Жанр: Философия
Эрвин. четыре диалога о прекрасном и об искусстве
...нуть еще глубже?
- Да, это необходимо, если ты тоже согласен.
- Ясно, что это должно быть явление. То же, что не обладает способностью
являться, как, например, чистое понятие, вообще не может быть прекрасным. Не
правда ли?
- Совершенно верно, - ответил он. - Говорят даже - мне часто приходилось это
слышать, - что само слово Schon (прекрасное) происходит от scheinen (казаться,
являться).
- Очень может быть. Однако это явление мы не должны рассматривать только как
явление многообразного, обыденного. Оно, как мне кажется, есть нечто более
высокое, чем даже соотношение явления и понятия.
137
- Конечно, более высокое, поскольку понятие содержится в нем целиком.
- Значит, мы не будем больше удивляться тому, что в прекрасном должно являться
то высокое и великолепное, что мы обычно считаем самым внешним свойством вещей.
- Вот теперь я совершенно убежден. Ведь если бы не существовало этого так
называемого внешнего, в котором проявляется сущность, то она оставалась бы в
противоречии ко всему внешнему и вообще не могла бы перейти в явление.
- Хорошо. Значит, понятие и явление здесь совершенно совпадают.
- Да, именно так.
- Между тем это целое мы можем рассматривать с двух разных сторон: либо мы
исходим из понятия и с ним соотносим явление, либо исходим из явления и полагаем
все понятие заключенным в нем. Так ли это?
- Как будто бы так. Я не представляю себе только, каким образом мы могли бы
познать такое понятие, раз мы не можем в данном случае вычленить его как
единство из многообразного.
- Не думай пока об этом. Чтобы ответить на этот вопрос, требуется больше
отступлений, чем мы сейчас можем себе позволить. Посмотрим лучше, сможем ли мы
обнаружить прекрасное в первой из наших предпосылок или нам следует найти для
нее иное обозначение.
- Прекрасное, я думаю, заключается не в понятии, а в явлении. Понятие, к
которому целиком может быть отнесено явление, кажется мне более всего похожим на
то, что Баумгартен называет совершенством.
- Хорошо. Значит, совершенство предмета отличается от красоты. Но, поскольку,
как мы уже установили, такое понятие, которое целиком может быть наполнено
явлением, всегда в то же время должно быть и божественным понятием, постольку
свойство предметов, благодаря которому они оказываются сами по себе соизмеримыми
с божественным понятием, мы можем назвать также их истинностью. Потому что, лишь
будучи истинными для бога, они могут быть совершенными.
- Но чем же тогда, - спросил он, - истина отличается от красоты? Ведь красота в
том и состоит, что явление целиком наполняет понятие.
- Вспомни, - попросил я его, - ведь в прекрасном понятие и явление настолько
проникают друг друга, что понятие само превращается в явление или в то, что мы
называем материалом явления. Значит, прекрасное мы познаем тогда, когда все в
целом воспринимаем как явление. Однако, для того чтобы познать истину, мы должны
единичный предмет соотнести с его понятием или познать в нем понятие само по
себе, как божественное понятие, независимо от того, как оно нам является.
- Значит, дело только в том, - заметил он, - что для истины понятие должно
отделяться и отличаться от особенного предмета?
- На данном этапе, - ответил я, - мы должны этим удовлетвориться. В чем
проявляется дальше это различие, каким образом познается истина, красота, или,
может быть, то и другое вместе, или через них остальные идеи, чем эти способы
познания отличаются друг от друга - всеми этими исследованиями, разнообразными и
обширными, мы сегодня не сможем заняться. Только на одном мы настаиваем со всей
определенностью: то полное взаимопроникновение понятия и явления, которое само
становится явлением, вследствие чего нам приходится вовсе отказаться от
сравнения понятия с единичным предметом, - это и есть прекрасное. И это
прекрасное не может существовать, если единство божественной сущности не
открывается в нем как явление.
- Я об этом не забываю и совершенно убежден в этом.
- А если мы, - продолжал я, - полагаем полное взаимопроникновение понятия и
особенного и в этом единстве уже не можем различить составных элементов, то не
будет ли односторонним видеть в этой общности только явление и, следовательно,
только прекрасное?
- У меня такое впечатление, - заметил он, - что эта общность с одинаковым
основанием может считаться как явлением, так и сущностью, или божественным.
- Безусловно, - ответил я, - это так. Отдельные предметы сами по себе целиком
содержатся в божественной сущности и всем своим существованием приобщены к ее
совершенству. Можешь ли ты представить себе иначе божественный мир, о котором мы
сейчас говорим?
- Нет, только так!
- Но это, видимо, надо отличать от красоты, где божественное понятие стало
полностью явлением. Это нечто прямо противоположное. Отдельные предметы являются
здесь только в боге. Можно еще много размышлять о том, насколько тем самым
преодолеваются неполноценность и несовершенство вещей и насколько их понятия в
божественном должны соответствовать самим себе. Но вот что скажи мне теперь: не
можем ли мы то состояние, пребывая в котором вещи мира приобщаются к
божественной сущности, назвать состоянием блаженства?
- Без сомнения, можем. И это позволит нам отличить блаженство от прекрасного.
- Да, сейчас мы ограничимся только этим отличием. Для наших усилий этого
достаточно, а что оно означает, что в нем еще содержится - это пока остается нам
неизвестным. Если единичные, реальные предметы с самого начала были заключены в
божественной сущности и в то же время существовали сами по себе и от этой
божественной сущности их следовало отличать, то не означает ли это, что они
вышли из творца благодаря его творящей силе?
- Конечно, - заметил он, - эта мысль, как мне кажется, соответствует истине.
- Ты угадал. Но если бог создавал предметы такими, чтобы они несли в себе свое
понятие, то это означает, что он создавал их, наверное, целиком своей волей и
своим божественным разумением. А то, что создано волей и разумом творца, мы
должны, вероятно, считать добром?
- Только для этого, - отвечал он, - нужно сохранить это слово "добро"! И тогда
перед нами откроется божественный мир, в котором все предметы с разных точек
зрения и в то же время только с этой одной представляют добро и блаженство,
истину и красоту.
- Именно это единство, дорогой мой Эрвин, единство сущности и бытия, полное
осуществление этого единства мы и называем идеей. Не так ли?
- Да.
- Следовательно, существуют лишь четыре идеи, вернее говоря, одна и та же идея,
потому что они различаются лишь постольку, поскольку мы смотрим на них с
различных точек зрения.
- Именно так.
- Не означает ли это, что в каждой из этих идей содержатся три остальные и,
таким образом, красота есть в то же время истина, блаженство и добро?
- Это не может быть иначе, ибо в каждой идее осуществляется единство сущности и
бытия. Поэтому, вероятно, говоря о прекрасном, мы стремились отдать предпочтение
то одной, то другой из них.
- Да, ты, видимо, прав. Поскольку в прекрасном сама идея заключена в явлении, то
легко может показаться, будто в нем все дело, и каждый раз мы пытаемся открыть в
явлении какую-то иную идею.
- Верно, - сказал он в ответ, - и я наконец понимаю то, что было до сих пор
скрыто от меня: почему мы все время не решались объяснить прекрасное на основе
прекрасного. Вместо этого один искал аналогий в совершенстве, другой обращался к
нравственности или к какой-то иной идее.
- Попробуй теперь, - продолжал я, - еще раз посмотреть на все в целом. Как же
все-таки идея прекрасного должна относиться ко всем другим идеям?
- Не совсем понимаю.
- С какой из них она согласуется в наибольшей степени, от какой больше всего
отличается? Видимо, совершенному, или истинному, она чужда более всего?
- Да, примерно так, - сказал он. - Потому что здесь явление целиком растворяется
в особенном понятии предмета и только через это понятие может соответствовать
тому божественному понятию, к которому оно относится, тогда как в прекрасном,
напротив, божественное понятие целиком содержится в явлении и из него переходит
в особенное.
- Правы ли те, - спросил я, - кто считает прекрасное чем-то выдуманным,
сочиненным, неправдивым?
- Нет, этого, конечно, нельзя сказать. То, что составляет истину, составляет и
красоту. И здесь и там понятие объединяется с явлением через божественное
понятие.
- Если так, то мы можем сформулировать это следующим образом, хотя и несколько
броско: истина и красота - это одно и то же, но предмет не становится истинным
оттого, что он прекрасен, и наоборот.
- Да, я бы тоже так сказал.
- А как обстоит дело с блаженством? Если оно заключается в единении вещей с
божественным с самого начала их существования, то, видимо, оно противоречит
красоте?
- Да, как будто бы так.
- А если повсюду в явлениях прекрасного разлита божественная сущность, то будет
ли эта сущность определяться явлением или, скорее, этой присущей ей непременно
сущностью, как часть через целое?
- По-видимому, последнее, как мы уже давно согласились.
- Если так, то в прекрасном эта сущность целиком окутана явлением и скрыта в
нем. Так ли?
- Конечно.
- Значит, мы можем сказать, что вместе с красотой в бесконечно многообразное и
дробное явление вливается скрытое и в то же время осязаемо воплощенное
блаженство. Потому что хотя здесь все - явление, но все-таки божественная
сущность, которая является как таковая, должна быть определяющей, и только в ней
содержится все, поскольку она есть ставшее реальностью божественное понятие, а
только в нем все понятия отдельных предметов обретают смысл.
- Это выражение кажется мне необыкновенно удачным, дорогой мой Адельберт. Оно
точно характеризует чувство, которое мы испытываем, когда страстно стремимся
найти в прекрасном чистое внутреннее зерно, а между тем только его внешняя
оболочка дает нам такое полное удовлетворение, какого мы не испытываем ни в
каких других случаях.
- Да, милый Эрвин, это, видимо, идет отсюда. Скажи мне теперь только еще одно:
должно ли прекрасное, поскольку явление в нем полностью определяется
божественной сущностью и чистой, совершенной деятельностью творца, находиться в
полном соответствии с его вечным замыслом?
- Без сомнения.
- Значит, это действие его доброты и прекрасное целиком совпадает с добром?
- Нет, это невозможно.
- Но чем же одно отличается от другого? Попробуй посмотреть на дело с этой
стороны. Когда творец создает нечто, то, видимо, его создание не настолько
отличается от создающей деятельности, чтобы мы могли судить о ней, пока она еще
не закончена и не воплотилась в предмете. Так, может быть, для творца процесс
создания и само создание сливаются в одно?
- Да, ведь он всемогущ.
- Значит, деятельность, создающая прекрасное, и сама прекрасна; вечное и
совершенное переходят от нее непосредственно на каждую из бесчисленных частиц
явления; ведь она как деятельность составляет единство с каждой из них. Не так
ли?
- Конечно, и эта деятельность не имеет, следовательно, никакой другой цели,
кроме как то особенное, которое повсюду целиком наполняется ею.
- Да, я именно это хотел сказать. А как обстоит дело в отношении добра? Не
является ли для него основным чистый акт создания и не должны ли мы поэтому
рассматривать как самое существенное то совершенное соотношение между вещью, с
одной стороны, и волей и замыслом творца - с другой, которое дано в самом акте
создания? И мы видим, что творящая деятельность колеблется между замыслом и
созданием, чтобы затем охватить и соединить их.
- Да, в этом и состоит отличие.
- Посмотрим теперь также, не является ли добро составной частью прекрасного и,
наоборот, прекрасное - составной частью добра.
- Видимо, это так и есть. Подобно истине и блаженству, которые тоже частично
входят в прекрасное. Но я еще не вполне понимаю как.
- Давай попытаемся немножко в этом разобраться. Деятельность, которая создает
прекрасное, как мы уже говорили, должна и сама быть прекрасной, то есть как
таковая она должна быть явлением. В противном случае понятие, из которого она
исходит, оказалось бы в какой-то момент оторванным от явления, а из этого
обособленного понятия уже не могло бы возникнуть прекрасное. Такая деятельность
как явление само по себе, следовательно, есть свое собственное создание. Совсем
по-другому дело обстоит в отношении деятельности воли, в которой заключено
добро. Для нее то, что создается само по себе как явление, не составляет никакой
ценности, до тех пор пока оно не исходит из чистой воли творца.
Значит, если в прекрасном сама творящая деятельность воспринимается целиком как
явление, то здесь продукт этой деятельности, воплотившийся в явлении, можно себе
представить лишь как действие, соответствующее замыслу творца. Итак, ты можешь
видеть, с одной стороны, как и чем красота и добро отличаются друг от друга и
что, с другой стороны, они в известном смысле отчасти содержатся одно в другом.
- В целом, - ответил он, - это мне как будто бы понятно, но многое еще
необходимо уточнить. Особенно вот что: объясни мне, что это за деятельность,
которая является в прекрасном?
- Ну, - возразил я ему, - я вполне доволен и тем, что ты понял хотя бы в общем,
как в соответствии с нашими взглядами различаются между собой истина,
блаженство, добро и красота и каким образом первые три идеи проявляются в
прекрасном. Мне кажется, что мы достаточно подробно разобрали соотношение
прекрасного со всеми остальными идеями, которые открываются нам вместе с ним и
не могут быть поэтому полностью отделены от него в нашем исследовании. Теперь мы
можем рассматривать прекрасное в чистом виде, само по себе, изолированно. Может
быть, к этому кругу относятся и другие идеи, которые отстоят от прекрасного еще
дальше или скрыты его внутренним светом; может быть, с каких-то других, еще
более общих точек зрения они вступают в иные, новые связи с прекрасным. Много
проблем возникает и требует исследований в этой связи. Это должны быть, как ты,
конечно, понимаешь, весьма обширные и уж совсем другие исследования. Но ведь
одна из многих задач, которые ставит перед собой мысль философа, - это
самоограничение; философ не должен устремляться вслед за каждым из бесчисленных
вопросов, которые, возникнув в одной точке, поведут его в разные стороны, иначе
он собьется с пути. И теперь мы можем вновь вернуться к прекрасному, к вопросу о
его природе и признаках, не подвергаясь больше опасности, что нам помешают
какие-нибудь родственные или близкие идеи.
- Надеюсь, что теперь я четко отделяю его от всех остальных.
- Надеюсь. Итак, нам стало ясно, что прекрасное целиком заключено в явлении,
причем это явление истинно и исполнено божественной сущности, или идеи.
Следовательно, прекрасное не может быть познано ни в чем другом, кроме как в
явлении предмета, в котором оно и должно исчерпать себя. Как ты уже заметил
недавно, явление становится прекрасным не благодаря той идее, которая парит над
ним, а благодаря тому, что дано непосредственно в нем самом. Но любое явление
всегда есть отдельное и особенное; это в полной мере относится и к прекрасному
явлению. Прекрасному чуждо все, что связано с общим,
расплывчатым понятием, все, что только мыслится и подлежит раскрытию. Прекрасное
обладает всей силой особенного, конкретного, действительного. Поэтому оно
неизбежно должно вплетаться в цепь многообразия, которая через действительные
вещи ведет в бесконечное и всесторонне определяется в соотношениях с другими
вещами. Таким образом, большой ошибкой было бы утверждать, что прекрасное
следует абсолютно изолировать от взаимосвязи с другими вещами. Даже если бы это
оказалось возможным по отношению к какому-либо из предметов, способных являться,
то и тогда в результате возникло бы лишь нечто весьма неполноценное и
противоестественное. Примеров подобного рода немало в истории искусства, если
рассмотреть ее с этой точки зрения. Достаточно вспомнить хотя бы то, как
изображали богов в Древнем Египте: с плотно сжатыми ногами и крепко прижатыми к
телу руками. Конечно, египтяне делали это не только от недостатка умения, но
также и для того, чтобы таким образом оградить их от какого бы то ни было
соприкосновения с окружающим миром. Какими скованными и неестественными
становились из-за этого позы, видно каждому. Но главное - то что в этом вполне
определенном, ограниченном явлении совершается истинное чудо откровения, которое
обнаруживает не что иное, как совершенную, законченную в себе самой сущность.
Если явление есть нечто единичное, то в то же время оно есть и единое, причем
единство это возникает не из единого понятия, с которым с разных сторон и в
разных отношениях может быть соотнесено особенное, а из того единства, которое
постоянно и неизменно во множественном. Единичное и случайное здесь вечны,
необходимы, изначальны, так что существенное, само в себе законченное единство
творца не терпит от них никакого ущерба и освещает божественным светом каждую
самую малую частицу действительного и единичного [11]. Но то, что до такой
степени наполнено этим единством, уже не может быть только многообразием; в
самом многообразии своих связей оно превращается в целое, так что случайное в
бесчисленных связях частей предмета между собой или одних предметов с другими
одновременно выражает вечное и существенное сцепление необходимостей. Поэтому мы
не станем обвинять в преувеличении тех художников, которые с восторгом
повторяют, что в каждом прекрасном предмете заключена вселенная. Что есть вообще
вселенная, как
не целое, где единство внешней сущности открывается во всей полноте? А то, что
не каждый способен с первого взгляда целиком познать и понять этот смысл, пусть
нас не смущает! Человеческие способности на разных ступенях существования
настолько неодинаковы, что и такое откровение воспринимается по-разному. В
соответствии с этим, по-видимому, вначале ощущение прекрасного может быть
действительно таким, каким его описывал Винкельман: чувствуется как бы легкое
покалывание кожи, но трудно определить, где именно [12]. А если даже его и
удастся найти, это все равно ничего не объяснит, причины и происхождение такого
действия по-прежнему невозможно увидеть, постигнуть, исчерпать; содержание
прекрасного по-прежнему остается какой-то переполненной бездной, и никаким
рассудком ее нельзя оценить. Необходимо высшее озарение и умение, чтобы,
пребывая в этом ощущении, созерцать сущность; только это может привести нас к
полному познанию прекрасного. А теперь ответьте мне, дорогие друзья, убеждены ли
вы совершенно в том, к чему мы пришли сегодня, можем ли мы наконец после
стольких трудов насладиться покоем или надо сразу же вновь приниматься за
проблемы?
На это, к моему удивлению, последовало общее молчание. По крайней мере Эрвин,
как я надеялся, должен был бы теперь быть доволен: после того как все, к чему он
стремился, подтвердилось и освещение прекрасного в целом было закончено, ему
оставалось лишь радостно вступить во владение всеми этими новыми богатствами. Но
он, напротив, произнося свои последние слова, становился все более задумчив и
сосредоточен. Между тем Ансельм, казалось, слушал меня с выражением какого-то
почтительного одобрения и, подумав еще несколько мгновений, заговорил так:
- Поистине, Адельберт, ты превзошел даже меня, когда бесстрашно заявил, что
прекрасное не просто создается творцом согласно идеальным образцам его творений,
а представляет собой явление самого творца. За это я прощаю тебе все твои
яростные выпады против моих утверждений. Я вижу теперь, что ты хотел лишь
произвести на нас еще более сильное впечатление своими яркими речами. Я радуюсь
от всей души, что в самом главном мы вполне понимаем друг друга, так как и ты
последовательно защищаешь чисто идеальное происхождение и назначение пре
красного. Давайте же теперь вновь объединимся и будем твердо стоять на своем: мы
- сторонники божественного и еще более глубокого, мистического толкования!
Отныне наш союз несокрушим, даже если толпа станет издеваться или злобно
преследовать нас. Но еще много трудностей на нашем пути, мой дорогой друг. Те
коварные вопросы, которыми ты мучил меня, я мог бы обратить теперь к тебе. Я
спросил бы, например, чем же все-таки прекрасные предметы отличаются от других,
точно так же созданных богом?
- Лучше уж не будем, дорогой мой поклонник мистики, - ответил я, - так
беспокоиться о толпе. Наши идеи куда важнее защитить от того, что им противится
внутри нас, чем от каких-либо опасностей извне. Поэтому вглядимся повнимательнее
в те разногласия, которые, насколько я понимаю, и между нами далеко еще не
урегулированы. Против твоих нападок я смог бы, если бы захотел, защититься
довольно ловко: я мог бы дерзко заявить, что считаю прекрасными все вещи без
исключения. Но не стоит прибегать к таким дешевым трюкам, и лучше поставим
вопрос так: может быть, лишь недостатки нашего собственного познания есть
причина того, что одни предметы кажутся нам прекрасными, а другие нет?
- В самом деле, - воскликнул Бернгард, - это самое важное и основное! Мы должны
наконец поговорить на эту тему, которую ты, Адельберт, как мне кажется, до сих
пор сознательно обходил. Ведь пока ты еще даже не выполнил своего обещания
сказать правду.
- Что ты имеешь в виду? - спросил я.
- Твое обещание показать нам тот вид познания, посредством которого познается
прекрасное. А от этого, видимо, зависит все.
- Увы! - ответил я. - Ты попал в больное место, а я надеялся оставить этот
вопрос в стороне. Лучше бы уж я начал об этом сам, потому что именно ты в этом
вопросе - самый опасный собеседник для меня. Если я повторю тебе, что это такое
познание, в котором предмет чувственного восприятия есть в то же время предмет
самого чистого и свободного творчества, что это познание, далее, ни в коем
случае не может состоять из элементов представления со свойственными ему
противоречиями и возникает для нас из развития высшей сущности, то ты отбросишь
все это как пустые поэтические фразы и потребуешь доказательств.
- Безусловно, я поступлю именно так, - ответил он. - Правда, я не стану
требовать, чтобы ты проникся моими идеями, так как сам постепенно начинаю
находить удовольствие в том, как ты развиваешь свои, однако тебе все-таки
придется этот вид познания каким-то образом привести в соответствие с условиями
человеческого познания вообще, хотя я и сам еще не знаю, что это за условия.
- Раз ты так снисходителен, то я отвечу тем же; должен признаться, что и без
твоих напоминаний я думал о том, что на мне еще лежит обязанность выяснить,
какая связь существует между этим и всеми прочими видами познания, о которых мы
говорили в прошлый раз. Об одном только я хотел бы попросить тебя: позволь мне
на сей раз ограничиться в этом вопросе только тем, что непосредственно касается
нашей сегодняшней темы, так как если бы мы попытались достигнуть сразу
нескольких целей, то проиграли бы всю игру.
- Я готов удовлетвориться тем, чтобы понять, как ты представляешь себе эту
связь.
- Вспомни теперь наш первый разговор. Если мы вновь вернемся к влечению и
чувственному восприятию, то вопрос встанет так: может ли одно и то же влечение
относиться ко всем явлениям и в них целиком и полностью себя исчерпать? Различие
влечений, как мы утверждали, объясняется различными взаимоотношениями единства
познания с множеством и многообразием предметов. Так?
- Да, мы пришли к такому выводу.
- Но теперь это единство полностью слилось с внешними явлениями.
- Ты об этом говорил.
- Значит, есть только одно влечение, и его отношение к предметам есть самое
совершенное единство, согласие и удовлетворение. И для влечения это есть самое
приятное. Так?
- Да, именно так.
- Таким образом, я не рискую впасть в ошибку, если скажу: прекрасное - это такое
приятное, которое от всякого иного приятного отличается тем, что ему не
противостоит нечто неприятное, с чем необходимо было бы бороться или что могло
бы нанести ему какой-либо ущерб. Влечение и стремление к такому приятному
полностью сливаются с удовлетворением и не могут быть познаны независимо друг от
друга.
- Согласно предпосылкам, это как будто бы правильно.
- Значит, мы можем прекрасное, и только его, считать таким приятным и к этому
нет никаких препятствий?
- Скажи лучше, что этому препятствует все. Ведь такого влечения и такого
удовлетворения вообще не может существовать по самой природе.
- Не может существовать до тех пор, милый Бернгард, пока мы рассматриваем
восприятие само по себе, как ты сейчас увидишь. А если теперь мы обратимся ко
второму моменту, также установленному нами в прошлый раз, то разве понятие и
единичное, мера и то, что ею измеряется, не находились в бесконечных
противоречиях?
- Совершенно правильно.
- Ну а теперь подумаем, не говорит ли наша новая точка зрения о том, что эти
противоположности находятся в полном единстве и согласии? Не существует ли также
такого положения, когда нечто подлежащее измерению является своей собственной
мерой?
- Конечно. В наших предпосылках. Но на самом деле это, видимо, так же
маловероятно, как и предыдущая концепция.
- Терпение, мой друг! Обдумай теперь еще третью сторону: нельзя ли предположить,
что чистая и свободная деятельность познания внутри нас, на которой основана
свобода воли, в том случае, когда среди многих явлений предметов она встречается
с прекрасным, завершила бы свое бесконечное воздействие на внешний мир и ощутила
бы себя наполненной и удовлетворенной?
- Это могло бы быть так, если бы вообще было возможно.
- Допустим. Ведь когда мы каждый из трех результатов рассматриваем сам по себе и
отдельно, то все оказывается невозможно и даже немыслимо, поскольку влечение
перестало бы быть влечением, если бы все это было так, как мы предполагаем. Но
посмотри на то, как сущность и познание т
...Закладка в соц.сетях
