Жанр: Философия
Эрвин. четыре диалога о прекрасном и об искусстве
...устой формой этих предметов, - что это понятие воспринимается как сущность
того, что составляет для меня их истинную, самую совершенную жизнь. Во-вторых,
выходит, что прекрасные вещи и их отдельные части существуют как будто бы не
сами по себе, а для некой особой цели, которую ставит перед ними понятие.
- В этих наблюдениях есть какой-то смысл. Но задача заключается в том, чтобы
понять, имеют ли они отношение к самому существу этого понимания прекрасного. И
прежде всего мы должны, конечно, исследовать, какое разумное содержание может
вообще заключаться в таком понимании. Прежде всего, как ты сам сейчас отметил,
только целесообразность не может являться красотой.
65
- Конечно.
- Но ведь соотношение понятий и вещей можно себе представить и другим способом.
Разве все предметы, которые мы воспринимаем вокруг себя в природе, не содержат
понятий в их особенной форме?
- Во всяком случае, мы выводим из них наши понятия.
- Ну, а как ты думаешь, могли бы мы вывести понятия из предметов, если бы они
уже не содержались в них?
- Да, наверное, они заключены в предметах, но скрыты, ибо совершенно погребены
под множеством различных воздействий, которые предмет оказывает на наши чувства.
- Здесь очевидное противоречие. Ведь если бы множественное в предмете и его
понятие не были совершенно однородными, то и в самом предмете следовало бы
предполагать наличие разнородных, разноплановых и даже противоречивых начал.
- Да, вероятно, так.
- А возможно ли это? Если, например, мы возьмем отдельное дерево, то в своей
множественности оно должно было бы, следовательно, иметь в себе нечто такое, что
не входит в понятие дерева и противоречит ему.
- Да, то, благодаря чему оно становится именно этим, определенным деревом.
- Но оно ведь остается полноценным деревом, и все единичное в нем должно
соответствовать понятию дерева; в противном случае то, что является деревом, и
то, что не является им, оказались бы объединены одним понятием, а это
невозможно.
- Конечно, нет.
- То же самое происходит с каждым отдельным предметом, который имеет свое
собственное понятие.
- То есть как это? Ведь в качестве единичного предмет относится не к понятию, а
только к отдельному представлению или созерцанию, как утверждает логика.
- А может быть, логика ошибается, утверждая так. Разве предмет не составляет
единства, в котором он только и является тем, что он есть, и в котором должны
совпадать все его свойства и состояния, возникающие во времени и в пространстве?
Если, разумеется, он не должен являться чем-то иным, нежели то, что он есть, а
это было бы бессмыслицей.
- Да, я должен согласиться и с этим.
- Это простейшее в каждом предмете и есть, вероятно, его понятие? И тут дело,
видимо, обстоит точно так же, как со всеобщим.
- Да, кажется, именно так.
- Значит, та сторона предмета, которая воспринимается во множестве явлений, -
это только одна часть той общности, другую половину которой составляет понятие.
Таким образом, множественность есть лишь развернутое, разъятое понятие, а
единство - лишь объединенная и обобщенная множественность.
- Ну, это, во всяком случае, полностью совпадает с тем, о чем говорилось раньше.
- А если существует явление, в котором открывается это единство понятия и
множественности, не есть ли это прекрасное явление? И нельзя ли утверждать в
таком случае, что здесь не идет речи ни о пустой форме понятия, ни о
целесообразности отдельных частей?
- В этом ты прав. Если только такое явление существует. Там, где понятие
воспринимается только как пустая форма, о прекрасном вообще не может быть речи;
точно так же и тогда, когда воспринимается только множественность или, во всяком
случае, впечатление множественности преобладает. Не так ли?
- Видимо, так.
- Ты следуешь за мной все еще очень неохотно и соглашаешься лишь с оговорками, и
все потому, что старое предубеждение против понятия все еще крепко в тебе сидит.
Может быть, тебе все станет ясно, если, исходя из этих предпосылок, мы будем
рассматривать прекрасное как такое явление, в котором полностью сливаются
единство и множественность. Но это же самое мы уже прежде заметили в прекрасном
теле, хотя и обсуждали его исключительно с точки зрения влечения. Потому что все
эти мягкие переходы одной формы в другую, определенность направления при
постоянной смене линий, органические сочетания прямого и округлого, двух
понятий, которые, казалось бы, по существу своему противоречат друг другу, - все
это есть не что иное, как такая организация тела, при которой единство в
соединении с общим одновременно полностью выражает своеобразное и особенное
каждой из его частей. Целое осуществляется в совершенной взаимосвязи единичного,
и, таким образом, оно не просто посто67
янно сопровождает эту взаимосвязь, но его сущность переходит также в каждую
отдельную часть и существует в ней, поскольку без нее эта сущность не мыслится;
наоборот, единичное не только существует благодаря этой взаимосвязи с целым, но
и мыслится лишь через целое и в нем самом. Начиная от всевидящего глаза и вплоть
до пятки - все движется в вечном изменчивом танце: каждый член живет своей
совершенно своеобразной жизнью, но именно поэтому и только жизнью целого. В тех
частях тела, где преобладает понятие, прямое существует более обособленно от
округлого, как, например, в округлой форме лица, где нос переходит в почти
прямую линию лба; в других членах одно переходит в другое совершенно незаметно,
как, скажем, в легком изгибе бедра; наконец, во внешних частях вновь заметно
более четкое обособление. Если, таким образом, отдельная фигура представляет
собой нечто совершенно законченное, то она закончена также и сама в себе. И чем
более определенно мы можем утверждать, что она заключает в себе все необходимые
условия и все свои связи, тем очевиднее она сама по себе превращается в общее
понятие человека, по мере того как в ней не остается ничего, что существует как
особенное, не являясь в то же время и общим понятием. Итак, чем больше явление
представляет свое собственное понятие, тем больше оно представляет в то же время
и общее понятие. В конце концов оно становится самым общим понятием, которое
лишь проявляется в единичном существе. Вот это, видимо, и есть то, что мы
называем прекрасным.
- Действительно, - произнес он, - кажется, в моей голове что-то начинает
проясняться. Теперь дело представляется мне так, что простое явление лишь тогда
может возвыситься до всеобщего и совершенного, которое мы заметили в прекрасном,
когда в нем мы можем постигнуть само понятие. И я, конечно, пойму все до конца,
если ты ответишь мне еще на два вопроса.
- Задай эти вопросы.
- Вот первый. Каким образом понятие переходит в явление? Ведь явление связано
только с поверхностью, с внешностью предмета. А понятие определяет его сущность
и, значит, гораздо глубже связано с его внутренним содержанием.
- Это объяснить нетрудно. Как только мы применяем понятие при рассмотрении
внутреннего содержания предмета, становится очевидно, что все в нем определяется
взаимоотношением целей и средств, которые, как ты сам говорил, противопоказаны
прекрасному. Правда, этот порядок создан более высоким искусством, нежели то,
посредством которого мы по собственной воле объединяем цели и средства в одно,
однако, без сомнения, и то и другое все же находятся в постоянном взаимодействии
и постоянно переходят друг в друга. Иначе говоря, это образ, где внутреннее
развитие достигло своей цели и представляется завершенным. Здесь цель и
средства, понятие и явление могут полностью слиться в одно. Уродливым мы можем,
следовательно, считать такой образ, в котором цель и средства совершенно не
соответствуют друг другу; менее красивым - тот, где их переход друг в друга еще
ощущается, и, наконец, прекраснейший образ - это такой, в котором осуществилось
полное взаимопроникновение этих двух принципов. И это, между нами говоря,
объясняет, почему во все времена мужское тело считалось прекраснее женского.
Понятно ли это? Доволен ли ты моим объяснением?
- Вполне. Тут вновь возникает и то, что мы уже раньше говорили о несовершенстве
прекрасного.
- Изложи теперь свой второй вопрос.
- Ответ на него поможет мне окончательно разобраться в моих прежних взглядах.
Если понятие полностью заключено в явлении, то должно ли тогда все в целом
восприниматься путем чувственного созерцания, как я и думал прежде?
- Тут я не могу тебе помочь. Напротив, именно в этом пункте наша теперешняя
позиция полностью отличается от прежней. Множественное и особенное мы
действительно воспринимаем чувствами, но задача связать это с общим - целиком
дело разума. И разум здесь играет не менее важную роль, чем чувственное
восприятие.
- Значит, здесь действует какое-то соединение того и другого?
- Разум, по-видимому, целиком переходит в восприятие. Насколько совершенно
прекрасное, ты можешь судить, если, посмотрев на дело с этой точки зрения,
сравнишь, как проявляются здесь прекрасное и возвышенное. Возвышенное дошло до
нас в простом, через мысль и понятие затронуло нашу душу; прекрасное же,
наоборот, мы находим там, где понятие полностью растворилось в особенном
и множественном. Какое же соотношение существует между тем и другим?
- Насколько я теперь понимаю, - заговорил он, - одно неотделимо от другого. И
если раньше возвышенное мы рассматривали как некое несовершенное прекрасное, то
теперь я прихожу к выводу, что оно присутствует в прекрасном и нет такой
совершенной красоты, которая не была бы в то же время и возвышенной.
- Ты получишь подтверждение этому, если проанали-зируешь непосредственный опыт.
А знаешь ли ты, почему это так происходит?
- Да, это как будто бы совершенно ясно. Дело в том, что если бы простое можно
было хоть в какой-то мере обособить и вычленить, то понятие оказалось бы именно
тем, чем оно является обычно, когда мы воспринимаем его само по себе,
обособленно, как чистую форму мышления. И, наоборот, оно, видимо, совсем
перестало бы существовать, если бы множественное преобладало.
- Да, это было бы так.
- Превосходно. А если бы оба принципа полностью слились воедино, то, значит,
возникло бы нечто третье, совершенно своеобразное.
- Без сомнения.
- И если понятие рассмотреть исключительно само по себе, то оно есть простое
пустое единство, которое привносится извне и применяется к множественному и
многообразному. Это единство мы и можем, видимо, назвать мерой множества. Не так
ли?
- Да, видимо, можно.
- А если понятие полностью сольется с многообразным, то не превратится ли мера в
то, что измеряется, и не окажется ли, что это одно и то же?
- Да, это, кажется, самая полная характеристика.
- Значит, наилучшим образом мы можем объяснить прекрасное так: это нечто
измеримое, которое в то же время содержит в себе и собственную меру, или это
некая мера, которая в то же время представляет собой и то, что подлежит
измерению.
- Да, это, должно быть, исчерпывающее объяснение. О важности этого ты можешь
судить по тому, что величайшие знатоки приложили много усилий к тому, чтобы
определить меру для разных видов прекрасного и таким образом выяснить основные
проблемы, с этим связанные. Так, Никола Пуссен и Одран установили, в каком
отношении длина лица должна находиться к размеру человеческого тела [19]; при
этом свои определения они строили на основании не общепринятых представлений или
взглядов, касающихся природы тела, а изучения прекраснейших статуй,
сохранившихся от античности. Именно эти пропорции они принимали как образец для
искусства, исходя из них, обосновывали исключения. Другой вопрос, правы ли были
они, отделяя меру или понятие от явления.
- Конечно, не правы, если только они не стремились таким способом достигнуть
понимания прекрасного.
- Да, разумеется, они стремились к этому. Но тот, кто сначала старается
установить отношение меры, чтобы затем на этом основании построить прекрасное
произведение, - тот бьет мимо цели.
- Безусловно. Вместо живого образа получится лишь формальный пример применения
правил.
- А нельзя ли представить себе дело так, что красота достигает совершенства в
таком явлении, которое само по себе есть мера?
- Но где же найти такое явление?
- Ну, например, такое явление, в котором воплощается нечто самое простое,
поддающееся измерению, скажем время.
- Без сомнения.
- А время полнее всего можно выразить в звуках. Звуки же сами по себе только
через время и могут быть соотнесены с какой-то другой областью восприятия.
- Значит, музыка есть тот самый случай, когда измеряемое и мера полностью
совпадают? Все наше рассуждение приводит к этому. Но здесь мне пришла в голову
одна в высшей степени странная мысль.
- Какая же?
- Дело в том, что, как обычно утверждают - да это нам подсказывает и наш
собственный опыт, - музыка не создает даже представлений, не говоря уж о
понятиях. Она вызывает лишь ощущения, которые, безусловно, целиком относятся к
области восприятия. А теперь получается, что они должны постигаться разумом.
- Разве ты не видишь, что это общепринятое убеждение, о котором ты заговорил
очень вовремя, как раз и дает нам возможность всесторонне обосновать нашу точку
зрения?
- Я не совсем понимаю как.
- Ощущения, мой друг, - это самое многообразное в нас, такая область, где наше
простое познание ни в коей мере не играет господствующей роли, нечто такое, что
постоянно тянет нас в разные стороны. Однако эта буря и смятение чувств, где все
простое и ясное погружается в смутные волны, - разве такие чувства изображает
или порождает в нас музыка? Наоборот, в музыке чувства получают меру и
упорядоченность, преобразуются, приобретают иной строй. И что, как не разум,
объединяющий противоположные начала, может действовать здесь с большим
совершенством? Безграничное многообразие и множество разум не только объединяет
в чистое единство, но и преобразует это единство целиком и полностью, так что
оно становится ясным, доступным для меры и упорядоченности. Самая совершенная
музыка - это, следовательно, та, в которой величайший разнобой и смешение
отдельных звуков выливаются в простую, чистую гармонию, так что смятение
становится порядком, как говорит Шекспир. Как видишь, особенное и единичное
становятся чистой общностью и свободно парят в прозрачном эфире понятия,
освободившись от материи и от всех бесчисленных случайностей. И при этом они не
становятся чем-то новым или чужим, а сохраняют все те свойства, которые имели
прежде. И душа, вбирая в себя этот красочный, но вместе с тем простой и ясный
мир, и сама становится ясной, живет в гармонии и мире с самой собой. А если бы в
ней действовало только понятие или преобладало понятие, то душа с его помощью
вступила бы в борьбу с напором множественности и тех чувств, которые ее
порождают. Душа стремилась бы найти для них меру. Она вступила бы в конфликт с
самой собой и запуталась бы в нескончаемых спорах. Однако понятие или четкая
стройность разума как бы стесняются того смутного потока противоречивых
ощущений, которые бросают из стороны в сторону нашу душу. А музыка не только
примиряет с этим разум, но и сам он оказывается втянутым в этот бурный
водоворот. И разум вынужден признать, что это состояние ему не чуждо и даже
может стать органическим элементом его собственного существования. Музыка
целиком возвращает разуму его ясность, поскольку в сферу эмоций она вносит
порядок и меру. Только таким способом разум достигает совершенства и полного
блаженства. Потому что его це72
лостность полностью сливается с чувственностью, которая больше уже не может
принести ему вреда - затуманить и запутать его, - так как она вошла в его
систему и растворилась в нем. Поэтому музыка есть такое явление прекрасного,
которое проникает во всю нашу жизнь больше, чем что-либо другое, порождая в нас
одновременно бурные страсти и глубокие размышления, спокойствие и беспокойство,
бешеные порывы и рассудительность, которые сливаются в единое целое. И даже
больше: музыка может перевернуть все наше существо, обновить его, и то, что есть
в ней смутного и беспокойного, предстает как многократно преломившийся луч того
же простого света. А тот, кто без оглядки бросается в множественное, существуя в
сплошных ощущениях, тот уже не в состоянии ни достойно наслаждаться ими, ни их
достойно выражать, так как ощущения целиком служат здесь чувственности. Как
правы были поэтому древние, считавшие музыку важной стороной жизни государства!
О музыке издавались законы, так как древние прекрасно понимали, что она может
быть самым спасительным и самым опасным средством воздействия на человеческие
души.
- Теперь я совершенно убежден, - сказал на это Эр-вин. - Ведь если подумать
хорошенько, то твои утверждения подкреплены как раз теми доказательствами,
которые, в сущности, должен был бы привести я сам, чтобы обосновать свой взгляд
на чувственное восприятие, - ты брал их из области ощущений.
- Но Ансельм и Бернгард как будто еще не согласны с нами, - заметил я. -
Думается, на сей раз нам следует предварить их возражения, так как они,
безусловно, потребуют, чтобы мы пошли по пути, на который нам все равно придется
вступить рано или поздно. Так что лучше уж сделать то, что все равно должно быть
сделано, не дожидаясь, пока нас попросят об этом, как советует мудрый Флеминг
[20].
- Видимо, ты намерен проанализировать наше теперешнее представление о
прекрасном, как ты это делал во всех предыдущих случаях, то есть с той точки
зрения, как прекрасное связано с полезным и с действительным в соответствии с
нашими законами познания. Но я опасаюсь, как и прежде, что если разъять на части
то единство, которое представляет собой прекрасное, то оно в конце концов вообще
перестанет существовать.
- Если у тебя есть такие опасения, то нам вдвойне необходимо застраховать себя с
этой стороны и посмотреть, может ли вообще быть достигнута столь тесная связь
единичного и множественного.
- Я думаю, что она существует уже сама по себе.
- Как это понять?
- Разве ты сам не утверждал, что понятия возникают не только тогда, когда мы
выводим их из предметов, что они заключены в предметах, что каждый предмет
вообще представляет собой не что иное, как понятие, и поэтому каждый имеет
особое, свое собственное понятие?
- Это я говорил и повторяю до сих пор. Но это правильно лишь в том случае, если
мы мыслим предметы, уже объединив их с помощью разума с их понятиями, так как
тем самым множественное, которое содержит в себе каждый предмет, мы уже включили
в единство.
- Безусловно, только так. Но мы, по-моему, все время так делаем.
- И это верно, но здесь необходимо различать два момента. Ведь если созерцание
способно схватывать только отдельные моменты, которые бесконечно сменяют друг
друга, то оно хотя и воспринимает множественное, однако не в такой степени, в
какой это множественное согласуется с понятием, поскольку поток изменчивых
явлений постоянно разрушает единство, в то время как понятие, напротив,
скрепляет его.
- По-видимому, ты хочешь выделить множественное, рассмотреть его само по себе, в
зависимости от того, будет ли оно обобщено понятием или воспринято созерцанием?
- Да, именно так. Если бы я мог себе представить, - заметил я, - каким образом
мы сможем потом связать это с общепринятым взглядом на множественное. Ведь если
так, то должны существовать две совершенно разные области множественного: одна,
где оно соответствует понятию, и другая, где оно бесконечно меняется.
- Да, наверное, так и есть. Каков бы ни был общепринятый взгляд, одна из этих
областей должна быть, видимо, целиком подчинена разуму, а другая зависит от
чувственного восприятия, не правда ли?
- Без сомнения.
- Но эти две возможности не только противоречат друг другу, но и взаимно
исключают друг друга, так как разум не может воспринимать, а восприятие не имеет
отношения к понятиям. И, прежде чем пойти дальше, мы должны решить вопрос, к
какой из этих двух областей мы можем отнести способность познания прекрасного.
То, что в самом существе прекрасного лежит гармония с самим собой, подобно тому
как понятие полностью согласуется в разуме с многообразием явлений, - это нами
уже установлено.
- Да, конечно. Но ведь прекрасное должно воплощаться в явлениях, чтобы быть
воспринятым. Без этого я не могу его представить. Поэтому мне кажется, что его
место все-таки в области восприятия.
- На это мне нечего возразить. То, что прекрасными мы называем предметы мира,
которые могут быть восприняты чувствами, не подлежит никакому сомнению. Но
вместе с этим выводом в нашем рассуждении не только возникает вновь полная
дисгармония, но даже те вещи, которые, казалось, были в полном согласии с самими
собой, являются теперь нецелостными, внутренне несогласованными, постольку,
поскольку они воспринимаются с помощью понятия или созерцания. И в конце концов
прекрасному придется разделить судьбу всех прочих вещей на земле, так как оно
уже ничем не будет от них отличаться.
- А разве я не говорил, что прекрасное как таковое должно перестать существовать
и встать в один ряд со всеми другими вещами на свете?
- Ну погоди, давай предпримем еще одну попытку, прежде чем окончательно
отказаться от этого пути, - возразил ему я. - Попробуем разобраться и посмотрим,
не поможет ли нам выйти из тупика тот, кто вверг нас во всю эту путаницу. Эту
самую согласованность единичного в понятии Баумгартен называет совершенством
предмета, и здесь он, видимо, вполне прав, потому что в данном случае предмет
действительно полностью согласуется сам с собой, то есть сам по себе он
совершенен. Однако Баумгартен так же хорошо, как и мы, понимает, что прекрасный
предмет должен воплотиться в явлениях и должен стать объектом восприятия.
- Как же он это объясняет?
- Восприятие, говорит он, несовершенно и запутанно именно потому, что оно
постоянно меняется и никогда не достигает той законченности, которую имеет
понятие.
Наоборот, познание разумом может полностью проникнуть в понятие, поэтому оно
ясно и совершенно. Таким образом, если совершенный предмет воплощается в неясном
чувственном явлении и его надлежит познать восприятием, то такой предмет мы
называем прекрасным.
- Такое понимание совершенно меня не удовлетворяет.
- Почему?
- Потому что прекрасное тем самым оказывается униженным, так как оно становится
лишь несовершенным явлением совершенной сущности.
- Ну, с этим мы должны были бы примириться, если бы это было так. Однако ты
убедишься, что существуют и такие аргументы, которые опровергают это мнение.
- Буду очень рад их узнать.
- Ну так слушай. Совершенство предмета может быть познано - это признает и
Баумгартен - исключительно с помощью разума и понятий. А каким же образом оно
является в чувственном восприятии? Некоторую неудовлетворенность испытывал и
Баумгартен, поэтому он различал совершенство разума и чувственное совершенство,
которое возникает только в явлении воспринимаемых предметов.
- Значит, он, как и мы, тоже допускал мысль о двух областях многообразного, -
заметил Эрвин, - но и в области, доступной только восприятию, видел возможность
совершенства?
- Да, он так считал, - сказал я, - и при этом совершенно не замечал, что сам
себе противоречит - а это было обнаружено задолго до нас. Ведь если существует
совершенство единичного, которое наполняет понятие, то это совершенство, по его
утверждению, может быть воспринято только разумом, в то время как понятие,
которое не воспринимается чувственно, не может явиться чувствам как нечто
совершенное: для чувств оно всегда выступает в единичном и остается запутанным.
Таким образом, прекрасное неизбежно подпадает под общие законы, которые
распространяются на все вещи, и вообще перестает быть прекрасным.
- Значит, прекрасное, - воскликнул он, - опять на глазах рассеивается как дым,
говоря словами древних!
- Да, не иначе, и я не знаю средства сохранить его в том, что мы обнаружили до
сих пор.
- Должен сказать откровенно, я очень рад, что с этим учением Баумгартена мы
ничего не добились. Это дополнительно укрепляет меня в одном моем мнении, о
котором я уже говорил.
- Что ты имеешь в виду?
- Теперь я ясно вижу, что обе эти самостоятельные и разные области - область
понятий и область чувственных восприятий - могут быть связаны только
целесообразностью и что прекрасному здесь нет места, как я говорил.
- Это ты заметил очень верно. И ты можешь еще добавить, что чувственное
совершенство Баумгартена, если его понять до конца, неизбежно должно привести
нас к приятному.
- Да, это я как будто бы уже понял.
- Но теперь прошу тебя и всех вас - прекратим наконец разрушать и давайте
действительно строить. Потому что меня охватывает страх, когда я представляю
себе, как прекрасное, которое атакуют со всех сторон, в конце концов
растворится, как привидение, спасающееся от погони. Наступит день, когда мы
можем оказаться в мире, где вовсе не будет истинной красоты, и только манящие и
дразнящие призраки прекрасного останутся нам в удел.
- Это было бы поистине ужасно, - ответил я, - если бы из окружающего нас мира
полностью исчезло то, что не просто радует нас, но представляется нам самым
чистым и самым прекрасным проявлением жизни. И если бы вместо него всю жизнь нас
преследовали лишь пустые видения, обманчивые миражи, принимающие облик
прекрасного, то это было бы поистине горькой иронией судьбы и причинило бы нашей
душе танталовы муки. Поэтому нам ничего не остается, как искать убежища и помощи
у наших друзей. И мы не будем этого стыдиться, так как у друзей все должно быть
общим - и заботы и радости. Итак, на помощь, Ансельм и Бернгард! Может быть, вы
поможете нам вновь обрести то, что утрачено нами в результате исследования, повидимому
слишком одностороннего.
- Первоначально спор вели эти двое юношей, - ответил Ансельм. - И поэтому я не
хочу, мой милый Бернгард, отнимать у тебя твои права. Ведь если бы я сразу
...Закладка в соц.сетях
