Жанр: Философия
Эрвин. четыре диалога о прекрасном и об искусстве
...Но все-таки главный центр художественных интересов Зольгера лежит в классическом
искусстве древности. В этом отношении Зольгер был таким же "классицистом", как и
Гегель. В этом - еще одно свидетельство отличия его эстетики от эстетики
романтиков, которые, как известно, чаще всего обращались либо к средневековью,
либо к искусству Востока.
Не случайно, что Зольгер написал критическую рецензию на изложение индийских
религий Фр. Шлегелем. В ней он, в частности, пишет: "Главное в том, чтобы сразу
отбросить примененные термины (эманация, пантеизм, дуализм и т. д.);
односторонние и пустые понятия, которые обозначены этими выражениями, ни один
народ или человек никогда не принимал всерьез, они идут от времен, когда
беспощадно анатомировали живое познание" [1]. В этом отзыве мы ощущаем, что
Зольгер стоит в оценке и подходе к искусству на принципиально иных позициях, чем
Фр. Шлегель. Все это позволяет нам сделать вывод, что при всей своей личной
близости к романтикам Золь1
Solgers nachgelassene Schriften und Briefwechsel. Bd 2, S. 709.
26
гер в своей эстетике не только не повторял романтиков, но даже и противостоял
им. Во всех моментах своей теории, в учении об иронии, фантазии, символе, идеале
он занимал принципиально иные позиции, чем романтики. Поэтому эстетика Зольгера
- это не обоснование романтической эстетики, а, напротив, ее критика. Она
представляет собой, скорее всего, преодоление романтизма на почве самого
романтизма. Именно потому, что Зольгер преодолел субъективизм романтиков, он
оказался в состоянии почти вплотную подойти к Гегелю.
Конечно, в эстетической теории Зольгера можно найти много недостатков. Один из
них - и, пожалуй, главный - заключается в том, что Зольгер отрицал прекрасное в
природе, считая, что источник красоты надо искать только в искусстве. С
современной точки зрения кажется чересчур узкой система классификации искусств,
предложенная Зольгером. Стиль изложения "Эрвина" часто слишком тяжел, здесь мы
встречаем и длинноты, и темные места, и повторы. Но все это не должно заслонять
от нас того, что "Эрвин" представляет собой одну из немногих в истории
эстетической мысли попыток диалектического понимания и изложения эстетической
теории.
В более простой и доступной форме основные идеи "Эрвина" содержатся в посмертно
изданных "Лекциях по эстетике". Здесь изложение эстетических концепций - учение
о символе и аллегории, система эстетических категорий (прекрасное, возвышенное,
трагическое и комическое), учение об иронии и фантазии - освобождено от сложной
диалогической формы. Читатель, который устанет от философских дискуссий,
содержащихся в "Эрвине", может обратиться к лаконичному и систематическому
изложению учения Зольгера, содержащемуся в его "Лекциях", но при этом он
неизбежно утратит глубину и сложность ощущения целого - то, что содержится в
"Эрвине". Тем не менее сопоставление этих двух сочинений играет важную роль для
изучения диалектической эстетики Зольгера.
На русский язык "Эрвин", как, впрочем, и другие сочинения Зольгера, еще не
переводился. Однако интерес к этому сочинению возник довольно давно. Еще в 1822
году в журнале "Вестник Европы" русский философ И. И. Давыдов опубликовал статью
"Разбор сочинения Сольгера "Эрвин, или Четыре разговора об изящном и
искусствах".
Несколько фрагментов из "Эрвина" в переводе В. П. Зубова появились сравнительно
недавно, они были опубликованы в третьем томе антологии "История эстетики.
Памятники мировой эстетической мысли".
Настоящая книга - первое полное издание сочинения Зольгера на русском языке.
Вяч. Шестаков
ЭРВИН
ЧЕТЫРЕ
ДИАЛОГА
О ПРЕКРАСНОМ
И ОБ ИСКУССТВЕ
[ВСТУПЛЕНИЕ]
Адельберт:
- Ну вот, наконец-то мы добрались до этого местечка, которое я давно мечтал тебе
показать. Как видишь, оно словно создано для того, чтобы здесь поверять друг
другу милые тайны. Но я не хотел бы пока надоедать тебе своими делами. Осмотрись
сначала хорошенько, а я достану свои бумаги. Ну, как тебе нравится здесь?
Друг:
- В самом деле, когда прямо с проезжей дороги мы вошли в решетчатую калитку, я
не увидел ничего, кроме прекрасного хлебного поля на холме. Но, поднявшись выше,
был поражен красотой покатого склона, который спускается по эту сторону в
прелестную долину. Какие гордые, роскошные хлеба в тени целого леса густых
фруктовых деревьев! Как приветливо эта тропинка приглашает спуститься к домику в
долине! Но прекраснее всего эта линия там, позади: цепь холмов, затопленных
морем красных и белых цветов на фруктовых деревьях. Все здесь в миниатюре, и так
уютно! Со всех сторон видна граница, мягкая, приятная для глаза. Вот только как
будто бы нет воды, которая так оживляет любую местность.
Адельберт:
- Ошибаешься. Смотри. Теперь, когда мы спустились, нам навстречу по лужайке
устремился прозрачный и быстрый ручей.
Друг:
- А родник, вероятно, там, в темном лоне ольхового кустарника?
Адельберт:
- Конечно. Видишь, какой холодный и чистый, он появляется там из травы,
вырывается на свет молодо и энергично и, поиграв с полевыми цветами, теряется в
большом круглом пруду, прозрачная вода которого отражает небо и высокую ольху на
берегу. А на той стороне наш ручей покидает пруд широким и возмужавшим, и вскоре
ему уже приходится приводить в движение мельницу. Слышишь стук вдалеке? Ну так
как? Где мы усядемся - здесь, у родника, или лучше у пруда?
Друг:
- Здесь есть местечко, откуда видно все, и к тому же через расщелину нам
открывается картина далеких голубых гор.
Адельберт:
- Верно. Вот здесь и сядем. Этого места я раньше не замечал. Перспектива делает
его еще красивее.
Друг:
- При виде такого ландшафта меня всегда охватывает какое-то особенное чувство. В
нем и тоска и удовлетворение. Я понимаю, почему не всем так нравится это место,
как тебе. Ты говорил об этом. Для многих, видимо, здесь слишком мало простора.
Адельберт:
- Да, возможно, А меня именно это и привлекает. Здесь возникает такое ощущение,
будто все это мое, я спокоен, доволен и больше ничего не требую, хотя вместе с
тем остается печаль и тоска, глубокая и неизъяснимая. Впрочем, эти два чувства,
в сущности, одно и то же.
Друг:
- Да, пожалуй, именно эта тоска и составляет особую прелесть всякого созерцания
прекрасной природы. И оно имеет самые разные формы. Здесь, например, ощущаешь
стремление к покою, к тихой, чистой радости духа, а где-нибудь в диких горах,
при виде бурного потока человек чувствует потребность в энергичном и сильном
действии. Предметы природы затрагивают в нашей душе родственные струны, а так
как мы всегда деятельны и покой нас не удовлетворяет, то впечатления природы
порождают какие-то внутренние колебания.
Адельберт:
- Удивительно только, что такие импульсы, исходящие от природы, при этом
содержат в себе самое полное удовлетворение. Во всяком случае, со мной не
бывало, чтобы такой импульс заставил меня что-то сделать, если во мне не было
уже того стремления, которое, как это, впро31
чем, всегда бывает, придает всякому движению души свое собственное направление.
Эта тоска возвращает меня к себе самому, как будто все прекрасное, что меня
окружает, я готов целиком вобрать в себя и это мне не удается, так как именно в
этот момент все растворяется и исчезает.
Друг:
- Ни слова больше, мой друг. Ведь если я сейчас напомню тебе о твоем обещании,
ты еще, чего доброго, скажешь, что уже выполнил его. Все то, о чем мы сейчас
говорили, наверное, и является предметом твоего сочинения о прекрасном?
Адельберт:
- Нет нужды напоминать мне, чтобы я не отвлекался. Мне самому очень важно
прочесть тебе свою работу. Ведь я и написал ее в общем-то для тебя. Нет большего
счастья, чем с живым и душевным доверием поделиться со своими друзьями всем тем,
что постепенно становится мне ясным относительно предметов дорогих нашему
сердцу! Самая прекрасная философия, самая реальная и непосредственная, возникает
в общении [1]. Она идет от сердца к сердцу. И если, как многие говорят,
философия должна стать живой жизнью, то философия в общении уже и есть жизнь.
Каждый, кто искренне и открыто участвует в подобной беседе, становится в
известном смысле ее предметом.
Друг:
- Да, но осуществить все это довольно трудно. Для древних это было много легче,
так как их мышление было глубже связано с жизнью. И жизнь каждого поэтому не
была изолирована от жизни всех. Наше мышление по своей природе обособлено от
жизни, поскольку оно систематичнее. Подобно тому как для нашего государства, без
сомнения, монархия является естественной формой, и в науке, видимо, так же: один
человек проповедует систему, а остальные молча слушают. И в этом нет ничего
плохого, это, безусловно, не нарочно придумано, а вытекает из самого существа
нашего образа жизни. Но я вовсе не хочу всем этим тебя отпугнуть. Ведь мы тем
более должны стремиться всеми способами сглаживать это естественное разделение
науки и жизни, чтобы теория не окаменела, не потеряла свою жизненность и силу.
Адельберт:
- Я знал, что ты непременно постараешься показать мне все трудности на моем
пути, кстати весьма ощутимо отразившиеся в том научном опыте, который я хочу
тебе представить. Однако многие причины побудили меня все же взяться за этот
труд. Впрочем, я всегда считал, что если ничем не рисковать во имя благородных
целей даже без всяких шансов на успех, то никогда ничего не добьешься. Самая
большая опасность при этом - впасть в подражание. Но я надеюсь избежать ее, так
как хочу в любом случае идти своим собственным путем.
Друг:
- Да, это самое главное. Своеобразная идея, полностью обоснованная, должна иметь
и свою особенную форму.
Адельберт:
- Мои главные побудительные причины в данном случае состояли в том, что, вопервых,
такая манера обсуждения не приведет к чрезмерной литературности и, вовторых,
- что, пожалуй, еще важнее - она соответствует самой природе предмета.
Что может лучше воплотить в целостном единстве и внутреннее зерно идеи и ее
внешнее оформление, чем такой разговор [2]. Ты скоро поймешь, что я имею в виду.
Друг:
- Да, лучше сразу начнем. Длинные прологи только ослабляют впечатление.
Адельберт:
- Я готов. Но не кажется ли тебе, что шум ручья будет заглушать мой голос?
Друг:
- Я бы сказал наоборот: как музыкальный аккомпанемент, он будет в нас
поддерживать впечатление от красоты окружающей природы. И тем самым
восприимчивость к прекрасному.
Адельберт:
- Итак, я начинаю.
ДИАЛОГ ПЕРВЫЙ
Как-то на днях под вечер я
покинул город, чтобы после жаркого летнего дня насладиться прохладой, и
направился к моей любимой долине, которая часто бывала целью моих задумчивых
одиноких прогулок. И вдруг с одного из ближних холмов, поросших цветущими
плодовыми деревьями, кто-то громко окликнул меня. Мне послышался голос Ансельма,
и действительно, обернувшись, я увидел его вблизи.
- Прости, - заговорил он, - что я нарушаю твой покой, который ты, как мне
кажется, ощущаешь даже в пути. Из целой хорошей компании я остался в обществе
двух юношей, которые мне ужасно наскучили, и теперь мечтаю с твоей помощью
прийти в себя после этого гвалта.
- Ты, как всегда, издеваешься над моим спокойствием, - ответил я. - Как видишь,
оно мне на пользу. А твой энтузиазм опять выбил тебя из колеи. Ну, что ж, может
быть, если мы вместе будем качаться и колебаться, то в конце концов придем в
равновесие. Но сначала скажи, откуда ты возвращаешься таким франтом? Уж не играл
ли ты в какой-нибудь пасторали Геллерта? [1]
- Ну-ну, ты полегче! - возразил Ансельм. - Я вовсе не утверждаю, что эти венки
на мне имеют классический вид, но зато в них есть фантазия. На свете много
всяческих фантазий и чудачеств, как говорит Платон, и только одна - поэтическая
[2]. Вот она-то и захватила нас сегодня, когда там, в саду, мы сидели за столом
с прехорошенькими светскими девушками. Каждый привел свою, как у Бенвенуто
Челлини [3]. И, находясь среди стольких красавиц, мы решили первым делом
устроить праздник красоты. Поэтому мы и принарядились несколько фантастично, но
зато выпили за здоровье всех великих поэтов и художников и каждому пропели
прекрасный дифирамб. Почти все уже вернулись в город. А эти двое остались со
мной. Они все спорят, а я должен изображать третейского судью. Избавь меня от
этой обузы.
- Кто же эти двое?
- Один из них - Эрвин. От его присутствия был хоть какой-то толк. Его красота
была очень уместна на нашем празднике. Но он слишком застенчив для крепкого
юноши, хотя вообще-то скромность привлекательна. Он всякий раз краснел,
обращаясь к одной из наших красавиц. А когда пришла его очередь произнести
застольную речь, он смешался и вовсе смолк. Молодость должна, по-моему, кипеть и
пениться, чтобы из пены получилось потом крепкое и жгучее вино.
- А знаешь ли ты, что этот юноша - один из самых прилежных и добросовестных?
- Возможно. Но не из самых гениальных. Между тем только божественная искра гения
может осветить нам путь, ведущий из знакомых обстоятельств уходящего времени в
неизвестность грядущего. Другой - Бернгард. Этот, пожалуй, еще скучнее. Он уже
заражен порочным стремлен нием все сводить к общим принципам. Однако мне _он
все-таки приятнее, так как всегда стремится постичь идею, получить полную
картину, охватить целое.
- Но это ужасно, прямо-таки мир наизнанку [4], - сказал я. - В конце концов нам,
взрослым, еще придется подстегивать молодежь, которую обычно, наоборот, нужно
держать в узде. Может быть, стоит уже теперь для начала пришпорить самих себя.
- Ты не так уж не прав, по крайней мере в первом. Молодежь действительно
становится слишком рассудочной, а нам ведь так нужны горячие головы. Смотри, эти
двое направились сюда. Сейчас начнут докладывать тебе о своем споре. Самое
удивительное, что Эрвин, скромный и целомудренный Эрвин, никак не может
выбраться из тенет самой примитивной чувственности. Впрочем, пускай говорят
сами.
Молодые люди приблизились к нам, и я невольно улыбнулся при виде их нарядов.
- Эти оба, - сказал я Ансельму, - выглядят как фигуры живой картины, одной из
тех, которые сейчас в моде [5]. Видимо, весь ваш праздник был похож на такую
живую картину.
- Смотри, - сказал он, не обращая на мои слова никакого внимания, - Эрвин
постепенно снимает с себя все эти побрякушки и разбрасывает их, как будто рад,
что может наконец избавиться от ноши. А Бернгард, наоборот, приветствует нас
движением руки, исполненным патетического величия. Идите сюда, - продолжал он,
обращаясь к юношам. - Я хочу переложить на Адельберта свои функции третейского
судьи.
Молодые люди поздоровались. И, выслушав мои ответные любезности, Бернгард
заговорил:
- Ну, наконец, кажется, прекратятся наши недоразумения. Наконец перед нами
зрелые, сведущие люди. Зная толк в предмете, вы сможете рассудить нас с нашими
сомнениями. Мы просим вас выяснить между собой все эти спорные вопросы. Мы же
будем внимательно слушать, чтобы все постичь и принять окончательно.
- Но в чем же состоит ваш спор? - спросил я. - Пока я ничего не понимаю.
- Все то же, - сказал Ансельм, - то, что мы сегодня прославляем: речь идет о
красоте. Да, собственно, мы и не спорим. Просто мне никак не удается втолковать
нашему Эрвину, что вещи, которые нас окружают, не являются прекрасными сами по
себе, а лишь выражают ту высшую красоту, которая существует вне реальной природы
и возвышается над ней.
- Прости, - прервал его Эрвин, - но мне все-таки кажется, что это настоящий
спор. Признаюсь, я не могу сказать определенно, в чем он состоит, но чувствую
инстинктивно, что речь здесь идет о самом главном.
- Об этом я и говорю, - заметил Ансельм. - Чувством ты, без сомнения, стремишься
к истине. И если тебе наконец удастся подняться над этим своим чувством, то,
может быть, ты ее действительно найдешь.
- Насколько я понял, ты утверждаешь, - заговорил снова Эрвин, - что красота не
есть свойство вещи, которое отражается в ее внешнем явлении. Это явление
предмета есть, по твоему мнению, образ какого-то идеала, то есть нечто
чужеродное самому предмету. Я вполне признаю, что подобное соотношение в
известном смысле действительно существует. Мне и самому все это часто
представляется именно так, когда я вижу, как несовершенные явления нашего мира
нам приходится сравнивать с образцами иного, высшего порядка, если мы хотим,
чтобы они что-то значили для нас, а не ускользали из рук, превращаясь в пустоту.
Но, с другой стороны, все во мне возмущается при мысли, что прекрасное следует
оценивать именно так.
- Но почему же, - спросил собеседник, - раз ты в принципе это признаешь?
- Я не могу объяснить тех противоречий, которые содержит для меня такой взгляд
на вещи. Идеал должен быть бесконечно выше действительности. Как же иначе? Ведь
именно эта мысль руководит нами, когда, наблюдая происходящее вокруг, мы
рассуждаем о том, как это могло бы, как должно было бы быть. Однако достигнуть
этого в нашем несовершенном мире представляется мне невозможным. Между тем то,
что я называю прекрасным, есть нечто реальное и осязаемое, нечто такое, что
непосредственно воздействует на мои чувства [6]. При виде прекрасного я не думаю
о бесконечности, которая возвышается над действительной жизнью, а ощущаю его как
нечто близкое и, если можно так выразиться, равное мне; я люблю его всей душой и
ничего не желаю другого, как полностью раствориться в нем. Признаюсь откровенно,
что я охладел бы к прекрасному, если бы должен был считать его лишь проявлением
какого-то высшего, чуждого великолепия.
- Каков же вывод из подобных речей, дорогой мой Эрвин? - заговорил я. -
Возникает подозрение, что в прекрасных вещах ты не ищешь ничего, кроме того, что
непосредственно доступно чувственному восприятию, которое во всех случаях
действует по одним и тем же законам. Значит, только этими законами определяется,
что прекрасно, а что нет. Если таково твое мнение, то в кругах людей
образованных не рассчитывай на признание; более того, с полным правом они сочтут
тебя еретиком.
После этой тирады наступила долгая пауза. Эрвин был смущен и смотрел на меня
неуверенно. Наконец он заговорил:
- Не знаю, я не могу сказать ничего другого. Когда я смотрю на реальные вещи,
которые кажутся мне прекрасными, у меня всегда такое ощущение, что любовь к ним
- самое высокое и благородное чувство, какое существует. Но как это происходит,
я и сам не могу понять.
- Умоляю тебя ради всего святого, - воскликнул Ансельм, не дав мне ответить, -
оставь этот тон, который напоминает мне то, что я ненавижу больше всего на
свете! Твое признание, что красота дорога тебе лишь как нечто чувственно
воспринятое, отталкивает самой своей непосредственностью. Ты, конечно, помнишь
Коцебу [7]. Помнишь его бессовестные речи под маской невинности и детской
открытости: "Что я могу поделать, если Венера Медицейская представляется мне
хорошенькой горничной, которую молодой хозяин застиг врасплох в ванне?" Конечно,
от такой пошлости ты далек, я понимаю. Я хочу лишь показать тебе, что может
получиться, если добровольно оказаться в плену подобных примитивных взглядов.
Итак, я предостерегаю тебя: оторвись наконец от обычных представлений мира
чувственных, осязаемых вещей и обрати свой внутренний взор к высоким сферам
божественных идей, отражениями которых тебе приходится довольствоваться здесь.
Стремись проникнуть в эту святая святых, откуда на нашу землю нисходит
божественное сияние, представляющее все земное совершенно в ином освещении, чем
оно открывается восприятию наших чувств. И тогда ты скоро отбросишь все то, чем
до сих пор играл, поймешь, что прекрасное не есть нечто обыденное и конечное,
оно являет собой отражение чистого и божественно ясного образа. И, ощутив это,
сумеешь подняться до такого высшего восприятия. Итак, долой всякое телесное и
духовное начало, которое имеет лишь видимость прекрасного, но не содержит
никаких идей! Ты должен принять только те стороны явления, в которых ощущаешь
божественное. Одним словом, отдайся на волю мистики, которая научит тебя в
иероглифах этого мира различать божественный, необходимый и простой смысл.
Пользуйся случаем, пока ты живешь на земле, лови моменты, когда особенно ярко
сияет божественный свет. После целой эпохи омертвения, когда чувственность и
сухой, примитивный рассудок стремились взять верх в сознании немцев, давай
восславим наконец новый рассвет, который обещает нам новый божественно
прекрасный день. Пока еще, как я вижу, ты бродишь в тумане. Отрекись же от
мрачной, холодной пустыни отжившего. С твоими замечательными способностями ты
перед лицом нового не должен быть отягощен пережитками и оказаться объектом
всеобщего презрения.
Речь Ансельма понравилась мне. Однако Эрвин выглядел таким подавленным, что мне
захотелось вселить в него немножко мужества, и я сказал, обращаясь к Ансельму:
- Твой призыв, мой друг, без всякого сомнения, исполнен высокого благородства и
достоин того, чтобы ему последовать. Но все же нельзя потребовать от Эрвина,
чтобы он пошел за тобой, не зная толком куда. Мне кажется, что он не только
бродит в тумане, как ты это называешь, но и вообще не видит твоего света. И в то
время как ты, стоя, быть может, на самой высокой и светлой вершине, призываешь
его к себе, он не только ощущает полную невозможность подняться следом за тобой,
но и вполне доволен своим пребыванием в долине. Так или примерно так обстоит
дело, не правда ли, Эрвин?
- Именно так, - ответил он. - И, поскольку этот путь совершенно незнаком нам, мы
оба - Бернгард и я - очень хотели бы, чтобы вы, как сведущие люди, прошли его
однажды перед нами.
- Это тебе не поможет, - возразил Ансельм, - потому что нам достаточно было бы
нескольких намеков, чтобы понять друг друга, так как мы исходим из общих
принципов. Лучше сделаем так, как я и предлагал: Адельберт возьмет на себя роль
третейского судьи, которую я ему уже предложил.
- Мы будем довольны и этим, - сказал Эрвин. - А может быть, даже осуществится
одно мое давнишнее желание. Одна мысль давно уж вертится у меня на языке, но я
все не решался ее высказать, так как знаю, что ты, Адельберт, не всегда согласен
говорить на такие серьезные темы.
- Это верно. Иногда я не могу преодолеть отвращения к подобным беседам. В таких
случаях я всегда вспоминаю Эзопа, который не пожелал ответить путешественнику на
вопрос, далеко ли до ночлега, пока не увидел, насколько быстро тот идет. Так и
тебе придется пойти на то, чтобы сначала я тебя расшевелил. Согласен?
- Другого средства, видимо, не существует, - последовал ответ.
- Тогда отправимся в путь. Итак, скажи совершенно откровенно: как ты понимаешь
красоту?
- Боюсь, что мое объяснение прозвучит очень нескладно. Однако в надежде на твою
снисходительность позволю себе дерзко утверждать, что красота, как мне кажется,
заключена в самом образе предмета.
- Ты хочешь сказать, что красота - это нечто от образа предмета, какая-то часть
этого образа или что сам образ в любом смысле есть красота? Впрочем, последнее
могло бы относиться только к определенного рода образам, поскольку не каждый
образ прекрасен.
- Я имею в виду последнее. Если предмет прекрасен, то красота целиком и
полностью заключена в его образе, а не привносится в него извне; образом
предмета и исчерпывается его красота.
- Значит, прежде всего необходимо выяснить, что же представляет собой самый этот
образ предмета. Не так ли? Ответь, пожалуйста, на этот вопрос.
- Образ предмета - это, как мне кажется, его внешний вид, то есть то, что мы
воспринимаем в нем нашими пятью чувствами, или то, что составляет явление
предмета.
- Значит, прекрасно только то, что имеет внешнее явление, которое может быть
воспринято чувственно? А чистая мысль не может быть прекрасной?
- Нет, конечно, может быть; иначе нам пришлось бы полностью отказаться от поэзии
и вообще от всякого искусства, которое лишено предметности. Однако этого не
требуется, так как образа предмета, существующего в фантазии, уже достаточно;
мысли ведь тоже содержат в себе нечто такое, что делает их явлениями.
- Слово "образ" ты понимаешь слишком в общем смысле, а между тем его следует
употреблять, безусловно, только в отношении реальных, предметных понятий [8].
- Да, это верно.
- Будем говорить для начала только о таких образах, а потом посмотрим, как
применить к остальному то, что мы откроем в них.
- Очень хорошо, так как, видимо, на реальных предметах все это легко проследить.
- А почему?
- Да потому, что моменты нравственности, разума и некоторые другие, которые не
дают возможности постигнуть прекрасное в чистом виде, когда речь идет о явлениях
духовного порядка, здесь не имеют такого большого значения.
- Такое противопоставление, по-моему, не лишено смысла. Значит, ты считаешь
прекрасным только то, что может быть воспринято непосредственно, а такое
восприятие в отношении предметов вещественных может быть только чувственным.
- Именно об этом я и говорю.
- Значит, прекрасное не включает в себя тех сторон образа, которые отражают
внутренние свойства тела. Человека, внешний облик которого обнаруживает здоровье
и силу, ты, наверное, не назвал бы красивым именно за эти качества?
- Конечно, нет. Самым существенным кажется мне здесь то, что красота заключена в
самом образе как таковом. А все прочие качества лишь демонстрируются им.
- Недостаточным окажется, видимо, также и то качество, в отношении которого мы
можем утверждать: в этом образе, в этом теле природа в осуществлении своих
законов достигла высшего совершенства, возможного по отношению к данному виду.
Потому что тогда, наверное, мы постарались бы оценить сами эти законы на основе
анализа образа. И образ (так же как и раньше) вновь стал бы рассматриваться с
точки зрения посторонней по отношению к нему.
- Совершенно так же думаю и я.
- Итак, стремясь оценить образ с точки зрения прекрасного, мы ни в коем случае
не должны применять к нему критерий совершенства осуществления законов при
...Закладка в соц.сетях
