Жанр: Философия
Эрвин. четыре диалога о прекрасном и об искусстве
...ворца сливаются с его творением и
превращаются в одно целое. И скажи мне, разве все три области - восприятие,
рассудок и свобода - не должны бесследно раствориться в этой бесконечности
единства, согласованности?
- Да, так и должно было бы быть.
149
- Думаешь ли ты, что эта согласованность возникает на основе одной из этих трех
точек зрения и может быть как-то извлечена из нее? Или вернее предположить, что
все три сами по себе как таковые вовсе перестают существовать, но именно поэтому
возрождаются вновь в полной мере?
- Последнее мне кажется вероятным.
- Откуда же взяться такому познанию, которое во внешнем явлении предмета познает
сразу все то, о чем мы сейчас говорили, если не из божественного откровения? Но
это откровение представляет собой прямую противоположность нашему
действительному познанию, в котором мы различаем определенные типы
соответственно этим трем разным точкам зрения. С другой стороны, эти три типа
познания по сравнению с откровением - ничто.
- Да, мы пришли к такому выводу.
- Значит, то познание, с помощью которого мы можем в явлении познать откровение
сущности, также должно представлять собой прямую противоположность этим трем
типам познания. И оно должно быть не просто отрицанием этих трех типов, но,
будучи проявлением воли творца, чем-то в высшей степени существенным, потому что
по сравнению с ним эти три типа познания обращаются в ничто.
- Наверное, это так. Но где же тогда место этим трем типам познания, раз в
действительности они существуют повсюду?
- Видимо, дорогой мой Бернгард, мы должны различать два совершенно разных мира
познания. Тот, в котором уже упоминавшиеся три типа существуют в непрерывных
столкновениях и отталкиваниях друг от друга, где они находятся в постоянном
движении, подобно челноку в ткацком станке, все время переходят от единичного к
множественному и снова от множественного к единичному и ткут бесконечную ткань.
Этот мир мы называем нашим родным и знакомым, преходящим миром. Другой же,
напротив, есть вечный, божественный мир, который становится доступным нам
благодаря слиянию и уничтожению этих противоречий, и, как мы теперь понимаем,
именно через прекрасное; когда оно в многообразии явлений сияет на самой границе
нашей действительности и этого божественного мира, он приближается, входит в
нашу жизнь и в нашу эпоху с божественной силой и яркостью.
- Ты достаточно точно выяснил соотношение между этими типами познания, - сказал
Бернгард, - но мне придется и дальше ограничиться лишь вопросами, так как путь
исследования, который мы избрали, не даст нам, видимо, возможности продвинуться
вперед.
Бернгард как будто успокоился на сей раз, правда, как мне казалось, скорее
благодаря неосознанной потребности дать себе отдых, нежели по убеждению. Однако
Эрвин, именно Эрвин, позаботился о том, чтобы вновь ввергнуть меня в пучину
тревог и сомнений. Выслушав внимательно и задумчиво все, что мы говорили, он
произнес следующие слова:
- Твой разбор, Адельберт, который ты только что сделал для нас по просьбе
Бернгарда, был для меня весьма кстати; но вместе с тем он вновь уязвил меня
жалом сомнения, более глубокого, чем прежде. И если то, что я сейчас скажу, не
понравится тебе, то всю вину за это тебе придется взять на себя, так как начало
этому сомнению положил ты сам в нашем первом разговоре. То, что действительно
существует такой вид познания, в котором восприятие предмета мгновенно
удовлетворяет самую простую и чистую деятельность познания, и что такое познание
именно так, как ты говоришь, относится ко всем прочим видам простого познания,
кажется мне совершенно неоспоримым, если на свете вообще существует прекрасное.
Доказательства этому мы получаем каждый раз, когда бываем захвачены прекрасным
предметом и сами отдаем себе отчет в этом состоянии. Но возможно ли познание
такого рода, остается для меня совершенно неясным, хотя ты в прошлом нашем
разговоре прямо-таки заразил меня жаждой исследования. Мне кажется, что обычные
условия мышления не подходят для этого вида познания, ему необходимы какие-то
иные, особые условия. Поскольку, как мы говорили, в прекрасном сосуществуют
единство идеи и случайность явления в собственном смысле слова, постольку эта
последняя должна включать в себя все те свойства, отношения и противоречия,
которые как раз и делают явление явлением. Однако все эти свойства, отношения и
противоречия должны в любом случае искажать идею, так что, соприкоснувшись с
бесконечным несовершенством явления, она вновь будет низведена до того
положения, из которого мы извлекли ее ценой стольких усилий.
- Я так и думал, дорогой мой Эрвин, что ты не успокоишься, пока останется
неразрешенным хоть одно из наших сомнений. Так и вы, - обратился я к остальным,
- держитесь стойко, не будем поддаваться усталости и опасениям, хотя я боюсь,
что нам вновь предстоит борьба с многими неприятными препятствиями. А теперь,
Эрвин, объясни мне подробно, в чем состоят твои сомнения. Может быть, ты
считаешь, что та сторона прекрасного, которая относится к явлению, заключает в
себе всю противоречивость в ее различных проявлениях, которые запутывают и
сбивают с толку простое познание и самой идее придают противоречивый вид?
- Этого я не стал бы утверждать, - заметил Эрвин, - хотя, с другой стороны, эти
несоответствия, должно быть, усиливаются единством идеи. Поэтому я ведь и
сказал, что вовсе не рассчитываю на возможность простого познания.
- Хорошо, - заметил я, - тогда у нас не будет разногласий в главном пункте.
Чтобы избежать путаницы, попробуем дать определенное название той области
познания, к которой относится прекрасное и в которой мы, следовательно, должны
предположить полное примирение явления с сущностью и идеей. Способность нашего
познания, которая позволяет нам воспринять в явлении идею и явление как единое
целое, мы можем, видимо, назвать фантазией?
- Да, как же иначе?
- Не путаешь ли ты эту фантазию с обычным воображением?
- Надеюсь, что нет, после всего того, что вы выяснили с Ансельмом. Насколько я
понимаю, воображение неотделимо от чувственного восприятия и полностью
определяется влечением, между тем как через фантазию в явление переходит
божественная сущность.
- Именно так. Не забывай об этом и вдумайся теперь в те противоречия, которые
фантазия заключает в себе самой. Они основаны, очевидно, на всеобщей
противоположности, которая в ней дана.
- Да, я как раз подумал о противоречии явления и сущности.
- Вспомним, однако, что явление и сущность должны наполнить друг друга и слиться
в одно целое.
- Должны, конечно, но где же остается явление? Единство того и другого может
быть только идеей, о которой нельзя утверждать, что это полное единство, а также
что это исключительно множественное. Скорее всего, и то и другое вместе. Между
тем прекрасное должно быть целиком явлением, и в нем вовсе нет никакого
единства, даже в той мере, в какой его вносит обычный разум; все в нем
множественно и противоречиво.
- Тогда попробуем разобраться, не может ли само явление заключать в себе
противоречие между тем, в чем открывается сущность, и самой множественностью
существования. Ведь в прекрасном сама сущность является частью явления.
- Наведи меня на след.
- С удовольствием, но сначала подумай о том, каким должно быть это противоречие.
Ведь здесь оно не может быть таким, как в нашем разуме, где противоречие
возникает в соотношении множественного и единства понятия?
- Конечно, нет. Но так как обе эти стороны встречаются в единстве, которое
образует прекрасное, то обе они должны являться непосредственно и одновременно
как единство и как две разные стороны.
- Да, так! За противоречием не придется ходить далеко: оно заключено в элементах
самого явления прекрасного. Разве в нас самих не заключено единство восприятия,
которое наполняет само себя и в согласии с собой создает наше самосознание - то,
что мы называем душой? А то многообразие, которое существует во внешнем явлении,
разве не есть тело?
- Именно так. Именно это противоречие и возникло передо мной, порождая мои
сомнения. А теперь я жду с нетерпением, как ты сумеешь показать, что в душе
открывается божественная сущность, а в теле - многообразное и что то и другое в
действительном явлении едино и различно одновременно.
- Сначала позволь мне только спросить тебя, что ты понимаешь под действительным
явлением? Только то, что воспринимается чувственно?
- Как же это может быть, раз мы так определенно отделили фантазию от обыденного
познания?
- А в фантазии имеются все обычные ступени познания, которые приобретают в ней
своеобразную форму?
- Да, мы это уже установили.
- Явление само по себе, мой милый Эрвин, - это, по-видимому, такая область, где
заключено особенное и действительное, то есть случайное, которое еще не может
быть отделено от всеобщего, действительного или понятия. Именно поэтому к такому
явлению приложимы все те типы познания, которые мы недавно обсуждали. Эти типы
познания существуют в данной сфере сами по себе и представляют ее в разном
освещении. Между тем в фантазии они, как мы видели, объединяются все вместе в
общее единство сущности. И если мы будем рассматривать фантазию, которая есть
целиком сущность и целиком явление, только как явление, то в этом явлении должны
быть в наличии все различные ступени познания; они сливаются воедино, и потому
явление становится явлением фантазии. Тем не менее явление должно существовать,
и как таковое оно необходимо есть нечто отличное от сущности в ее единстве, хотя
сущность и не может быть познана иначе, нежели в явлении и через него. Это
соотношение можно представить себе только так, что хотя сущность является как
единство, но именно поэтому она одновременно познается как единство со своим
явлением и как нечто противоположное ему в одном и том же. Что касается
взаимоотношения души и тела, то, как мы предположили, в душе живет сущность, а
через тело, которое само по себе есть лишь материал и в то же время средство для
многообразных внешних восприятий, эта сущность претворяется в явление. Можешь ли
ты представить себе таким образом это соотношение единства и противоположности и
согласен ли ты со мной?
- Именно так я представляю себе это, если довожу до конца мысль о требовании
нашего познания, с которой мы начали.
- Рассмотрим сначала вопрос о душе. Душа может быть прекрасной [13] в том
случае, если во всех ее отдельных проявлениях полностью раскрывается ее простая
сущность и вместе с тем, как мы видели, также божественная сущность. Таким
образом, в каждый момент ее активного существования она присутствует целиком, и
вся ее действительная деятельность освещена гармонией сущности, каждая часть
которой содержит в себе целое и только через это целое, а не с помощью какихлибо
случайных связей вступает во взаимодействие со всем остальным. Только это
делает душу прекрасной, только это, а не нравственные качества, как мы уже
отмечали раньше, и тем более не какие-то из ряда вон выходящие способности и
силы, как думают обычно те, кто ошибочно ищет прекрасное в значительности
явления. Поэтому ни великий государственный муж или воин, ни тот, кто отличается
от других необычай154
ной полнотой мысли или чувств, и ни тот, чья судьба примечательна своею
непохожестью на привычный ход вещей, не могут только на подобных основаниях
претендовать на душевную красоту. Напротив, то, что среди вещей и дел мира
представляется необычайным и примечательным, воспринимается как подчеркнуто
единичное и особенное; лишь по сравнению с другим единичным может быть выяснена
его ценность, и это обстоятельство низводит, таким образом, явление в ту сферу,
где господствует явление. Это не значит, что душа таких людей вообще не может
быть прекрасна, но если она прекрасна, то не тем, что ее выделяет. Поэтому
известное равновесие сил и качеств, которые взаимно умеряют друг друга, есть
обычно наиболее благоприятная атмосфера для прекрасного. Это объясняет нам,
почему предметом искусства древних так часто становилось обыденное,
посредственное. Это же обстоятельство является причиной того, что часто нечто
странное, но вполне возможное и даже известное в мире действительных явлений в
искусстве кажется нам преувеличением. Вот это я хотел тебе напомнить для
уяснения понятия душевной красоты. Если такой красоте души мы противопоставляем
тело как многообразное, существующее только в явлениях, посмотрим теперь, найдем
ли мы в ней то, чего искали, - явление, в котором открывается сущность и которое
как таковое сливается с сущностью и в то же время противопоставлено ей.
- У меня все еще нет впечатления, - заговорил Эр-вин, - что мы чего-то достигли
всем этим. В душе тоже существует нечто единичное и многообразное, ее
действительная жизнь; целый ряд единичных движений, мыслей, действий, в которых
она проявляется, мы можем и должны назвать явлениями, и вообще нельзя
утверждать, что во всем этом содержится ее сущность. Таким образом, и в самой
душе мы вынуждены признать нечто, в чем дано явление и благодаря чему, с другой
стороны, все это противоречие, из которого мы исходили, можно усматривать
исключительно и целиком в душе.
- Потому-то мы и подчеркивали, - заметил я, - что если нам придется назвать
явление, о котором здесь идет речь, то это не будет явление, воспринимаемое
исключительно чувственно. То, что в душе представляется множественным и
существует только как явление, отныне мы усматриваем также и в теле. И это не
так уж плохо согла155
суется с теми различными способами, с помощью которых душа, исполненная простоты
и внутренней гармонии сама по себе, низводится до уровня явления исключительно
через тело, которое существует лишь в своих бесконечных соприкосновениях с
внешним миром и само лишь как нечто внешнее. Однако в той мере, в какой душа
открывается во всех этих явлениях, она остается простой и существенной и делает
эти явления прекрасными. Можешь ли ты согласиться с этими объяснениями?
- Может быть, но я их еще не вполне понимаю. И потом, я не знаю, как же со всем
этим можно сочетать то, что чаще всего мы называем прекрасным именно само тело,
причем как раз в его чувственных проявлениях.
- Об этом, если можно, мы поговорим позже. Что же касается первого, то тело, как
тебе, безусловно, известно, служит не только вместилищем страстей и вожделений;
познание как непосредственное восприятие единичного в явлениях, чувственное
восприятие тоже ведь немыслимо иначе как через тело. Значит, все, что в подобных
случаях происходит с душой, мы так или иначе связываем с телом.
- Это понятно. Но тогда душе не остается никакой возможности проявить свое
единство как особенное, раз все принадлежит только телу. Если же мы скажем, что
это принадлежит и душе как нечто духовное и она представляет собой и здесь такое
же неизменное единство, то это уже не явление, каким оно должно было бы быть, и
душа как таковая, в сущности, совершенно закрыта и недоступна; так что душа и
тело, если мы однажды должны будем их разделить, окажутся вовсе несоединимыми.
- Ты превосходно показал именно то, дорогой мой Эрвин, что тебе предстояло
найти, - заметил я, - и совершенно правильно увидел те трудности, с которыми нам
теперь придется бороться. От противоречия между душой и телом нам не удастся
уйти. Если мы будем исходить из того, что в душе заключена сущность целого - нам
это казалось раньше правильным, - то именно тело должно быть тогда явлением этой
сущности и его особенные свойства должны способствовать тому, чтобы душа
постепенно развивалась, приближаясь к явлению? Так?
- Да, именно это я имел в виду.
- Однако если тело мы представим себе так, то этот процесс никогда не кончится,
пока тело существует, так как именно в этом и состоит его существование. Значит,
тело всегда остается в таком соотношении с душой, при котором душа выступает как
нечто, благодаря чему тело является неким развитием в единичном. Но это
соотношение, как мы уже отмечали, не может быть таким, как соотношение понятия
со своим многообразием.
- Конечно, нет. Ведь душа не может быть лишь всеобщей формой единства, она есть
нечто существенное, существующее и деятельное само по себе.
- Но если она существует в бесконечных соприкосновениях с телом, то, видимо, эти
разнообразные соотношения в какой-то мере определяют и ее самое?
- Безусловно.
- Должно ли то, что определяется таким способом, и само принадлежать к
особенному? Ведь сущность определяет себя сама.
- Да, это, без сомнения, так. Душа, поскольку она является и выражает себя через
свое тело, в конечном счете становится сама особенным, то есть перестает быть
сущностью.
- Ну, вот, теперь ты совершенно ясно видишь, что дело обстоит уже по-иному,
нежели в прошлый раз, когда нам постоянно приходилось бороться с противоречием
между всеобщей формой понятия и множественностью явлений. Теперь вместо этой
пустой формы мы имеем дело с сущностью, которая существует сама по себе и
развивает в себе свое собственное явление; вместо постоянно сменяющегося
многообразия перед нами развитие особенностей, которые представляют свою
собственную сущность. Но легче ли нам от этого - вот вопрос. Ведь нам пришлось
констатировать, что душа сама, через свои собственные явления, превращается в
нечто особенное.
- Да, к сожалению, так.
- И это еще раз подтверждается, если мы прибегнем к помощи опыта. Возникает
впечатление, что телу вообще очень мало дела до того, как создана душа. С одной
стороны, соприкосновения с внешним миром, бесконечные толчки и удары изменяют,
искажают и калечат его, так что оно лишь очень редко (и никогда полноценно)
может выразить то, что происходит и возникает в глубине души. С другой стороны,
даже если ему удается с успехом преодолеть все эти внешние помехи, то его
собственные вожделения и потребности постоянно держат его в путах осо157
бенного. И тем и другим тело воздействует на душу и окрашивает ее в свои
собственные тона, так что душа либо целиком покрывается этим чужеродным налетом,
как металл под действием влаги, либо в лучшем случае она, сопротивляясь,
объединяется с телом и продолжает свое существование на одном уровне с ним.
Поэтому мы так редко находим то, что постоянно ищем: тело, которое нам хотелось
бы назвать прекрасным, в соединении с душой, которая, безусловно, кажется нам
прекрасной. Полных совпадений такого рода вообще не существует. Замечал ли ты
это?
- Весьма часто. И для меня всегда было камнем преткновения, что душа и тело так
редко согласуются в этом смысле.
- А теперь поговорим об одном еще более странном явлении, о котором ты уже
упоминал.
- Что же это?
- То, что мы очень часто называем прекрасным тело само по себе [14]. Ведь,
вообще-то говоря, оно может быть прекрасным лишь как такое явление, в котором
целиком заключена его собственная сущность, то есть душа, и которое эту сущность
отражает. А если это так, то выходит, что душу мы должны рассматривать как
внутреннее содержание, идею, сущность тела?
- Да, как будто бы так. Но тогда душа должна была бы целиком перейти в явление
тела, и это было бы именно то явление совершенной красоты, которое до сих пор
казалось нам невозможным.
- Давай разберемся, - заметил я, - может ли оно возникнуть таким образом. С
определенной точки зрения душа, как мы установили в прошлый раз, представляет
собой только понятие, или единство, тела. Если тело прекрасно, то это внутреннее
единство должно быть настолько реально в нем, что уже не может оставаться с
телом в таком соотношении, какое существует между понятием и множественным, -
оно должно полностью перейти в тело. Благодаря этому прежде всего тело
становится совершенным и происходит то, что мы всегда считали существенным
свойством прекрасного явления: каждое особенное проявление случайного в нем
является в то же время существенным и необходимым. Как именно это свойство
проявляется в теле, мы не можем рассмотреть в единичном, так как основой его
меньше всего следует считать единичные причины.
Но, когда мы с благоговением созерцаем прекрасное тело, нас наполняет
непосредственное сознание того, что каждая часть не только есть необходимый
элемент целого, но и способна полностью выразить все то, что выражает целое.
Таким образом, целое не представляется нам собранным или составленным из
отдельных частей; оно есть нечто слитное, единое, не подлежащее никаким
изменениям или превращениям.
Так возникает в нас то блаженное и совершенно необъяснимое ощущение гармонии, то
удовлетворение, которому приятно все; ни в одном из элементов мы не видим
никаких недостатков, которые должны были бы быть восполнены за счет других
частей, все полно и совершенно. Таким образом, прекрасное возвышает тело,
избавляя его от той неполноценности, которую мы считали прежде неизбежной;
прекрасное придает ему некую новую сущность, которая становится его собственной
сущностью. И если мы теперь вернемся к мысли о душе, то в таком теле душа может
проявиться не иначе как в полном соответствии с целостным, общим понятием тела.
Поэтому ее отдельные свойства, ее добродетели, ее потенции, благодаря которым
она отличается от всякой другой души и становится именно данной, определенной и
особенной, отдельной душою, - эти свойства не могут быть восприняты в подобном
теле, так как это означало бы, что в нем появилось нечто не входящее в его
понятие и это нечто должно было бы неизбежно вступить в противоречие со всем
остальным; таким образом, оказалась бы под угрозой его полноценность, то есть,
как ты сам без труда поймешь, сама его красота. Отсюда и происходит та
несущественность прекрасного тела, о которой ты говорил с самого начала, имея на
то все основания, и которая состоит в том, что оно вообще не должно отражать
никаких особенных свойств души самих по себе и вообще ничего такого, что не
относится к самому общему понятию тела как такового. Все это я говорю сейчас для
того, чтобы показать тебе, что душа как чистая, данная, определенная душа не
должна перейти в тело; наоборот, именно в противоположность этому совершенному
телу особенности души должны выступать как многообразное, которое противоречит
полному единству.
- Да, я хорошо помню, - ответил он на это, - как мы говорили в прошлый раз о
несущественности прекрасного тела, но тогда мне еще не приходило в голову, что
свойства души превращаются таким образом в особенное и множественное, так что
само единство прекрасного тела ставится под вопрос.
- И все-таки дело обстоит именно так, как ты видишь теперь, и вряд ли ты сумеешь
найти средство это изменить. Но еще хуже то, что даже красота никогда не будет в
состоянии освободить тело от обязанности выражать эти особенности души. Потому
что красота, если она телесна, делает тело совершенным само по себе, согласно
его собственным законам и в соответствии с его сущностью, так что собственное
понятие тела исчерпывается в нем. Верно ли это?
- Да, именно это мы и называем красотой тела.
- Хорошо. Далее. Как ты думаешь, может ли в каком-либо неодушевленном предмете
природы быть достигнуто подобное полное выражение понятия, настолько полное, что
оно окажется в то же время божественным понятием тела вообще, которое
необходимо, чтобы мы могли считать тело прекрасным?
- Что ты под этим подразумеваешь? Понятие, о котором мы говорили, - это ведь
душа, которая проявляется в теле, а неодушевленные предметы природы, насколько я
знаю, вообще не могут иметь души.
- Следовательно, едва ли в них можно предполагать и красоту. Между тем любой из
них, даже самый ничтожный камень, должен заключать в себе нечто, что составляет
его сущность. В отличие от живого одушевленного тела эта сущность
неодушевленного предмета не является присущим только ему специфическим
свойством, а существует и воспринимается только во взаимосвязи всех вещей земли.
И если мы хотим приписать ему душу, то она будет заключена не в нем самом, а в
общей сущности земли. Но раз дело обстоит именно так, то неодушевленный предмет
не может полностью выражать всей своей души или своего понятия. Следовательно,
он не может быть прекрасен. Согласен ли ты с этим?
- Я согласен с тобой, хотя и не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, говоря о
душе камня. Мне ясно, что камень всегда есть лишь часть некоего целого и не
может восприниматься как сущность, имеющая место сама по себе.
- Пока мне и этого достаточно. А теперь скажи, не кажется ли тебе, что растения
и особенно животные выражают каждое само по себе некое общее понятие, поскольку
каждое из них имеет те же самые инстинкты, способности и жизненные потребности,
что и весь его род?
- Да, у меня тоже такое ощущение, что в каждом растении и животном повторяется
весь его род. Но, так как каждое из них способно выражать лишь понятие своего
вида, понятие это не может быть действительно своеобразным, свойственным только
ему одному, а ведь это своеобразие, как мне кажется, составляет существенную
сторону прекрасного.
- Очень верные соображения, мой умница Эрвин! В сущности, только человеческое
тело способно быть прекрасным, причем именно потому, что в нем понятие
одновременно представляет собой совершенно своеобразную душу, свойственную лишь
этому отдельному предмету. В какой степени другие предметы, кроме человеческого
тела, способны быть прекрасными или хотя бы в какой-то мере причастными к
красоте - этим нам придется заняться в другой раз. Мы предприняли сейчас общий
обзор всех этих вопросов лишь с целью убедиться в том, что человеческое тело
было бы не способно выразить в себе все свое понятие и поэтому не могло бы быть
прекрасным, если бы его душа не была только особенной и единичной. Однако именно
это в то же время есть величайшее препятствие на пути к прекрасному. Правильно?
- Да, мы раньше это установили. Но разве тело в своей особенности не может
выразить и эти особенности души?
- Конечно, может. Но я повторяю
...Закладка в соц.сетях
