Жанр: Философия
Эрвин. четыре диалога о прекрасном и об искусстве
...превратиться в свою собственную тень, этот достаточно хорошо нам известный идеал
обыденного воображения? Но если ее тело может вообще называться телом, то оно
смертно, вернее, оно есть воплощение всего смертного. Ведь идея - это все
целиком и в полной мере. Посмотри, например, как в греческой трагедии
смешиваются и разрушаются своими собственными внутренними противоречиями идеи
права и добродетели, так что ты не можешь с чистой совестью отдать предпочтение
ни той ни другой! А чем же еще объясняется такая судьба идеи, если не тем, что
искусство путем размышлений связывает ее с действительной жизнью и подчиняет
всеобщей судьбе! Отсюда становится понятным, почему в древнем искусстве именно
драма более чем что-либо другое изображает объединение всех разнообразнейших
устремлений жизни.
- Это напоминание, - заговорил он, - лучше всего может помочь мне вернуться на
правильный путь. Теперь я понял наконец, что по мере того, как идея уничтожается
своим реальным образом, сама реальность возвышается до идеи. Ведь реальность
существует для идеи только в том виде, в каком она живет в фантазии. Именно в
том-то и состоит действие и влияние искусства, что в фантазии реальность
становится непреходящей и вечной.
- Превосходно, мой милый, - ответил я. - Теперь ты понимаешь вечное и
совершенное ограничение фантазии действительностью, в котором она сама
видоизменяется так, чтобы полностью вобрать его в себя и превратиться таким
образом в законченный и совершенный мир. И то, что до сих пор мы могли только
предполагать, - что особенное, даже воспринятое с точки зрения чувственности,
существует для фантазии не просто как предмет чувственного восприятия - теперь
мы видим возникающим в искусстве. Но для того чтобы завершить рассмотрение этого
предмета, мы должны проанализировать также и второе направление, которое идет от
особенного и действительного.
- Этого, - сказал он, - я не могу себе представить. У меня такое впечатление,
что больше ничего не остается, хотя из всего предшествующего следует, что
художественный разум должен, несомненно, также исходить и из единичного.
362
- Безусловно, - ответил я. - Ведь особенное всегда присутствует, и поэтому
должен существовать какой-то путь, чтобы можно было погрузить его в извечный,
благодетельный источник созерцания, где оно будет очищено от всех несовершенных
связей простого разума и преобразовано в нечто существенное. Надеюсь, тебя уже
не удивляет, что для фантазии оно существенно с самого начала и в самом своем
особенном? Ведь эта соотносящая деятельность художественного разума и есть сама
фантазия, как я только что сказал. Существенное не возникает для него из
особенного, он открывает его там непосредственно своим мышлением; точно так же
как размышление в другом смысле.
- Действительно, - ответил он, - это так и есть. Ведь в размышлении идея также в
какой-то связи воплощалась в особенном образе, но именно в этом особенном образе
она как раз и мыслилась как идея.
- Ты понимаешь это совершенно правильно. Значит, разум вступает в связь с
действительным и особенным, а это возможно для него только через противоречия,
потому что в этой области его главной задачей становится сравнение и различение.
Пока это происходит по этапам или частями, через целый ряд разделений и
соединений, действительное остается по-прежнему явлением. Художественный разум
его уничтожает, раскрывая в соотношениях и противоречиях непосредственную
реальность созерцания, которое сталкивается с самим собой там, где эти
противоречия наиболее выпуклы или где они совпадают друг с другом. С этим
созерцанием разум сливается в одно, и его материя, которая прежде являлась лишь
как особенное, внезапно выступает как нечто обнаруживающее созерцание, то есть
как существенное. Эту способность разума к такого рода действию, дорогой мой
Эрвин, мы обычно называем остроумием [20].
- Я уже понял, - заговорил Эрвин в ответ, - что ты собираешься постепенно
подойти к объяснению того, что такое остроумие. Это явление, вообще-то говоря,
так трудно доступно для понимания, что многие в этом усматривают его сущность.
Но и то, что ты сказал, звучит для меня чужеродно. Исходя из этого, можно
предположить, что вещи, которые остроумие сопоставляет между собой, должны
совпадать в своих существенных свойствах и признаках, а между тем на самом деле
предметы для сравнения выбираются обычно весьма односторонне и случайно; недаром
существует мнение, что не следует слишком уж пристрастно проверять
юмористические сравнения.
- Этот закон, - возразил я, - имеет смысл только в том случае, если воспринимать
его как предостережение против того, чтобы остроумие принимали за деятельность
простого разума. Разумеется, тот, кто вздумает устанавливать здесь бесчисленные
реальные соотношения между отдельными понятиями и представлениями, будет лишь
удаляться от понимания остроумия. Без возможности созерцания, которая создается
лишь вдохновением, без того, чтобы душа была преисполнена этого созерцания и его
существенной материи, не существует подлинного остроумия, а лишь
псевдоостроумие, точно так же как может быть и псевдоразмышление.
- Как! - воскликнул он. - Неужели ты хочешь полностью изгнать то остроумие,
которое так часто развлекает и радует нас в обычной жизни, играя чувственными
восприятиями? Целиком изгнать его и признать право на существование лишь для
того, может быть, очень редкого остроумия, которое нацелено на идею!
- Нет, не так, Эрвин, - ответил я. - Псевдоостроумием я называю то, которое
вообще обходится без созерцания, а между тем созерцание есть та скрытая искра,
которая сама собой вспыхивает в глубине души при столкновении противоречий
разума. Это столкновение действительно происходит в развитом и специально на это
настроенном разуме, однако оно не высекает пламени, которое поглотило бы все,
тем самым его возвышая. Противоречия остаются плоскими, безжизненными и так мало
соприкасаются друг с другом, что это можно скорее назвать сдвижением, чем
столкновением; вялая холодность чувств - это тот определенный внутренний
признак, по которому безошибочно можно узнать псевдоостроумие; внешних признаков
у него, как ты сам понимаешь, не существует. Много примеров подобного остроумия
я мог бы тебе привести, в нем много звона, но мало радости, и куется оно на
холодном огне. Да ты и сам без труда узнаешь его в некоторых произведениях нашей
современной литературы, которые несут на себе печать самых лучших намерений в
смысле комического. Точно так же дело обстоит и с псевдоразмышлением, которое
ставит во главу угла какое-то безжизненное понятие или какой-то воображаемый
призрак, может быть даже именуя его идеалом, и развивает его глубокомысленно и
обстоятельно. Далеко ходить за примерами тебе не придется, если ты вспомнишь все
эти бессмысленные современные сонеты, канцоны и романсы, которые тщатся
подражать спокойной ясности Гёте.
- Теперь мне понятно, что ты имеешь в виду. Но в каком же отношении низменное
чувственное остроумие находится к возвышенному?
- Давай вовсе опустим оскорбительное слово "низменный", говоря о действительном
остроумии, - сказал я. - Но в том, что может существовать и чувственное
остроумие, ты, видимо, не будешь сомневаться, если вспомнишь, что чувственность
и фантазия составляют два полюса одного и того же искусства. Значит, в
чувственном созерцании искусство должно быть в той же мере живым, как в идее, а
полное совпадение единичного, которое вычленяется разумом в чувственном
созерцании, наполняет его и возвышает вместе со всеми его противоречиями до
существенного и прекрасного. Твое замечание, сделанное вначале, что часто
сравнение осуществляется на основе случайных признаков вещей, верно лишь тогда,
когда мы оцениваем вещи критериями простого разума. Для фантазии важна именно
идея, когда она в противоречиях изживает себя и обновляется, и если это
происходит именно в обычном чувственном созерцании в форме случайных явлений, то
неизбежно производит комический эффект, что ты, видимо, уже понял из всего того,
что мы установили в отношении комического. То, что делает таким радостным это
чувственное остроумие, есть веселое осознание кричащих контрастов самых
противоречивых элементов и красок, играющих на внешней поверхности вещей;
созерцание повсюду согласуется с самим собой, и это делает чувственное остроумие
особенно приятным.
- Да, я понимаю, - заговорил он, - что это остроумие имеет общую почву с
комическим. Но остроумие более высокое или более серьезное, должно быть, не так
легко постижимо.
- И однако, - ответил я, - в своей внутренней основе оно не представляет собой
ничего нового. Но только ты должен помнить о том, какими разными путями мы дошли
до комического и остроумия. Комическое возникло для нас тогда, когда мы
рассматривали прекрасное и раскладывали его на составные части - идею и явление.
Что касается остроумия, то его мы рассматриваем как вид деятельности активного
художественного разума, и эта деятельность проходит через весь мир искусства, но
в одном вполне
определенном направлении. Значит, оно никоим образом не должно быть ограничено
только той областью, в которой мы обнаруживаем комическое, и может,
следовательно, с таким же успехом иметь трагическое или возвышенное действие,
когда весь мир явлений с его общими законами и противоречиями оно погружает в
созерцание идеи. Это стремление к всеобщему и целому, которое, как ты видел, не
может быть свойственно чувственному остроумию, поскольку целое каждый раз
выступает там в единичном, отличает всеобщее или, если хочешь, идеальное
остроумие. Его ты сможешь обнаружить в некоторых высоких произведениях новейшего
времени, где блестящий разум в ярких картинах показывает действительность во
всем ее многообразии, чтобы затем принести ее в жертву всеобщим и всепроникающим
законам царящей над всем судьбы. Теперь, я надеюсь, ты ощущаешь хотя бы масштаб
остроумия и можешь сделать из этого вывод, что оно ни в коей мере не есть лишь
односторонняя способность разума, которая является в особенном, а есть сам разум
вообще, рассмотренный с определенной точки зрения.
- Твои объяснения, - заговорил он, - производят сильное впечатление той правдой,
которая в них заключается. Однако мне все еще нелегко отделаться от обычных
представлений о том, что сила остроумия познается в отдельных неожиданных ударах
и молниеносных вспышках.
- Хорошо, - ответил я, - тогда я добавлю еще кое-что для полной ясности. То, что
обычно мы воспринимаем остроумие как единичную внезапно вспыхивающую искру,
кажется его собственным специфическим свойством, однако на самом деле
объясняется исключительно природой прекрасного вообще, так как в нем идея
воспринимается на внешней поверхности вещей, без посредствующих членов и
ступенчатых связей. Неожиданное в остроумии объясняется тем, что, исходя от
внешнего и множественного, оно углубляется внутрь; для обычного разума это
невозможно иначе как путем восхождения со ступеньки на ступеньку. Именно
поэтому, если в основе остроумия нет никакого живого созерцания, оно (то есть,
собственно говоря, это уже псевдоостроумие) превращается либо в чистое украшение
и пустую игру, либо в простую нелепость. Это свойство, однако, вовсе не
исключает того, что, если искусство и существует в стихии остроумия, разум может
создавать в нем сложнейшие сплетения различных сочетаний и удар
остроумия может пройти сквозь весь этот мир как электрический разряд, обновляя в
каждом из его членов непосредственную связь с внутренним созерцанием. Именно
такое положение ты можешь наблюдать у величайших мастеров этого искусства -
Шекспира и Сервантеса. Именно поэтому в искусстве, основанном на остроумии,
возможна гораздо большая полнота разнообразных соотношений, чем в том, что мы
назвали размышлением. Так как здесь все особенное обнаруживается в идее, где оно
само по себе однородно, и в каждом таком особенном, возникающем из ее глубин,
идея претворяет в действительность целый мир. Таким образом, когда в древнем
искусстве, особенно в лирической поэзии, как у Пиндара, или в трагическом хоре
разум создает сложнейшие переплетения, то все это есть лишь развитие одной и той
же заданной ему необходимости. Между тем остроумие новейшего искусства должно
еще сначала создать это вечное содержание из каждого явления для каждой
особенной позиции, и это содержание может возникнуть только при том условии, что
остроумие охватывает его как нечто единичное во всех его внешних связях и
одновременно совершенно непосредственно - в его подлинной сущности. Таким
образом, в искусстве, основанном на размышлении, прекрасное является обычно как
бы более независимым от связей и всякого внешнего участия, которое могли бы в
нем принять наши обыденные страсти. Но в действительности в той же самой мере
оно является также и задачей остроумия; можно было бы даже сказать, что
остроумие способно воплотить его куда более совершенно, так как оно захватывает
также все особенные, заинтересованные, эмоциональные и даже односторонние
нравственные связи и погружает их в созерцание. И если основу всех этих связей
назвать сентиментальностью, как это многие делают, то именно остроумие призвано
уничтожить эту мелочную сентиментальность. Не случайно люди чувствительные часто
возмущаются им оттого, что оно лишает их тонкого наслаждения от безответственных
эмоциональных переживаний. Между тем именно поэтому остроумие придает
прекрасному подлинное благородство и высокое безразличие, неизменно утверждаемые
прекрасным посреди всех бесчисленных односторонних точек зрения, которые
окружающее многообразие в отражениях направляет на него. Впрочем, я опасаюсь,
что могу слишком далеко зайти в разъяснениях такого рода, и хочу спросить тебя
поэтому, стала ли тебе понятной эта концепция остроумия.
- Да, - ответил Эрвин, - теперь я в состоянии увидеть в целом то, что ты
называешь художественным разумом. Значит, расходясь в двух противоположных
направлениях - к размышлению и остроумию, - он именно через них и сплавляет идею
с действительным явлением. Но, признаюсь, я не могу здесь найти ничего, что
помогло бы нам установить центр искусства. Ведь такой взаимный переход мы уж
наблюдали в обоих направлениях фантазии - образности и осмыслении, а также и в
тех, на которые расходилась чувственность, - чувственном воплощении и
трогательности. А кроме того, мне кажется - да и ты сам дал это понять, - что
размышление преобладает в древнем, а остроумие - в современном искусстве.
- Все это, - заметил я, - совершенно правильно само по себе, однако у нас в
руках еще нет ничего, кроме отдельных нитей или в лучшем случае основы той
ткани, которую мы должны получить. Поэтому я призываю тебя приготовиться и
вооружиться.
- С величайшей радостью и нетерпением.
- Итак, - начал я, - чего же нам не хватало, что не дало нам возможности увидеть
завершение искусства в образности и чувственном воплощении? Собственно говоря,
мы все время упирались в то, что развитие казалось односторонним; казалось, что
оно исходит из какого-то определенного пункта и движется в определенном
направлении, а именно - от сущности к действительности, и это движение всегда
представляется нам как бесконечное возникновение, и сама сущность на этом
основании - как не имеющий предела, незавершенный и потому пустой идеал. Этим
объясняется и то, что действительный предмет явления мы считаем как бы
подражанием сущности или некоему образцу, не имея ни малейшего представления о
том, что же такого определенного и особенного есть в этом образце, подражанием
чему предмет должен был бы являться. В то же время возникает вопрос, как нам
различать образец от его воспроизведения, если одно не возникает из другого, а,
согласно нашему учению, то и другое должно полностью совпадать и вместе с тем
одно должно переходить в другое. Все эти трудности окажутся разрешенными, если
между тем и другим будет существовать какая-то живая деятельность, в ходе
которой и только через нее эта одно368
родная материя одновременно разделится на сущность и действительность и в то же
время объединится сама с собой, поскольку она однородна. Эта деятельность есть
размышление разума. Только с ее помощью деятельность фантазии, которая в
противном случае представляла бы собой лишь замкнутое, изначальное единство
явления и сущности, познает сама себя как действительную и таким образом
действительные образы отделяет от сущности, из которой она вычленяет их. Эту
сущность размышление сводит к мгновению единичного существования, то есть
целиком к действительности, которая существует и не может быть больше сведена ни
к чему иному, кроме как к самой себе; значит, постольку, поскольку она есть
только сама по себе, без всяких иных оснований, она является чистой
случайностью. Ведь случайным мы называем такое явление, которое ни при каких
обстоятельствах не может быть полностью сведено ни к какому реальному основанию.
Но именно поэтому оно вовлечено в бесконечные связи с особенным, то есть
подчинено закону правильности, в которой неизбежно уничтожаются эти постоянно
развивающиеся связи, так как не находят ничего, на что они могли бы опереться.
Наблюдая простые являющиеся предметы, мы, правда, можем найти опору в какой-то
близкой или отдаленной причине - в роде, в котором мы объединяем их, или в
источнике, откуда мы выводим их происхождение. Но всего этого недостаточно для
произведений искусства, где в моментально, лишь однажды возникающем, именно
данном виде заключено все бытие. И это моментальное лишь потому есть ничто само
по себе, но и одновременно нечто существенное и вечное, что только через идею
оно существует как единичное и обособленное. Так, устремление разума полностью
осуществляется: как явление оно целиком уничтожается своей полной случайностью,
а идея во всем своем содержаний оказывается ограниченной действительным реальным
бытием.
- Да, - заговорил Эрвин, - только теперь мне становится понятным, что ты имел в
виду, когда говорил о созерцании, в котором есть и жизнь и разнообразные связи и
которое тем самым ограничивает себя. Я вижу теперь также то, как в образности
фантазии и в чувственном воплощении неизбежно и неизменно повторяется
размышление и в его деятельности существенное становится случайным, а случайное
- существенным. Но вся та внешняя направленность, которую мы всегда считали
основой древнего искусства, представляется мне все еще совершенно несоединимой с
другой.
- Только не торопись, - заметил я. - Что-нибудь по-настоящему понять мы сможем
лишь тогда, когда, не забегая вперед, вооружившись терпением и выдержкой,
рассмотрим все по порядку. Ты сам заметил совершенно справедливо, что способ
размышления в фантастическом и в чувственном должен быть совершенно одинаков.
Нет никакой необходимости доказывать, что это та же самая сила, которая у
древних претворяет необходимое и обязательное в совершенно определенных образах
реальности, а особенное во всех его элементах так полноценно раскрывает для
чувств, что понятие заполняется им, а сам предмет возвышается до существенного.
Значит, только этой силой божественное и земное объединяются в том мире символа,
в котором сущность и центр искусства повсюду неизменны. Это происходит, когда из
идеи целиком возникает действительность; именно это является главным признаком
древнего искусства, разум объединяет здесь образность и выполнение. Именно это
древние называли словом "подражание", под которым они понимали искусство вообще,
потому что действительность создавалась здесь из понятия путем размышления и
концентрации всего внимания на понятии. Мы же, для того чтобы избежать того
искажения значения, которому слово "подражание" подверглось в новейшие времена,
назовем это воплощением, что больше соответствует современному
словоупотреблению. Итак, воплощение в нашем смысле возможно только с помощью
разума и размышления, которое осуществляется им.
- Значит, только размышление, - заговорил Эрвин, - может внести жизнь в ту
массу, которая иначе была бы лишь чистым созерцанием идеи или созерцанием
явлений предметов, и ни то ни другое не может стать для нас чем-то
действительным без участия разума (как, например, остроумие), который разделяет
и объединяет все составные элементы.
- Прекрасно, - сказал я, - я вижу, что ты все это понял. Теперь тебе нетрудно
будет увидеть и то, что без остроумия нельзя себе представить и осмысления
фантазии, и трогательности в действительности, и активной деятельности.
- Да, я как будто бы заметил это. Здесь также было бы невозможно осознать то,
как особенные явления, которые преобразуются для выражения идеи или должны
посредством чувства вызвать представление о ней, могут заключать в себе
существенное, если бы остроумие не раскрывало созерцания, лежащего в основе их
связей и отношений.
- Именно так, - ответил я, - ты должен это себе представить. Если в
направленности древнего искусства сущность и явление всегда символически
объединены уже в деятельности, то здесь они находятся во всеобщем противоречии,
которое не может быть разрешено иначе как остроумием, которое соединяет
отдельные связи предметов, тем самым уничтожает их как единичные, превращает в
существенные и как таковые погружает в созерцание. Простое сравнение единичных
вещей в их связях, которое многие считали задачей остроумия, в действительности
есть как раз нечто противоположное ему, так как здесь конечное остается
конечным, связи его с бесконечным - неполноценными, а созерцание сущности -
бесконечно далеким. А подлинное остроумие уничтожает все это одним ударом,
обнаруживая в каждом сочетании существенное созерцание, в котором совпадают
предметы. С этим созерцанием оно соотносит реальное и единичное в вещах, и,
поскольку в простом бытии все это рассеянно и случайно, здесь впервые оно
приобретает внутреннее скрепление и единство. Это происходит совершенно
одинаково, будь то чувственное созерцание или созерцание идеи. И больше того,
чувственное явление и идея в осмысляющей фантазии и в трогательном воплощении
посредством остроумия полностью объединяются в общий центр искусства. В
трогательном воплощении простое чувственное ощущение благодаря остроумию должно
превратиться в существенное или в явление самой идеи и полностью совпасть с нею.
А при осмыслении фантазии сама идея одновременно есть чувственное созерцание,
поскольку остроумие относит к ней только реальное и действительное. Отсюда ты
можешь заключить, что и в остроумии повсюду присутствует внутренняя сущность
искусства.
- Да, я теперь понимаю, - заговорил Эрвин, - что эта всепроникающая реальность
искусства возможна только благодаря деятельности разума, которую мы должны
застигнуть в момент перехода из идеи в действительность, как раз в той точке,
где одно превращается в другое. Но все же мне пока еще труднее понять остроумие,
чем размышление. При размышлении сущность, из которой возникает
действительность, предполагается заранее. Что же касается остроумия, то у меня
все время остается ощущение, что оно действует целиком уничтожающе и поскольку
оно возникает в том, что является, то его-то оно и уводит в безликую пустоту.
Потому что я все еще не понимаю, откуда в особенном образе должна взяться идея,
с которой единичное непременно должно быть соотнесено.
- А откуда же, дорогой мой Эрвин, - воскликнул я, - для размышления берется
особенное? Разве особенный образ идеи не дан уж тем, что остроумие находит его в
особенном и действительном? Разве идея как таковая еще должна быть создана из
действительного? Разве она не является вечной, с самого начала существующей
реальностью художественного сознания? Ты ведь помнишь, что только соотнесение с
помощью разума есть остроумие, и оно приносит с собой всю полноту созерцания.
Затем созерцание сталкивается с особенным, как от удара молнии,
распространяется, и только в нем идея является как реальность, особенное же
оказывается уничтоженным и в то же время возвышается до идеи. Следовательно,
остроумие вообще не может соотносить и связывать действительное, если не
находится с самого начала во взаимодействии с созерцанием, к которому оно
отсылает все и для которого все обобщает. И в этом смысле оно самым существенным
образом отличается от размышления, в котором все неизбежно возникает из
созерцания. Значит, если раскрытие сущности через образность и выполнение
посредством размышления мы назвали воплощением, то этому мы должны
противопоставить преобразование и соотнесение особенного посредством осмысляющей
фантазии и воздействия на влечение в плане трогательности, которое
осуществляется остроумием, и назвать его во избежание путаницы изображением.
- Да, это хорошо, - ответил он, - если удастся ввести эти выражения в общее
употребление; кроме того, не лишены смысла также и ассоциации с изобразительным
искусством, поскольку "воплощение" могло бы быть отнесено к скульптуре, а
"изображение" - к живописи.
- Неплохо замечено, - ответил я, - но эти названия обозначают ведь только
способы обработки материала созерцания, имеющие место в обоих направлениях
разума, при этом сами направления пока что существуют обособленно. Но тебя ведь
такое положение едва ли удовлетворит, не так ли?
- Конечно, нет! Ведь я уж однажды спрашивал тебя - это было тогда
преждевременно, - каким образом разум приходит к единству с самим собой. Теперь
я вижу, что ты не мог ответить на этот вопрос до тех пор, пока нам не удалось
понять, как разум в обоих направлениях - как для фантазии, так и для
чувственности - объединяет элементы прекрасного одним и тем же способом, в одно
и то же единство. Однако сами направления до сих пор остаются обособленными, и,
что особенно бросается в глаза, они как бы поделены между древним и новым
искусством. И объединить их, как мне кажется, тем труднее, что каждый из этих
двух миров искусства
...Закладка в соц.сетях
