Жанр: Философия
Эрвин. четыре диалога о прекрасном и об искусстве
...скусства, до тех пор
пока не возвысят его до этого мира героев и не введут в него; это ты можешь чаще
всего встретить у лирических поэтов, особенно у Пиндара.
243
- Невероятно, - воскликнул Эрвин, - что мысль о героях даже не пришла мне в
голову! А ведь сейчас я ясно вижу, как верно ты охарактеризовал их место и
значение! И теперь, когда оно найдено, мне кажется, что весь прочий род
смертных, которые не принадлежат к совершенным героям, составляет прямую
противоположность всеобщей необходимости, и это, видимо, является средством
сблизить между собой две крайние точки.
- Очень верные замечания, - ответил я. - Это резкое противоречие ставит
смертного в такое отношение к необходимости, что она становится для него той
страшной, уничтожающей судьбой, о которой мы уже говорили. И потому он в первую
очередь становится предметом искусства, изображающего действительную жизнь в
непосредственном действии, то есть искусства драматического. Произвол и
случайность единичного, с одной стороны, и законы всеобщей необходимости, в
которой особенное терпит поражение, с другой, - только в этой связи все
происходящее принадлежит конечному земному существованию; эта борьба служит
утверждению, без которого особенное вообще не могло бы оказаться вовлеченным в
этот неразрешимый конфликт. Только потому, что отдельный человек также несет это
в себе и в самой своей особенности живет в вечном как сущность некой идеи, -
только потому он может смело противопоставить себя необходимости, включить ее в
свою собственную область особенной жизни и тем оправдать эту жизнь и обосновать
ее в ней самой. Непосредственное изображение этой возвышенной борьбы мы находим
в произведениях Эсхила, и прежде всего в его "Эвменидах". Так действительное
само по себе становится наконец символом, и ему открывается путь в царство
искусства. Но гораздо большего совершенства это достигает тогда, когда
действительное - земная жизнь - со своим неотъемлемым правом существовать таким,
каково оно есть, поскольку это есть воплощение идеи, и со всем, что в нем есть
случайного, и всем тем злом, которое это случайное вносит в него, - когда
действительное на пороге своей гибели возносится в область вечных законов. Здесь
наступает истинное озарение человека, поскольку вечное непосредственно
примиряется с его бытием; высочайший пример такого озарения оставил нам Софокл в
своем "Эдипе в Колоне" [12]. Здесь наконец соединяются между собой крайние точки
и мир
древнего искусства получает гармоническое завершение. А теперь, когда я сделал
все, что мог, стремясь удовлетворить твою любознательность, мы должны подумать о
том, чтобы не зайти слишком далеко. Вспомни, ради чего мы затеяли весь этот
длинный разговор, и скажи мне, вполне ли ты понимаешь теперь, что значит
прекрасное в символе и аллегории?
- Мне кажется, - ответил Эрвин, - что теперь на этот счет уже не может быть
сомнений. И я даже думаю, что твой разбор дает нам надежду разрешить те
неразрешимые противоречия, которые в прошлый раз угрожали существованию
прекрасного со всех сторон.
- Я счастлив это слышать, - воскликнул я, - ведь если эта надежда имеет
серьезные основания, то, значит, мы достигли цели! Прошу тебя, объясни свою
мысль подробнее.
- Мне кажется, - продолжал он, - что если раньше все эти противоречия между
божественным и земным или между необходимостью и свободой всегда стремились
побороть друг друга, то теперь они не отрицают друг друга с такой
непримиримостью: с одной стороны, в символе и аллегории они полностью отделены
друг от друга, а с другой - связаны между собой, так что в каждом из них самом
по себе и в обоих вместе, объединенных вновь, возрождается живая идея. Так ли
это?
- Да, конечно, - ответил я, - именно так. Но откуда пришло к нам это счастье -
спасение прекрасного?
- Без сомнения, - ответил он, - из божественной силы искусства, в котором
прекрасное обретает бытие не просто как некий созданный, отдельный предмет, ибо
как такой предмет оно, как мы убедились уже в прошлый раз, не могло бы
существовать, а как вселенная, им самим созданная. Поэтому, я думаю,
божественное и воспринимается в искусстве как нечто действительное, а
действительное - так, как будто бы оно возвысилось над своим собственным простым
бытием.
- Если это действительно так, - ответил я, - а надо думать, что Бернгард и
Ансельм тоже не имеют возражений, то тогда противоречие между прекрасным и
возвышенным, а также те противоречия, которые возникают в соотношении
трагического и комического, не только перестают быть угрозой для красоты, но
сами становятся элементами прекрасного. В царстве его лишь тогда возможно
последо245
вательное и совершенное развитие идеи, когда эти элементы четко выделяются в
нем. Ибо творящая деятельность искусства повсюду объединяет несовершенное и
случайное с совершенной идеей тем же самым способом, каким оно действовало в
священной сфере фантазии, и это не угрожает его совершенству, как мы сначала
думали, напротив, только так оно может претворяться в действительность. То, что
непримиримо противостояло друг другу, связывает и объединяет искусство, и это
становится возможным только благодаря его созидающей силе. Если же каждую из
противостоящих сторон представить саму по себе и вне искусства, то противоречие
вновь становится непримиримым. Было бы очень легко путем сравнения уже
рассмотренных противоречий с тем, что мы установили сейчас, дать вам полную
ориентацию и попутно выяснить много новых особенностей прекрасного. Однако
сегодня, поскольку цель наша состоит лишь в том, чтобы идею прекрасного и его
явления в самом общем смысле сопоставить с его настоящим значением, мы не можем
на это отвлекаться.
- Скажи мне только одно, - заговорил Ансельм, - почему в прошлый раз ты возражал
против того, чтобы трагическое и комическое я называл их собственными именами?
Видимо, это как-то связано с тем, о чем ты говорил сейчас?
- А потому, - ответил я, - что прекрасное, как только оно становилось предметом
печали или смеха в тех обстоятельствах, которые мы имели в виду тогда, не могло
существовать, оно раскалывалось, распадалось и превращалось в нечто иное,
лежащее вне его. И посмотри теперь, во что превращает все это волшебное
искусство! Разве в искусстве продолжает существовать еще что-нибудь, кроме
красоты? И сама красота своим творящим бытием все вовлекает в свой мир и все
превращает в прекрасное!
- Да, как будто бы так, судя по тому, как ты об этом говорил.
- Ну, вот видишь! И все противоречия - между божественной сущностью и единичным
прекрасным или между единичным прекрасным и самым земным - искусство будет
теперь изображать символически, то есть с такой точки зрения, когда
противоположности составляют полное единство, так что даже их противоречивость,
которая проявляется во внешнем мире, представляет их объединение во всем блеске
и великолепии. Так ли это?
- Да, кажется, так.
- Ну, а если так, то мы можем употреблять эти слова - комическое и трагическое,
- продолжал я, - поскольку в искусстве они вступают в новые отношения и
предстают перед нами как некое высшее единство. Должно быть, так же дело обстоит
и в отношении возвышенного и прекрасного. Как ты думаешь?
- Да, видимо, так, - сказал Ансельм. - Но все-таки я думаю, эти слова не всегда
обозначают возникновение и исчезновение противоположностей.
- Да, конечно, - ответил я, - но существованию прекрасного это уже больше не
может помешать. Потому что в символе возвышенное всегда включает в себя также и
прекрасное и, наоборот, в прекрасном есть возвышенное, следовательно, в
совершенном действии одно и то же развивается в разных направлениях, заполняя
целую вселенную в себе самом. Ну, а теперь, Ансельм, если ты согласишься со мной
и в этом, значит, мы едины и во всем остальном, во всем том, что еще недавно
заставляло тебя сомневаться.
- Должен признаться, - заговорил он в ответ, - что я не совсем понимаю, каким
образом одно вытекает из другого. Ведь против того, что в прекрасном возникает
всегда целая вселенная, гармоническая во всех частях, я никогда не спорил,
наоборот, сам же первый это утверждал. То, что прекрасное есть отражение идеи,
всегда единственной и всеобщей, - это тоже естественно. Но все это, на мой
взгляд, еще не доказывает, что прекрасное, как ты утверждаешь странным образом,
есть сама идея.
- Да, конечно, это так, - сказал я. - Вспомним, как это отражение, когда мы в
прошлый раз рассматривали его в качестве отдельного, созданного предмета, само
себя уничтожало в тех противоречиях, которые неизбежно сопровождали его бытие.
- Просто тогда, - заметил он, - мы допустили одну из тех ошибок, в которые мы
нередко впадали под твоим руководством, да будет мне позволено сказать это с
полной откровенностью. Мы рассматривали прекрасное только как действительный
предмет, пренебрегая теми его свойствами, которые делают его отражением идеи.
Сегодня, наоборот, ты, как мне кажется, имея в виду действительное прекрасное и
прекрасное в искусстве, все время говорил об общей идее прекрасного. Если
послушать твои рассуждения о
прекрасном как символе, выражаясь твоими словами, и как действительном бытии
самой идеи, то на свете может существовать вообще только один прекрасный предмет
и одно произведение искусства, в котором твой символ и твоя аллегория полностью
совпадают, раз существует только одна идея, в которой все это присутствует
одновременно. Однако ты должен будешь убедиться с полной очевидностью, что это
вовсе не так. Подумай хотя бы о многообразии произведений искусства или о разных
видах искусства.
- Каким же образом различные виды искусства могут опровергнуть то, что я сказал?
- спросил я его. - Может быть, тем, что их несколько? Но это очень легко
примирить с моими положениями.
- Не только этим, - возразил он, - хотя и это имеет значение, но тут ты,
конечно, можешь спрятаться за общую идею, в которой проявляется лишь общий дух
каждого из этих видов искусства, так что они могут даже переходить один в другой
и в конечном счете не исключена возможность, как утверждают знатоки, что картина
будет исполняться как музыка [13] или в музыку превратится поэзия. Но я уже
сказал, что дело не только в этом. Главное то, как эти виды искусства возникли.
- Ну и как же они возникли? То, что ты говоришь о переходе одного вида искусства
в другой, мне пока еще непонятно.
- Идея отражается в различных материях, - ответил он, - которыми внешняя природа
окружает ее, но ее отражение видоизменяет саму материю. Следовательно, хотя
разные виды материи отражают одну и ту же идею, как это в действительности и
происходит, но в них никогда не возникает одна и та же красота, а следовательно,
и одно и то же искусство. Надеюсь, ты не станешь отрицать, что каждое искусство
имеет свои законы, свои технические средства и границы?
- А как быть, если специфика разных видов искусства как раз подтверждает мою
точку зрения?
- Этого не может быть, поскольку она предполагает многообразие и различия.
- Давай посмотрим, - ответил я. - Начнем, пожалуй, с поэзии, которая пользуется
языком как средством для изображения и называется поэтому словесным искусством.
Правда, часто высказывались предположения, что существуют и другие словесные
искусства, но это бессмыслица.
- Я тоже этого не думаю, - сказал он.
- Но разве язык, - продолжал я, - можно считать такой особенной материей в
природе, которая служит лишь зеркалом познания? Разве он не является самим
познанием в той мере, в какой познание способно воплотиться в форме внешнего
явления? Ведь было бы смешно, наверное, если бы кому-то вздумалось утверждать,
что средством выражения этого искусства является не язык, а движение воздуха,
возникающее от говорения?
- Да, конечно, - ответил он, - можно сказать лишь одно: язык - это средство, с
помощью которого поэзия выражает себя.
- Ну да, - сказал я, - а разве мы не утверждали сегодня в самом начале нашей
беседы, что язык есть внешнее бытие познания, вошедшего в действительный мир? Я
думаю, что речь вообще нельзя объяснить, если не сказать, что это есть мышление
или познание, доступное чувственному восприятию, и что мышление есть внутренняя
речь, как утверждал, например, Платон [14]. Наше активное мышление тем и
отличается от божественного, что последнее выражается в самих вещах, которые
являются его языком, в то время как наше - в том, что мы именуем языком в
буквальном смысле. Так ли это?
- Бесспорно, так, - заметил он, - но это уже говорит в мою пользу. Ведь в языке
открывается наше познание вообще, познание любого рода. Таким образом, это есть
нечто всеобщее, предмет сам по себе, явление не только искусства, но и мысли
вообще. Значит, его можно себе представить и как материю, неопределенную саму по
себе, где отражаются все виды мышления, в том числе идея прекрасного, которая,
таким образом, действительно найдет свое отражение в прекрасном произведении
словесного искусства.
- Понятно, - ответил я ему, - слово "язык" ты произвольно употребляешь в двух
совершенно разных значениях: сначала им называлось у тебя внешне активное
мышление, потом вдруг какая-то таинственная материя, в которой отражается это
познание. Надо выбрать что-то одно. То, что язык может быть таким предметом или
материей, трудно себе представить, так как он возникает только в мышлении или,
вернее, одновременно с ним и без него вообще не мог бы существовать.
- Да, тут я ничего не могу возразить.
- Но если ты сам признал, - продолжал я, - что все виды познания выражаются в
языке, тебе придется согласиться и с тем, что в нем должно содержаться все, что
есть в самом познании, - чувственное восприятие, понятие, суждение разума,
решение воли. Иными словами, язык как бытие имеет точно такой же охват и такое
же содержание, как само познание и как его сущность!
- Да, - ответил он, - но так, что все это в языке имеет свои знаки, которых не
всегда бывает достаточно. Поэтому существует много и такого, что мы называем
невыразимым.
- Я думаю, - сказал я, - что это невыразимое должно быть и неудобомыслимым. Но
если ты вообще начал говорить о знаках, то, очевидно, снова впадаешь в свою
старую ошибку. Как может быть только знаком то, что заключает в себе все, что
содержится также в обозначаемом и в самой своей сущности полностью совпадает с
ним? Но, что бы ты ни говорил, из всего сказанного выше вытекает, что в языке
непременно должна существовать такая сфера, где познание является исключительно
как фантазия или как непосредственное создание идеи, и это есть сфера искусства.
- Против этого, - ответил он, - я тоже не буду возражать.
- Итак, мы пришли к выводу, что язык как таковой не представляет собой ничего,
кроме познания, и не имеет никакого иного самостоятельного бытия, которое могло
бы противоречить этому откровению познания.
Когда он с этим согласился, я продолжал:
- Значит, если это познание есть совершенная идея, сама себя созидающая во всем
своем единстве и целостности, то она не встретит в языке никаких препятствий,
чтобы через него полностью вступить в свое бытие; таким образом, в языке она как
бы рождается к жизни, но не частично, как ты полагал, а целиком, во всей своей
созидающей силе. И поэтому, если поэзия есть особенное искусство, то это такое
искусство, которое в то же время есть все искусство вообще; мы не должны его
рассматривать как любой другой отдельный предмет или особенное понятие, а только
как саму идею прекрасного, которая воплощает самое себя, либо как такое
искусство, которое становится поэзией лишь во всем своем объеме. Ты мо250
жешь это себе представить, наблюдая те совершенно своеобразные, всепроникающие
влияния, которые поэзия оказывает на язык. Ведь под воздействием поэзии
происходит не просто частичное изменение языка, но значение его полностью
меняется по сравнению с обыденным употреблением. В поэтических средствах
выразительности, которые в искусстве имеют свои названия - метафора, сравнение и
другие, - символ и аллегория видны лишь в отдельных элементах. Но, что
представляет собой поэтический язык вообще [15], можно понять, только
основательно рассмотрев его в целом в сравнении с обычным языком. Впрочем, и
сейчас уже мы можем утверждать, что он не только создает основу для искусства
поэзии как средство изображения и сообщения, но и охватывает все бытие этого
искусства как выражение и откровение творящей фантазии в активном действии.
Сущность этого искусства есть совершенное творение фантазии, исходящей из
божественного центра, сам себя воспроизводящий свет, которому для этого
воспроизведения не требуется никакого воплощения в созданных действительных
вещах. Напротив, они непосредственно присутствуют в фантазии во всей своей
определенности, потому что не могли бы развиваться в одном только языке, а
должны были бы приобрести телесную, внешнюю реальность и превратиться в
предметы. Этого, я думаю, достаточно, Ансельм, и, видимо, теперь тебе понятно,
что искусство поэзии обусловлено не выразительными средствами языка, а своею
собственной сущностью, целиком заключенной в жизни идеи.
- Мне кажется убедительным то, что ты говоришь, - ответил он, - но ведь в языке
все вещи вообще лишь мысли, а не реальные предметы.
- Это верно, - ответил я, - но каким же образом? Разве обычный язык не исходит
из того, что между внешними вещами в их восприятии и мыслями, которые к ним
относятся, есть существенная разница? Ведь, с одной стороны, язык имеет в виду
особенное и демонстрирует в самом себе явление внешних предметов и то
воздействие, которое они оказывают на наше восприятие; с другой стороны, он сам
есть выражающее себя понятие, которое он частично развивает в самом себе,
частично относит к явлениям. Разве это не так? И разве в поэзии не исчезают все
эти противоречия?
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
- Да, - ответил он, - это, безусловно, так.
- А если это так, - продолжал я, - то каким образом они могли бы исчезнуть, если
бы познание во всей полноте не определялось идеей и не исходило бы из нее как ее
собственное бытие? Ведь если какое-либо восприятие приходит к ней извне, то
противоречие неизбежно. А на самом деле это одна и та же идея, которая
самостоятельно развивается в фантазии как целый мир многообразнейших явлений,
никак не меняясь сама по себе. В свою очередь каждое особенное явление
существует свободно и независимо, не подчиняясь никакому понятию, так как оно
есть не что иное, как бытие идеи. Поэтому поэзия никоим образом не может быть
лишь восприятием внешних явлений и претворением их в познании, что является,
скорее всего, задачей описательной литературы и само по себе представляет в
некотором роде бессмыслицу, так как в искусстве вообще не существует ничего
такого, что мыслится только как внешний предмет и дает лишь материал для
описания. Столь же непродуктивно для искусства соприкосновение с миром чистых
понятий, где познание существует только как форма связи, а не действует как
активная жизненная сила действительных вещей [16]. Но если обучение в обычном
смысле заключается в развитии понятий и их применении к особенному, то тогда
вообще не может существовать никакого познавательного искусства. Ведь каждое
отклонение познавательной способности, каждая попытка выразить только какое-то
внутреннее состояние без определенного воплощения идеи в самом материале
произведения противоречат поэзии; потому-то Пиндар и заслужил неодобрение своей
наставницы Коринны за то, что в своих юношеских произведениях он недостаточно
использовал мифы и живые образы [17]. А что бы она сказала о некоторых
произведениях современных поэтов, где поэзия не выражает ничего, кроме туманных
эмоций, и стремится конкурировать с музыкой! Разумеется, сама жизнь и сознание
древних в гораздо большей мере требовали изображения единичного, чем наше время,
однако специфика поэзии вообще в том-то и заключается, что она не должна
расплываться в отвлеченных рассуждениях или чувствах без живых, единичных
образов. Теперь ты видишь, я надеюсь, что это искусство абсолютно свободно от
каких-либо иных соприкосновений с внешним миром, кроме языка, потому что только
язык получает свое завершение в области творящего себя познания и несет в себе
самом свой внешний мир.
- Пока еще, - сказал Ансельм на это, - ты поддерживаешь во мне мои колебания.
Когда я смотрю на поэзию как на особенное, самостоятельное искусство, то мне
кажется, что совершенно определенные признаки отличают ее от всякого другого
искусства; когда же я соглашаюсь с тобой, что это совершенное созидание,
исходящее из идеи и полностью определяющее все предметы, безусловно, является
задачей поэзии, то мне представляется, что она в этом отношении не только похожа
на все другие искусства, но и представляет собой искусство вообще.
- Да, да, хорошо, - ответил я, - именно этого я от тебя и ожидал! А теперь
попробуем вместе проникнуть в тот центр божественного света, который исходит из
самой глубины фантазии и сам из себя создает свой мир. Если ты не сможешь
воспрепятствовать тому, чтобы этот мир разбился о внешнюю поверхность
действительных, особенных вещей, то сразу же окажешься вытолкнутым из этого
извечного источника творчества и перенесенным в ту область, где душа непрерывно
пытается сочетать отдельные стороны этих вещей с внутренним единством и
совершенное творчество мгновенно разрушается. Но как может вообще случиться,
чтобы этот мир разбился о внешнюю поверхность, если всю эту поверхность и
изображение вещей он уже несет в себе, да и вообще не может воплотиться в
действительных явлениях до тех пор, пока не создаст их сам четко ограниченными и
вполне законченными! Значит, следует сказать, что этот мир проникает во все
специфические стороны вещей, производя их из себя самого, и все, что могло бы,
как единичное и случайное, стать помехой в познании всеобщего, должно быть здесь
обосновано в самой сущности поэзии и полностью согласоваться с ней. Фантазия,
которая, таким образом, населяет свою собственную область множеством единичных и
многообразных существ, является, следовательно, необходимой и независимой,
совершенной и вполне достаточной, и поэтому ты совсем не так уж не прав, когда
утверждаешь, что поэзия должна быть всеобъемлющей и как бы искусством вообще. Но
именно потому, что она не должна иметь никаких внутренних ограничений, она
целиком исключает внешний мир как предмет восприятия и тем самым становится
особенным, самостоятельным искусством.
Однако это не есть исключение такого рода, чтобы она, допустим, полностью
сосредоточилась на чистой мысли и вовсе не воплощалась в явлениях; ведь тогда
она перестала бы быть всеобъемлющим и совершенным бытием идеи. И поэтому поэзия
целиком обращена во внешний мир, но только в том смысле, что она есть явление
фантазии в действии, а не в предмете и, таким образом, сама превращается в язык.
Это и есть, мой друг, тот мир поэзии, который ты можешь теперь обозреть,
находясь в самом центре, и отсюда любое сопротивление, которое исходит от
поверхности и обнаруживается в непосредственной близости от нее, растворяется в
живой деятельности духа, где и находится сама поверхность как нечто родственное
и созвучное. Еще более полным будет твое представление о всеобъемлющем характере
поэзии, когда ты увидишь, что разные виды ее охватывают все стороны и все
моменты идеи.
- Было бы очень интересно, - сказал он, - если бы ты назвал мне их, тем более
что, как мне кажется, в этом совершенном единстве центра и поверхности, как ты
это называешь, вовсе нет оснований для какого-либо разделения.
- Но ты согласен с тем, во всяком случае, что в поэзии сущность и бытие фантазии
полностью и совершенно непосредственно соединяются в особенных действительных
явлениях? И не только это. Важно также и то, каким образом это происходит. Дело
в том, что фантазия присутствует во всем только как изначальная деятельность и
нигде не переходит во внешнюю реальную материю.
- Это и есть, - заметил он, - содержание и смысл всех твоих объяснений
касательно поэзии.
- Значит, - продолжал я, - тех особенных явлений, в которых осуществляется бытие
фантазии, ты не пытался представить себе как нечто телесное, как некую реальную
материю? Потому что эти явления здесь очень важно разделить.
- Нет, - ответил он, - я понимаю, что ты имеешь в виду. Ты хочешь сказать, что
идея развивается в единичной сущности или, вернее, в каких-то определенных
представлениях об этой сущности, которые потому и принадлежат целиком к идее в
самой своей единичности, что они не превращаются ни во что материальное.
- Да, это верно, - ответил я. - Ну и как же, по-твоему, надо рассматривать это
целое, которое мы называем поэзией, - как нечто среднее, составленное нами из
идеи и единичного? Или, может быть, ты полагаешь, что такого рода механическое
соединение, не зависящее от мира реальных предметов, вообще невозможно здесь и
что все в целом следует считать либо идеей, либо миром единичного, либо, может
быть, и тем и другим одновременно, поскольку сущность этого искусства в том и
состоит, что оно является тем и в то же время другим и все это сливается в нем в
одно?
- Видимо, можно не сомневаться, что правильно последнее.
- Так запомни это, и отправимся дальше. Попробуем сначала рассмотреть целое как
одну идею! Может ли и должна ли она быть чем-то, что существует за пределами
действительного бытия, если она, как этого требует искусство вообще, должна
слиться с ним воедино? Или, может быть, она должна жить действительной, реальной
жизнью, которая, однако, развивает только ее самое и ее целостность?
- Конечно, так и должно быть.
- Само божество, дорогой Ансельм, через эту сторону искусства переходит в
совершенно реальную жизнь, личность, действие и все обстоятельства
многообразного мира. Точно так же преходящее бытие единичных существ не может
быть здесь ничем иным, кроме как живой идеей, и, таки
...Закладка в соц.сетях
