Жанр: Философия
Эрвин. четыре диалога о прекрасном и об искусстве
...л я, - во всяком случае, мы можем так его рассматривать. В древнем
искусстве, наоборот, господствовал символ, и в нем сохранялось то единство,
которое разрушает аллегория, однако и там это единство не могло полностью
воплотиться в явлении.
- Нет, - сказал он, - потому что трагедия и комедия полностью распадались.
302
- Значит, - сказал я, - и в символическом искусстве подлинная сущность всегда
остается невидимой. Это нетрудно понять, если глубоко вдуматься в античную
драму. Потому что по мере ее развития все сильнее ощущается, как основной
внутренний смысл выступает более сдержанно, о нем как бы умалчивают в каком-то
священном ужасе. И это, безусловно, происходит оттого, что искусству приходится
односторонне освещать разные стороны жизни, чтобы показать сущность того, что
только вчера обнаружилось при аналогичных обстоятельствах. Так действительный
центр остается непознанным, и вокруг него вращается, по словам Софокла, "нынче
горе, завтра счастье - как Медведицы небесной круговой извечный ход" [8].
- Таким образом, возникает впечатление, - сказал на это Эрвин, - что подлинный
центр искусства, вокруг которого оно образует единое целое, никогда не выступает
в нем как явление. Это показалось мне уже вчера, но причины так и непонятны до
сих пор.
- Сначала я хочу подтвердить то, что ты сейчас сказал относительно того
двойственного и противоречивого ощущения, от которого люди не могут избавиться,
наслаждаясь произведениями искусства. С одной стороны, они испытывают чувство
полного удовлетворения от соприкосновения с искусством, а с другой, их
внутренний взор постоянно направлен на что-то существенное, что, как им кажется,
находится где-то за пределами произведения, которым они наслаждаются. И тогда
аллегорию и символ обычно смешивают со знаком и образом или, во всяком случае,
воспринимают их исключительно как внешнюю сторону того, что является содержанием
искусства в собственном смысле.
- Да, это именно так, без сомнения, - сказал он, - но как мы можем объяснить это
весьма странное положение? Единственное, что я могу пока понять, - это то, что
искать в произведении чего-то находящегося за его пределами, как ты сейчас
выразился, само по себе не есть заблуждение и что главное тут - точка зрения,
которая побуждает к этим поискам. Но если бы я сам попытался нащупать эти
возможные точки зрения, то лишь напрасно потратил бы усилия.
- Да ты ведь сам вчера высказал одну мысль, которая натолкнула нас на все эти
вопросы.
- Да, - ответил он, - вчера я думал так. Искусство само по себе совершенно и
неизменно. И отдельные его части, если их рассматривать, исходя из его сущности,
составляют гармоническое целое, в котором каждая часть в свою очередь является
целым. Поскольку то, каким искусство предстает в отдельных произведениях,
относится к области несовершенных типов познания, так как различные части
познания душа никогда не сможет полностью связать между собой, постольку в этом
искусство должно оставаться несовершенным. Но где и когда в этом явлении всетаки
могла бы обнаружиться простая сущность, которая только и делает искусство
искусством, - этот вопрос я задавал тебе уже вчера.
- Почему же, - спросил я его, - ты как будто бы отказываешься от этой мысли,
которой все наши последующие соображения ни в коей мере не противоречат?
- У меня теперь такое ощущение, - ответил он, - как будто причина того, что
искусство не может прийти в полное соответствие с самим собой, заключена в самом
символе и в самой аллегории.
- А мне кажется, - вмешался вдруг Ансельм, - что здесь становится очевидным,
какие противоречия несут в себе те странные мнения Адельберта, в справедливости
которых мы наконец дали себя убедить Ведь те значения символа и аллегории,
которые он перед нами раскрыл, были основаны на предпосылке, что произведение
искусства есть сама вечная идея, а теперь ему пришлось признаться, что оба рода
художественного изображения все еще являются недостаточными, что они нацелены на
какой-то невидимый центр.
- Вы, кажется, решили загнать меня в тупик! - воскликнул я. - Только один
Бернгард сохраняет спокойствие. И, чего доброго, в конце концов он, хотя и был
моим непримиримейшим врагом вначале, станет вместе со мною защищать мою правоту!
- Ну, на это, - ответил Бернгард, улыбаясь, - все же едва ли стоит рассчитывать.
Наоборот, мне показалось, что дело идет к концу. И я молчал, так как хотел
посмотреть, не займемся ли мы наконец созданием остова на твердой почве для тех
прекрасных волшебных дворцов, которые мы выстроили прямо в небе.
- Ну, в этом по крайней мере, - сказал я, тоже смеясь, - мы вполне солидарны.
Потому что я тоже собирался предложить нашим друзьям вновь бросить взгляд на
землю.
- Какую же землю ты имеешь в виду, - воскликнул Ансельм, - не иначе, как ту
волшебную землю фантазии, которая взрастила для нас символ и аллегорию?!
- Ну конечно, именно ее, - заговорил Эрвин, - но, мне кажется, я понимаю, чего
хочет сейчас Адельберт. Он хочет рассмотреть подробнее сами действующие силы
фантазии, тогда как до сих пор мы говорили только о ее воздействии.
- Ах, да что там, - нетерпеливо перебил Ансельм, - ведь воздействия и
действующие силы - это одно и то же, по его причудливым понятиям.
- Да, - ответил Эрвин, - в искусстве как таковом они действительно совпадают. Но
поскольку в действительном воплощении искусства все дробится и обособляется,
необходимо до конца разобраться в значении и того и другого. И в этой связи мне
вдруг пришла в голову одна мысль, которая, кажется, все решает. Мы уже видели,
как, распадаясь на отдельные виды, искусство переходит в особенное и
действительное. Правда, в ходе этого процесса центр его стал невидимым, но, быть
может, лишь потому, что мы разложили искусство на отдельные виды. Ну, а теперь
задача состоит в том, чтобы увидеть сам этот центр, на все посмотреть с точки
зрения этого центра. И может случиться, что то, что до сих пор не объединялось
нигде и никак, вдруг явится чистой гармонией, и, может быть, центр как таковой
лишь потому превратился в невидимый, что одновременно расходился по нескольким
различным направлениям и, подобно идее, в каждом из них должен был
присутствовать полностью.
- Наконец-то, Эрвин, - воскликнул я, - ты нашел слова для, того, что все время
смутно тебе мерещилось! Теперь я могу отвечать тебе четко и не опасаясь какихлибо
недоразумений. Противоречие между нашим теперешним и прежним взглядами на
символ и аллегорию, которое мы обнаружили сейчас, есть лишь доказательство того,
что мы смотрели на дело односторонне.
- Я это и имею в виду, - ответил Эрвин, - мне кажется, здесь все похоже на то,
как было, когда мы говорили о противоречиях в прекрасном, пока оно было еще
только чем-то созданным. И отчего же возникли эти противоречия? Оттого, -
ответил он, - что мы упустили из виду внутреннюю жизнь и деятельность, которая
составляет сущность прекрасного по той причине, что в нем она принимает форму
действительного явления.
- А разве сейчас, - продолжал я, - мы сделали то же самое? Разве мы, напротив,
не выводили разные искусства именно из этой внутренней жизни и деятельности
прекрасного?
- Да нет, конечно, мы делали именно так, - возразил он, - но при этом мы
направили все свое внимание только на то, как искусство на основе своих
внутренних противоречий распадается на разные искусства, так что сущность
является в каждом из них как нечто своеобразное и особенное, а не на то, что во
всех них представляет собой тождество.
- Сущность искусства, - продолжал я, - пришла, таким образом, в противоречие с
самой собой. Потому что она присутствовала в каждом виде искусства, но только
как некий особенный взгляд на мир, где противоречия всегда односторонни или
объединены в каком-то одном из его членов. Именно в таком смысле друг другу
противостояли эпическая и лирическая поэзия, живопись и скульптура. Не так ли?
- Да, именно так.
- И только тогда, - сказал я, - когда мы попытались соотнести между собой
различные искусства или через драму обосновать противоречие поэзии в самой себе,
мы заметили, что центр высокого искусства вообще уже нельзя распознать.
- Вот это и привело нас сейчас к такой путанице, - сказал он.
- Если теперь, - ответил я, - мы будем исследовать этот центр, или сущность
искусства, которая повсюду остается неизменной (потому что иначе искусство не
было бы искусством), то мы прежде всего должны будем вернуться к вопросу о той
сущности, из которой вышло все искусство вообще, и детально ее рассмотреть.
- Об этом я давно мечтаю.
- И для меня, - вмешался Бернгард, - нет ничего приятнее, так как тут я, видимо,
смогу задать некоторые вопросы из тех, что накопились у меня, пока вы блуждали
своими окольными тропами.
- Хорошо, - сказал я, - тогда будет по крайней мере яснее общая цель, к которой
мы стремимся. Итак, прошу вас всех забыть о бытии идеи в искусстве и вновь
проникнуться ощущением вечного источника искусства и его сущности, чтобы мы
могли уловить там и подслушать момент создания и возникновения того, что
непрерывно возникает из себя самого.
- Таким путем, - заговорил Ансельм, - мы вернемся опять к тому же, что Адельберт
вчера уже описывал нам так подробно: как из света идеи выходит мир искусства и
этот свет при самом своем возникновении уже образует особенные реальные образы
вещей.
- Мне как раз это очень приятно, - сказал Бернгард, - так как это место и есть
ключ ко всей системе Адельберта, и мне было бы очень интересно увидеть, как он
пользуется этим ключом. Если он лишь с помощью какого-то трюка приоткрыл свои
тайны на минутку, чтобы только дать нам заглянуть туда, то этого мне
недостаточно.
- Это мое искусство, дорогой Бернгард, - сказал я, - прямо-таки общедоступно, и
мне даже кажется, что Эрвин уже кое-что подглядел. Во всяком случае, он очень
хорошо знал, как обстоит дело с творчеством, которым создается искусство, когда
мы недавно обсуждали это. Помнишь, Эрвин, как ты это понимал?
- Конечно, - отвечал тот. - Да этим, видимо, мы и будем сейчас заниматься. Мы
должны подробно рассмотреть это творчество, поскольку в нем и заключается
искусство. И мне представляется, что наиболее определенно и убедительно ты
показал нам это, когда описывал, как божественный свет, струящийся из центра
фантазии, несет в себе всю материю и все цвета особенных вещей, находящихся на
внешней поверхности, и они уже не противопоставлены друг другу, как в простом
познании, а также повсюду несут его в себе.
- Эти слова, - проговорил Бернгард, - я тоже помню очень хорошо. Но свет не
только был представлен как творящее познание, но переходил в бытие и сам
становился особенным предметом. И я уже перестал понимать, что в этом
конгломерате есть познание и что - особенный предмет.
- И то и другое здесь нераздельно, - ответил Эрвин. - В том-то и дело.
- А что это за вид познания, - вмешался я, - где познание и предмет полностью
сливаются? Или такого вообще не существует?
- Нет, конечно, существует, - ответил Бернгард, - и мы называем его созерцанием.
- Правильно, - продолжал я, - а почему ты не можешь и это назвать созерцанием?
- Потому что, - ответил он, - по твоим представлениям, творящий свет познания
сам также превращается в предмет, так как в нем божество принимает определенный
и ограниченный облик. Между тем в созерцании я должен иметь возможность всегда
одно рассматривать как созерцающее, хотя оно полностью включает в себя другое. К
тому же созерцание само по себе не является познанием, до тех пор пока
созерцающее не отделяется в нем от созерцаемого (хотя и то и другое совпадает),
и только тогда развивается действительное сознание.
- Почему ты настаиваешь на таком толковании, которое может соответствовать разве
что чувственному созерцанию? Почему ты так решительно стремишься к тому, чтобы
различать познающее и предмет, и не хочешь принять необходимого условия
существования прекрасного: сущность фантазии именно в том и состоит, что ею
проникнуто полностью и то и другое?
- Это было бы весьма странно, - ответил он, - ни то ни се, парящее неизвестно
где, и никто не смог бы сказать, что же это все-таки - нечто в себе или голая
мысль.
- Но это и есть тот тип внешнего созерцания, который мы предполагаем в фантазии.
Если образы, живущие в фантазии, мы будем считать голой мыслью, которая не имеет
никакого соответствия в предметах, - и действительно, в мире простых явлений нет
ничего, что совпадало бы с ними, - то тут не было бы ничего, кроме того, что
может быть создано обычным воображением. Но мы видим в них подлинные предметы,
правда совсем иные, нежели обычные чувственные вещи.
- Да, - сказал он, - безусловно, они должны быть другими, но, если я должен
представить себе их все же как предметы, то не могу не подумать о том, что можно
их познать как таковые. И если я предположу, что это мысли, то я должен
противопоставить их какому-то предмету и как-то от него отличать.
- Вот этого как раз и не нужно, - ответил я.
- Нет, - ответил он, - это необходимо. Ведь если я соглашусь с тем, что одно
полностью проникает в другое, то либо возникает то самое непонятное среднее,
либо и то и другое есть лишь познание, то есть все в целом - познание самого
себя, а значит, чистое, беспредметное "я". В таком случае, видимо, вновь
возвратится все то, против чего ты возражал уже во время нашей первой беседы;
среднее же - нечто настолько бестелесное, что деятельность в нем угасла
полностью и, следовательно, само познание прекратилось, то есть, иными словами,
это нечто для меня не существует.
- А что ты скажешь, если узнаешь, что это промежуточное нечто, как ты
выражаешься, на самом деле целиком есть деятельность, о чем мы твердили с самого
начала? А если бы было так, что оно лишь само себя соотносит с самим собой, себя
от себя отличает и, таким образом, само в себе становится одновременно
познавательной деятельностью и предметом, могло бы это разрешить твои сомнения?
- Но как это возможно?! - воскликнул он. - Объясни мне подробнее!
- Попытаюсь, - ответил я, - хотя для того, чтобы добиться полной ясности, вам
придется, видимо, запастись терпением. Итак, прежде всего я прошу тебя полностью
забыть о той пропасти, которая разделяет твое "я", осознающее себя субъектом
познания, и предметы внешнего мира. Постарайся проникнуть в сферу божественного
созидания, где мысль несет в себе материю, а всеобщее понятие - все особенное и
являющееся. Именно так все выглядело в нашей фантазии, как в действительной
деятельности, которая одновременно есть откровение деятельности божественной.
Значит, в фантазии непременно должна существовать такая сила познания, которая
не только в состоянии познавать внешние, чувственные предметы и видеть в них
вещи, существующие сами по себе, но и может воспринять в особенном явлении
каждого предмета саму его внутреннюю сущность, или понятие, так, как будто бы
это действительно являющаяся материя.
- Да, - ответил он, - согласно твоим объяснениям, это должна быть существенная
сила фантазии.
- Но, видимо, ты понимаешь, - продолжал я, - что это совершенно невозможно, если
фантазия не создает сама предметы такими, какими она должна их познать. Именно
из этой невозможности для нас и возникла потребность искусства.
- С этим я должен согласиться, - отвечал он, - однако тут сразу же возникает
нечто весьма противоречивое, так как при этих обстоятельствах восприятие
особенного предмета само по себе и как таковое должно быть свободным действием.
- Это противоречие, - сказал я, - может быть, устраняется тем обстоятельством,
что, хотя имеет место нечто общее для того и другого, однако два образа -
действия и восприятия - постоянно сменяются и взаимно обуславливают друг друга.
- Пожалуй, - ответил он, - если только это возможно.
- Это можно узнать лишь путем эксперимента, - продолжал я. - Поэтому постарайся
теперь целиком сосредоточиться на мысли о том, что должно произойти, когда из
божественной идеи фантазия будет создавать действительное бытие особенных вещей.
Прежде всего нам вновь бросается в глаза, что в этой идее всеобщая сущность уже
сама по себе полностью сливается с особенным явлением. Не так ли?
- Да, - ответил он, - и все же эту творящую активность мы должны себе
представить еще и как деятельность.
- Бесспорно, - заметил я, - но это, видимо, возможно лишь тогда, когда
прекрасное в фантазии мы вновь разложим на его всеобщую сущность и особенное
воплощение.
- Но так мы вернемся к противоречию, которого стремились избежать, - возразил
он.
- Без противоречия, - ответил я, - не может быть ни жизни, ни деятельности. Это
ты и сам поймешь. Но то ли это противоречие, о котором мы говорили раньше, это
мы еще увидим. Обратимся теперь к всеобщей сущности прекрасного в том виде, в
каком она сама по себе заключена в фантазии, - надеюсь, это не кажется тебе
пустым понятием?
- На это я, пожалуй, не имею права после всех твоих разъяснений о прекрасном, -
заметил он. - Мысль об этой сущности должна предполагать какую-то всеобщую
материю.
- Хорошо, - сказал я, - значит, это созерцание.
- Да, как будто бы так.
- Но материал этого созерцания не может быть тем особенным воплощением, в
котором прекрасное выступает как единичная вещь; если бы это было так, оно не
со-дер кало бы всеобщей сущности прекрасного.
- Да, конечно.
- А что представляет собой особенное воплощение прекрасного как таковое? -
продолжал я. - Разве в сфере явлений оно не существует вместе со всеми
остальными единичными вещами и не познается тем же типом созерцания, что и все
они?
- Да, - ответил он, - и тогда в творческой деятельности фантазии это особенное
созерцание должно совпасть с всеобщим, не так ли? Но поскольку одно полностью
противоречит другому, это совпадение останется лишь бесконечным стремлением,
которое никогда не приведет ни к какому удовлетворению. Это бесконечное
стремление похоже на то, что я недавно говорил о нравственной деятельности и с
чем ты не согласился.
- Все зависит от того, - возразил я, - как именно ты это понимаешь. Ведь так как
каждый особенный образ и явление есть нечто совершенно определенное и
законченное, то и созидающая деятельность должна быть совершенно закончена, как
только она достигнет реальности и облика предмета.
- Но как это возможно, - продолжал он настаивать на своем, - чтобы она
завершилась в конечном, преходящем предмете, когда она, беря начало из извечного
источника всего сущего, по самой своей природе стремится к бесконечному?
- Дорогой мой друг, - возразил я, - ты вновь и вновь возвращаешься к той точке
зрения, с опровержением которой сам давно уж согласился, то есть с тем, что эта
сущность не есть пустое понятие, лишенное действительного бытия, или, как ты
выражаешься, стремящееся к бесконечному, а нечто сильное и живое, с самого
начала вобравшее в себя все особенности действительного образа.
- Но в чем же тогда различие между сущностью прекрасного и его явлением?
- В том, - ответил я, - что наше бытие неизбежно и неразрывно связано с тем
противоречием, которое разделяет священную область фантазии и темную
поверхность, окружающую ее извне. Но поскольку фантазия сама по себе есть нечто
существенное, всеобщее и всеобъемлющее, то она не может быть ограничена внешне.
И если она, с другой стороны, должна являться в каком-то определенном образе, то
она ограничивает сама себя так, что ее свет освещает и пронизывает внешнюю
поверхность с внутренней стороны.
- Но тогда, - предположил он, - внешняя граница полностью исчезнет.
- Да, так и есть, - сказал я. - Уничтожение этой поверхности, поскольку она
является только внешне и дает материал тому созерцанию, которое становится
толчком для простого сознания, и ее превращение в нечто существенное происходят
в один и тот же момент и совпадают с актом совершенного созидания. Именно этим
путем, в сущности, и в самом совершенстве возникает разнообразие, движение и
жизнь. Значит, если состояние познания в фантазии мы должны назвать созерцанием,
то это совершенно особенный вид созерцания, где есть перемены, связи и различия
- все то, что обычно мы находим в суждении разума.
- Да, это созерцание весьма необычно, - заметил он, - оно противоречит всему,
что я когда-либо думал о различных этапах познания. Но все здесь так великолепно
согласуется, что я почти готов был бы поверить, если бы только не заметил здесь
двух различных направлений, из-за которых это царство фантазии не может стать
полным.
- И оба этих направления, - сказал я, - суть опять-таки направления на сущность
и на особенное воплощение?
- Да, совершенно верно, - ответил он.
- Без этих направлений, - продолжал я, - совершенно невозможно обойтись, если
стремиться к тому, чтобы внести в фантазию деятельность и жизнь, без которых она
превратилась бы в то самое мертвое неопределенное среднее, о котором ты говорил.
И даже если кажется, что они полностью расходятся, то это не значит, что они
разрушают также внутреннюю согласованность фантазии.
- Как же это так? - спросил он. - Ведь мы должны себе представить, что каждое из
них выходит из какой-то определенной отправной точки. Если я предполагаю чистую
сущность познания, то она создает у меня такие представления, которые из-за
своей существенности никогда не смогут превратиться в нечто случайное в явлениях
предметов, но, выходя за пределы случайного, устремятся в бесконечность. Если
же, наоборот, я начну с этих действительных явлений, то передо мной откроется
целая пропасть бестелесных идей, которую мне никогда не заполнить многообразием
особенных образований. Так действие фантазии постоянно расщепляется на эти два
различных направления, и оба они ведут в неосуществимое и беспредельное.
- Весьма характерно, дорогой мой Бернгард, - ответил я на это, - что ты снова и
снова выходишь из круга тех мыслей, где я, как мне казалось, давно уже находился
вместе с тобой. Вспомни, пожалуйста, что в соответствии с тем, что мы установили
- или приняли, если тебе так больше нравится, - всегда одно и то же созерцание
расщепляется благодаря этой деятельности. Поэтому мы, видимо, поймем все это
гораздо лучше, если рассмотрим с точки зрения противоположной той, которую ты
предложил.
- Мне казалось, - возразил он, - что единство созерцания с самим собой вновь
разрушилось в этих двух направлениях.
- Как оно может разрушиться, - спросил я, - если материя и деятельность в нем
полностью проникнуты друг другом? Если предположить, что деятельность от
сущности познания движется в первом направлении, то сама сущность уже больше не
пустая мысль, а совершенно определенное существенное бытие, бытие божества,
которое вообще не нуждается в бесконечном стремлении, как ты это называл, потому
что вполне и во всех отношениях удовлетворяет само себя. Между тем фантазия,
которая ни при каких обстоятельствах не может обойтись без случайного,
являющегося бытия, создает его себе своею деятельностью из этого божественного,
так что одно в полной мере насыщается другим и существенный образ одновременно
является случайным. Таким образом, деятельность ни в коей мере не уходит в
неопределенную бесконечность, которая сама по себе противоречила бы понятию
созидания, напротив, она имеет совершенно определенное ограничение, состоящее в
том, что она не создает ничего, чего не имелось бы в исходной точке, и,
следовательно, находится с исходной точкой в полном соответствии.
Пока Бернгард медлил с ответом, так как ему казалось, очевидно, что он впал в
противоречие с самим собой, Ансельм, который проявлял сегодня крайнее
нетерпение, разразился следующей тирадой:
- Нет, вы только посмотрите! Теперь он сам почти что утверждает, что прекрасное
создается по образцу божественного бытия. А недавно чуть не выругал меня за то
же.
- Я призываю тебя, - воскликнул я тут, - и всех остальных умерить свой пыл!
Можно подумать, что я неплатежеспособный должник, а вы кредиторы, которые
набрасываются на него всем скопом. Уверяю вас, что каждый из вас будет в
выигрыше, если вы дадите мне возможность разделаться с вами по очереди.
- Плохо только то, - сказал на это Ансельм, - что мне приходится так долго
висеть в воздухе и все время держать в памяти то, что мне удалось ухватить в
твоих рассуждениях. И пока до этого дойдет очередь, ты, я полагаю, сумеешь все
это так разукрасить, что ничего нельзя будет узнать.
- Это уж твоя забота, - ответил я. - Гораздо важнее, чтобы сейчас никто больше
не мешал нам с Бернгардом и не сбивал нас с пути, по которому мы идем. Итак,
Бернгард, ты, конечно, согласен с тем, что, рассуждая так, как это делал я, мы
видим все в фантазии законченным и согласованным. Рассуждать следует именно так,
к этому нас подводят все наши прежние установки.
- Да, - ответил он, - я этого не могу отрицать, но с той оговоркой, что сами эти
установки ты мне позволишь считать недоказанными.
- Хорошо, - сказал я, - это я пока могу тебе позволить. А сейчас рассмотрим
второе из двух направлений. Здесь фантазия охватывает особенные, единичные
образы вещей, однако не просто в их явлении и в их ничтожности, а уже как нечто
существенное, в меру того, как их понятие заключается в их бытии. Затем она
ведет эти предметы в бесконечность божественной всеобъемлющей сущности и там
соединяет их в совершенную гармонию, так что и здесь все становится законченным
и завершенным.
- Следовательно, она не создает этих предметов, раз они уже существуют как
прекрасные.
- В этом-то и состоит своеобразие созидания, - ответил я, - в отличие от
простого изготовления; оно творит то, что уже с самого начала существовало.
Говоря о первом направлении, мы, по существу, установили то же самое, так что и
то и другое, без сомнения, остается творчеством фантазии.
- Невероятно трудно, - возразил он, - так последовательно держаться этой мысли о
...Закладка в соц.сетях
