которое
благодаря этому проявляется с тем большим совершенством. Само прекрасное мы
обычно представляем себе как состояние покоя и божественную деятельность в нем
ощущаем лишь тогда, ког185
да, созерцая его, погружаемся в самую глубину. Эта природа прекрасного и
возвышенного ввела в заблуждение тех, кто хотя и увидел, в каких направлениях
развивается то и другое, однако не сумел понять, что каждое из них творчески
совершенствуется и насыщается в другом. Отсюда и возникли те односторонние
представления, согласно которым то и другое имеет разное происхождение,
отрывается друг от друга и рассматривается в отдельности. Тот, кто знает только
направление, куда стремится возвышенное, видит в нем лишь чрезмерность кошмара и
ужаса, не понимая, что возвышенное неизбежно должно примириться с конечным, так
как только в нем оно может являться. Если же такой наблюдатель обнаружит
прекрасное в явлениях, то сочтет, что это лишь нечто данное, которое должно быть
соотнесено с понятием и лишь тогда может быть понято. Однако соотнести
прекрасное явление с понятием этот наблюдатель не сможет, так как он не видит,
что понятие есть то конкретное воздействие, от которого возникает состояние
прекрасного. А теперь, когда мы на такой основе постигли истинный смысл и
внутреннее единство, нам уже нетрудно будет заметить, что возвышенное и
прекрасное, несмотря на кажущееся разделение, в действительности стремятся к
этой внутренней связи. И мне представляется весьма странным, что эта
противоположность и внешние соотношения обеих сторон не навели нас уже давно на
мысль о том, что здесь речь идет об одной и той же деятельности, которая лишь
принимает разные направления. Согласен ли ты со всем этим?
- Совершенно, - ответил он, - пока я следую за твоим рассуждением о том, что мы
воспринимаем в прекрасном и возвышенном.
- Не забудь только, что эта деятельность тесно связывает то и другое и,
собственно говоря, она вообще возможна только тогда, когда обе стороны сливаются
в одно. Помнишь ли ты о том, что только при этом условии прекрасное вообще
возможно в действительности?
- Да, из этого ты исходил.
- Значит, возвышенное и прекрасное должны целиком и полностью слиться друг с
другом, чтобы в результате возникло нечто среднее между ними - действительное
совершенное прекрасное в самом общем смысле этого слова.
- Да, видимо, это надо себе представить именно так.
186
- Следовательно, возвышенное всегда является как нечто стремящееся к
прекрасному, и наоборот; таким образом еще раз подтверждается то, что мы уже
установили относительно подлинно прекрасного, которое может быть обнаружено
только где-то посередине между тем и другим.
- И это как будто бы вполне соответствует всему тому, что мы решили раньше.
- А теперь, дорогие мои друзья, скажите мне, - начал я снова, - с чего нам
начать разговор об этой самой деятельности или, вернее, на чем мы его закончим,
если в ней необходимо различать божественное и земное, возвышенное и прекрасное,
хотя нам известно, что они действительно существуют лишь тогда, когда их уже
больше нельзя отличить друг от друга.
Все молчали, погруженные в глубокое раздумье. Эрвин первым вышел из оцепенения
и, не отрывая взора от земли, заговорил с некоторым волнением:
- Мне кажется, Адельберт, что это еще не самое страшное.
- Что же страшно? - спросил я.
- То, что я уже перестал понимать, что такое эта самая деятельность и откуда она
идет. Сначала я полагал, что это деятельность творца, которая создает все
внешние явления, и поэтому прекрасное казалось мне слишком тесно связанным с
добром. Но теперь и само божество превратилось в явление. Как же может от него
исходить первоначальная творящая деятельность? У меня возникает такое чувство,
что все это сродни тем противоречиям, которые ты нашел в рассуждениях Ансельма.
- Замечательно! - воскликнул я. - Мой умница Эрвин! Ты не обманул моих ожиданий!
Ты совершенно верно распознал самую сущность проблемы. Сейчас перед тобой еще
одна, последняя оболочка, и скоро, сняв ее, ты увидишь зерно!
- Каким же образом? - воскликнул Эрвин, покрасневший от смущения. - Мне, право,
стыдно, что ты говоришь обо мне с такой похвалой, а я между тем, может быть, и
сам не понимаю, что я сказал и на какой позиции стою.
- Нет, нет, - ответил я, - я знаю, что тебе еще понадобится небольшая помощь, но
это не меняет дела. Пока еще один вопрос. Когда творец создает явления
предметов, что же он в них открывает, если не себя самого? А если он открывал бы
в них нечто иное, то разве это не означало бы, что и материал для этих явлений
он должен был бы черпать не из себя самого, а из какого-то иного источника? А
это, видимо, вообще противоречит тому представлению, которое мы имеем о творце?
- Безусловно! Он открывает в явлениях только самого себя.
- Следовательно, в созданном явлении, постольку поскольку оно есть божественное
откровение, бог сам неизбежно должен открываться нам, и, как ты, вероятно,
помнишь, божественное и возвышенное вновь должны появиться в прекрасном явлении,
в котором божественное откровение осуществляется с наибольшей полнотой.
- Да, это действительно так, и одно сомнение тем самым, видимо, уже устранено.
- Ну, а теперь рассмотрим второе. В божественной творящей деятельности творец и
его создание полностью сливаются в единое целое, и между ними нельзя себе
представить отдельных временных соединений?
- Да, нельзя, и мне кажется, это мы и называем созиданием; то, что возникало бы
по этапам, можно было бы, скорее, назвать просто действием.
- Совершенно верно. Но если это так, то деятельность творца и совершенное бытие
- это одно и то же. Не так ли?
- Без сомнения.
- Обратись еще раз к тому, что мы уже обсудили, и подумай о том, что как раз
там, где мы наблюдали явление совершенной красоты, в том центральном пункте, в
котором объединяются оба конца и деятельность как бы угасает, мы обнаруживаем
истинную творящую деятельность, так что прекрасное как явление действительного
предмета и созидающая деятельность творца присутствуют здесь вместе и
одновременно, сливаются в одно целое и только с некоторых точек зрения могут
рассматриваться в отдельности.
- Прорвана последняя оболочка, - воскликнул он тут, - как будто пелена спала с
глаз, и теперь я поражаюсь, как мне самому раньше не пришла в голову эта мысль,
которая освещает все совершенно новым светом! Но это, видимо, и есть то
откровение, которое необходимо, чтобы постигнуть истинный смысл прекрасного, и
которое вновь возникает в каждом отдельном прекрасном предмете. Прав ли я,
понимая твои слова так, что в самой созидающей деятельности творца с самого
начала присутствует и то, что ею создается, иными словами, в ней заключена. вся
вселенная, которая открывается во всей полноте божественного и земного?
- Именно так, мой дорогой. И если ты вдумаешься как следует, то поймешь, что
иначе и быть не может. И ты совершенно прав, когда предполагаешь, что здесь
возникает то божественное откровение, посредством которого мы только и можем
вообще воспринимать истинно прекрасное. В противном случае как мог бы нам
явиться истинный образ творца, как могли бы мы воспринять его как нечто
действительное, пусть даже только для нашей фантазии, как могло бы возникнуть
прекрасное, если бы божественное не открылось нам в своем творении как творящее
и явление одновременно? В божественно прекрасном и возвышенном это видно
наиболее наглядно, но и земное не может быть прекрасным, если божество не
претворено в конкретном земном бытии; только его присутствие делает прекрасным
что бы то ни было. Именно потому, что без этого не существует прекрасного, все
мы, не задумываясь и не задавая никаких вопросов, принимаем как должное бытие и
действительную личность творца. На этом основании бессознательно и возникает тот
взгляд, по поводу которого мы спорили с Ансельмом: бог мыслится лишь как некая
персонифицированная первопричина мира. Теперь, я думаю, эти соотношения стали
нам так ясны, что, видимо, и Ансельм согласится с нами.
- Да, мне не остается ничего другого, - заговорил Ансельм, - тем более что, по
моему убеждению, оба мнения в конце концов сводятся к одному и тому же. Ведь
божество, которое творит и само переходит в действительность, есть и там и тут.
Но должен признаться тебе, что ты во многом прояснил мне мои собственные
взгляды.
- Мои заслуги в этом смысле, дорогой Ансельм, - ответил я, - мы оставим в
стороне; всегда полезно услышать, что говорят другие о твоих идеях. А сейчас мы
с Эрвином попробуем себе представить, какие непосредственные выводы можно
сделать из наших последних открытий.
- С величайшей радостью, - ответил Эрвин.
- Итак, - начал я, - поскольку в процессе творения не может иметь места
временная последовательность, то, видимо, уже в самый момент творческого
действия прекрасное целиком деятельность и одновременно действительный предмет?
- Так должно быть.
- В качестве реального предмета оно есть нечто созданное и в то же время может
быть лишь там, где возвышенное и прекрасное полностью слились. Значит, только в
их единстве действительна совершенная красота реальных вещей, не так ли?
- Да, так. И мы, видимо, должны предположить, что возвышенное и прекрасное,
поскольку они противопоставлены друг другу, в действительности представляют
собой лишь кажущееся влечение к совершенной красоте. Нам придется отказаться от
того, чтобы установить какое-то существенное соотношение между тем и другим, так
как иначе нам не удастся спасти прекрасное.
- Хорошо, - сказал я. - Но если прекрасное целиком представляет собой реальную
вещь, то оно в этом качестве должно быть полностью подчинено законам
существования действительного явления, то есть должно вступать во все
соответствующие противоречия и контакты. Впрочем, это, видимо, не принесет ему
вреда, так как прекрасное само по себе ведь и является общим центром всех этих
пересечений.
- Да, именно в этом его спасение.
- Если только, - заметил я, - именно здесь не возникнет новый водоворот
противоречий! Подумай вот о чем: в качестве реального прекрасного предмета
прекрасное должно существовать среди самых простых явлений, а ведь они не
являются тем божественным откровением, о котором мы говорили! Тем не менее
прекрасное должно вступать с ними в разнообразные связи, иначе оно вообще не
сможет перейти в мир явлений.
- Безусловно!
- Эти связи с простыми явлениями в известном смысле враждебны прекрасному,
поскольку естественная эволюция природы повсеместно искажает и уничтожает
присущее ему единство, так что все создания природы выступают как нечто
противоречащее прекрасному и должны быть, видимо, названы безобразными.
- Да, именно так мы это называем, но мне кажется, что могут существовать и такие
вещи, которые нельзя считать ни прекрасными, ни безобразными.
- Вероятно, это только так кажется, во всяком случае, в том смысле, который мы
имеем в виду сейчас. Если ты рассматриваешь предмет с какой-то определенной
целью, с точки зрения пользы или в каком-то другом аспекте, который можно было
бы назвать серьезным в общепринятом смысле, то ты вовсе не обращаешь внимания на
красоту, так что данный предмет не покажется тебе ни прекрасным, ни безобразным.
Если же тебе случилось заметить прекрасное в предмете, то тут же тебе вспомнится
и безобразное [18] как отправная точка для сравнения: ведь между существенным и
простым бытием не бывает, как мы уже заметили, никаких поэтапных опосредованных
связей.
- Должен с этим согласиться.
- Заметь также, что при виде безобразного эта борьба немедленно проявляется в
нас в форме того бессознательного сильного сопротивления со стороны самого
лучшего и существенного, которое мы называем стыдом; в противоположность этому
бесстыдный человек сознательно устремляется в это простое, безобразное бытие, и
мы считаем его дерзким протестантом. Но разве дерзость, бесстыдство, безобразие
[19] и все прочее, что с этим связано, не сводятся к тому, что случайное в
предметах стремится вытеснить существенное и встать на его место? Случайным я
называю сейчас то, что привлекает к себе нашу душу как раз тем, что есть в нем
временного и особенного, поскольку и душа наша есть нечто временное, способное
лишь к наслаждению момента, для чего необходимы не только чувственные влечения,
но и нечто иное, более высокое, что возникает в нас. И это безобразное стремится
выдать себя за существенное и выразить это существенное. Но ты мог бы также
сказать, что самое простое в нас стремится казаться прекрасным и это является
лишь дерзостью, то есть фактически чем-то прямо противоположным прелестному.
Если ты точнее вдумаешься во все эти соотношения, то, вероятно, согласишься со
мной.
- Да, то, что ты сказал, не вызывает у меня никаких сомнений.
- А теперь поразмысли о том, что прекрасное вообще не может существовать без
этой простой стороны явления, поскольку само оно целиком воплощается в явлениях.
Таким образом, воспринятое в явлениях прекрасное полностью растворяется и
превращается в то, что мы прежде называли безобразным, а теперь уж едва ли
сможем так называть. Как по-твоему?
- Да, должно быть, именно так.
- И если нам удастся до конца постигнуть это удивительное обстоятельство, то не
должно ли оно оказать на нашу душу столь же удивительное действие? Посмотри,
какое странное противоречие: с одной стороны, мы видим, что и прекрасное,
олицетворение самой сущности, поскольку оно непременно должно воплощаться в
явлениях, тоже не избегло судьбы всего порочного и несовершенного в мире. В
ничтожном человеке это возбуждает чувство какого-то злорадного удовлетворения
при сравнении с собой. С другой стороны, возникает благородная радость, что
самое плохое и самое непривлекательное не выходят на поверхность в существе,
когда формой выражения его является прекрасное, даже если само прекрасное
подвергается в нем некоторому искажению. Оба этих ощущения полностью совпадают
там, где это взаимодействие осуществляется полностью, и тогда возникает ощущение
приятного удовлетворения, так как мы видим себя в чем-то совершенно простом и в
то же время прекрасном. Это порождает веселое и радостное состояние, которое
очень похоже на то скрытое и совершенное блаженство, которое мы приписывали
воздействию на нас прекрасного, но при этом оно существует и радует нас в нашем
родном, знакомом, земном мире.
- Ты можешь не продолжать, - заметил он, улыбаясь, - я уже понимаю, что ты
говоришь о происхождении комического [20]. Мне доставляет большую радость
сознание того, как быстро я смог понять и оценить твою трактовку комического.
Обычные объяснения, когда комическое ищут в противоречиях разума, связывая с
ними привлекательность и остроумие, всегда казались мне настолько сухими и
безжизненными, что пропадала всякая охота смеяться.
- Ты быстро схватываешь мои мысли, - ответил я, - и, наверное, уже заметил, что
здесь тоже таится противоречие, правда не в разуме, а в фантазии. А для
фантазии, как нам хорошо известно, любое противоречие есть самая совершенная
согласованность. Поэтому, пожалуйста, не думай, что здесь имеется в виду злобный
смех безобразного урода, который радуется тому, что человеку духовно одаренному
тоже не чужды человеческие слабости, дурные
наклонности и прочие несовершенства. Точно так же мы не имеем в виду и радость
благородного человека по поводу того, что и в самом глубоком человеческом
унижении ему удалось обнаружить искорку какой-то мысли. Нет, та радость, и то
удовольствие, о которых идет речь, - это нечто совсем иное: мы смеемся
добродушно и благожелательно над всем земным и над собой, выбирая поводом
отдельные комичные моменты бытия; ничтожное и существенное сливаются в одно,
подлость не порождает в нас возмущения, а благородство принимается со скромным
смирением. Этот смех, дорогой друг, есть земное воплощение чистейшего небесного
блаженства, та часть его, которая ниспослана нам как освежающая роса. Он
освобождает нас от горестного сознания несовершенства жизни и в то же время от
утомительного стремления к возвышенному и подводит к счастливому равновесию
наслаждения прекрасным. Я мог бы рассказать еще многое о том, как различные
воздействия комического можно объяснить с нашей точки зрения, и о разных его
видах. Однако время напоминает мне, что следует поторопиться, если я хочу
добраться наконец до нашей главной цели. Поэтому ответь мне сейчас, согласен ли
ты с тем, что только в комическом мы можем достигнуть того, к чему стремились:
здесь возникает то резкое противоречие, которое одновременно представляет собой
самую полную согласованность, именно в этом виде оно познается в явлении.
- Да, я охотно с этим соглашаюсь. Ведь в самом прекрасном противоречие между
прекрасным и возвышенным, которое имело для нас такое большое значение, вообще
не выглядит как противоречие, так как то и другое сливается в единство.
- Ты верно подметил это различие. Но, может быть, ты находишь, что мы не учли
всего, что касается прекрасного, что мы оценили прекрасное несколько
односторонне и как бы с некоторым высокомерием?
- То есть как это так? Мы ведь, я думаю, достаточно унизили его, представив как
смешное?
- И все же мы постоянно и безоговорочно противопоставляли его обыденному и даже
при анализе смешного [21] утверждали, что прекрасное силой своего воздействия
способно облагораживать обыденное. А что будет, если теперь нам придется
признать, что, выступая в явлениях, прекрасное не может избежать еще одного
противоречия - противоречия с чистым и совершенным божественным началом, которое
создает все, что является?
- Я думаю, - отвечал он, - что это противоречие мы уже наблюдали, когда
установили, что творящая божественная деятельность и прекрасное как ее создание
полностью сливаются и между ними вообще уже не существует никакого соотношения.
- Об этом единстве, - сказал я, - мы сейчас не говорим. Речь идет о прекрасном,
которое мы рассматривали исключительно как что-то созданное и как таковое
выделяли среди всех других созданий творца, для того чтобы оно предстало перед
нами как действительный предмет, целиком воплотилось в явление и уже как
явление, находясь в центре разных противоречий, продолжало оставаться
прекрасным. Подобно тому как в прекрасном явлении мы хотя и находили обыденное,
однако сразу же выделяли его, поскольку оно преодолевалось прекрасным, так и
само божественное в действительных явлениях должно быть отделено от прекрасного,
так как само божество, поскольку оно существует как некая действительная
личность, мы не можем воспринимать исключительно как составную часть
прекрасного; оно познается нами прежде всего как некая самостоятельная сущность
в своем собственном бытии.
- Только теперь, - воскликнул он, - я понял твои мысли до конца! Ты хочешь
разрешить противоречие между прекрасным и возвышенным, которое прежде можно было
примирить, лишь уничтожив каждый из его членов, и, так же как прежде обыденное,
ты хочешь выделить теперь божественное в чистом виде, для того чтобы прекрасное
могло свободно парить между тем и другим. Я буду совершенно счастлив, если тебе
удастся окончательно освободить прекрасное от всех побочных влияний и тем самым
сделать его еще более совершенным. Прошу тебя начать незамедлительно!
- Ты почти угадал мои намерения, - ответил я. - Однако чтобы постигнуть
прекрасное полностью, я прошу тебя вспомнить кое-что из наших рассуждений, когда
мы рассматривали существенные моменты прекрасного в самом общем смысле. Помнишь
ли ты, например, что в том же самом мире, который, как мы установили, был и
родиной прекрасного, мы нашли также основания для такой точки зрения, что бытие
каждого особенного предмета осуществляется только внутри самой божественной
сущности и он целиком растворяется в ней?
- Да, это верно. И при этом именно здесь мы увидели состояние блаженства;
правда, потом оказалось, что это блаженство каким-то образом входит в сущность
прекрасного.
- Да, так. Но теперь, как ты, видимо, помнишь, мы собираемся рассмотреть
прекрасное как совершенно конкретный единичный предмет. Как таковой предмет оно
скорее всего должно быть полностью противопоставлено тому состоянию вечности, в
котором пребывает бог, и целиком подчинено законам временного и преходящего
бытия, хотя само по себе оно и преисполнено сущности.
- Без сомнения. И даже более того: мне кажется, что именно это
противопоставление послужило основанием для того, чтобы считать прекрасное в
явлениях отражением его собственной сущности в том божественном состоянии, о
котором ты говорил.
- Да, это наблюдение не лишено смысла. Но сейчас для нас важнее вопрос о том
противоречии, которое заключают в себе эти его свойства. Дело в том, что
возражение вызывает и то и другое: когда, с одной стороны, мы видим прекрасное в
живом потоке предметных явлений, видим его таким же, как все окружающие его
предметы, непрочным и ничтожным, а с другой стороны, сущность его находим в
сущности творца и потому считаем ее вечной и неизменной. Не захочет ли тот, кто
это чувствует, отвратить свой внутренний взор, дарованный богом, от этого
неверного и преходящего образа, как бы ни был он прекрасен, чтобы увидеть то,
что одно дает надежду на бессмертие и совершенство в жизни и успокаивает душу? А
если он сделает это, то не окажется ли, что прекрасное совсем затерялось для
него среди прочих лишенных сущности вещей этого ничтожного мира? Если же,
напротив, дух всецело привлечен земными образами, то не грозит ли ему опасность
вместе с ними погрузиться в пестрый поток преходящего и совсем погасить в себе
вечный свет неизменного?
- Да, я понимаю, - заговорил он, - что радостному, легкому наслаждению, о
котором мы говорили прежде, неизбежно сопутствуют печальные мысли о непрочности
прекрасного. Подобно тому как ты прежде рассматривал смех, ты хочешь, видимо,
теперь установить противоречия печального. Но, кажется, я и для этого уже нашел
решение.
- Сначала послушай, - ответил я, - и постарайся до конца убедиться в том, что
дело обстоит именно так, как я говорю. Подумай о том, как часто религия
выступала против слишком уж сильной приверженности к прекрасному, считала ее
недостойной и предавала проклятию. Ведь даже величайшим художникам часто
приходилось снисходительно улыбаться, глядя на игру своих собственных образов, а
затем они устремлялись назад, в мир чистого, невоплощенного божественного. У
Петрарки ты найдешь немало сонетов, которые свидетельствуют об этом; сохранился
также сонет Микеланджело, в котором те же мысли высказаны с полной ясностью
[22].
- А между тем, - заметил он, - религия очень часто вынуждена прибегать к помощи
прекрасного, стремясь к осуществлению своих целей. Но одно здесь несомненно: что
прекрасное само полностью имеет божественное происхождение и содержание и
состоит как раз в примирении этого противоречия.
- Совершенно правильно, - сказал я, - однако противоречие остается. Именно на
этом примере ты можешь понять, какая чудесная вещь прекрасное. Существуя в
многоликом потоке бесконечно разнообразных явлений других предметов, оно
возносится над ним, так как свойственное ему великолепие божественной сущности
никогда его не покидает; в то же время оно ни на мгновение не может освободиться
от этих земных уз и перед лицом творца погружается в ничто наряду со всеми
прочими явлениями. Это резкое противоречие заставляет каждого, пусть даже
бессознательно, испытывать чувство не только внутренней боли, но и всеобъемлющей
скорби, в которой не могут утешить никакие иные блага и которая остается вечной
и непреодолимой. Скорбь эту возбуждает в нас не исчезновение каждого отдельного
предмета и даже не сознание того, что все вообще преходяще, а мысль о
ничтожности самой идеи, которая, однажды воплотившись, должна разделить судьбу
всего смертного на земле и с гибелью которой каждый раз погибает целый мир,
одушевленный духом творца. Такова действительная судьба прекрасного на земле! И,
несмотря на это, именно в нем - и это не могло бы быт
...Закладка в соц.сетях
