Жанр: Философия
Эрвин. четыре диалога о прекрасном и об искусстве
...те
[7]. Оно многое проясняет, но над многим заставляет и задуматься. И этим
размышлениям я посвящу теперь все свои силы и все свои способности, начиная с
этого момента и дальше, может быть, до конца моей жизни. Если даже вам покажется
совершенно невероятным то, что я сейчас вам расскажу, то все-таки прошу вас для
начала целиком мне довериться. Мне ведь и самому трудно было сразу поверить, да
и сейчас еще я не совсем преодолел свои сомнения. Но чем больше будет в вас
готовности следовать за мной, тем скорее вас увлечет и убедит мое рассуждение.
- Ты всех нас заинтриговал, - заметил Бернгард, - а этот торжественный тон
твоего вступления так необычен, что еще усиливает интерес. Я слушаю и не могу
понять, говоришь ли ты сейчас о неком создании твоего воображения или
собираешься облечь свои мысли в какие-то поэтические образы.
- Давай пока оставим это и прямо перейдем к делу. На днях я был здесь, в этой
долине, и сидел на траве среди кустов, которые окаймляют ручей. Я был так
глубоко погружен в размышления и сомнения на темы, которые являются сегодня
предметом нашего разговора, что не только все прочие мысли, но даже реальные
предметы, окружавшие меня, вся прелесть этой местности, которая так живо
действует на наши чувства, полностью ушли из моего сознания. И в состоянии
полной отрешенности или, во всяком случае, близком к этому я, как мне казалось,
поднял взгляд и увидел перед собой наполовину закутанную фигуру. Она как будто
была мне знакома, но вместе с тем так невообразимо прекрасна и окружена со всех
сторон таким необычайно нежным сиянием, что все в ней обнаруживало нечто высшее,
скорее божественное, чем человеческое. Вот и сейчас, когда, говоря с вами, я
необыкновенно живо вспоминаю этот момент, я чувствую, как меня вновь охватывает
это могучее и вместе с тем сладостное чувство, почти ужас. И теперь, когда я в
пер126
вый раз вслух говорю о том, что постоянно носил в себе с того самого дня, я
чувствую себя как человек, который просыпается от звука собственного голоса.
После того как я некоторое время вглядывался в это лицо, я решился наконец
заговорить (или мне так казалось): "О ты, которая послана небом (потому что
откуда же, как не с неба, ты нисходишь ко мне?), для того ли пришла ты сюда,
чтобы избавить меня от поисков и сомнений? Или ты хочешь остановить меня в моем
стремлении к потерянному раю, о котором я так тоскую, и вновь заключить в рамки
человеческой ограниченности?" С нежной улыбкой на устах она слегка наклонила ко
мне голову и произнесла: "Это явилось тебе во сне, и ты нашел путь". "Почему ты
говоришь, что я нашел его, если я все еще его не вижу?" - сказал на это я. "Я
пришла, чтобы помочь тебе его узнать, - ответила она. - Но ты должен иметь в
виду, что здесь все точно так же, как в сказках, которых ты, конечно, знаешь
много: стоит дотронуться до заветного места на какой-нибудь скале или в пещере -
и готовая тебе служить волшебная сила распахнет перед тобой ворота в незнакомое,
прекрасное царство". Я стал было оглядываться вокруг себя, ища, к чему это я
случайно и так удачно прикоснулся. Но она добавила: "Я не тот готовый служить
тебе дух, и твое прикосновение не было телесным - в душе своей ты нашел эту
заветную точку, ту самую, к которой лишь немногие могут прикасаться постоянно,
всю свою жизнь, ту, где наша сегодняшняя жизнь уходит корнями в первородную
почву мира". Когда вслед за этим я обратил взор в свою душу, чтобы там найти это
заветное место, мне показалось сначала, что там воссиял ослепительный свет и я
смогу теперь все увидеть, ведомый моей собеседницей. О том, что я воспринял там
(потому что я не могу сказать, дано ли мне было видеть или внушение произошло
каким-либо иным способом), об этом я не должен рассказывать вам до тех пор, пока
не смогу помочь вам найти такую точку в вашей собственной душе. Как и все
другие, эта тайна тоже требует посвящения. Пока мне придется ограничиться только
самыми общими замечаниями. Дело в том, что мне открылся мир такой сущности,
место которой не на земле и даже не на небе, а, может быть, в каких-то
надзвездных сферах, о которых говорил божественный Платон. В том мире не бывает
вечной смены добра и зла, несовершенного и совершенства,
127
бессмертия и смертного, потому что там все это сливается в одно, и это одно есть
не что иное, как само совершенное божество, которое в своей вечной и чистой
свободе вновь и вновь воссоздает окружающую его вселенную. Деятельность божества
создает только совершенство и, следовательно, полностью исчерпывает свои
возможности. В то же время и вселенная, которую она создает, заранее является ей
как законченное совершенство, которое существует и сохраняется также в силу
своей собственной необходимости; в силу той же необходимости в ней блаженно
покоится и само божество во владении своим собственным творением. Итак, божество
пребывает в центре вселенной [8] и озаряет само себя, и от него во все стороны
непрерывно распространяется сияние всемогущего творца. Этот свет обладает такой
чудодейственной силой, что, расходясь из центра сплошным потоком, он захватывает
и заполняет собой каждый уголок, но в то же время распространяется также
простыми отдельными лучами, которые оживляют все божественные творения
внутренней жизнью и смыслом. Здесь не может быть мертвых целей, творческая
деятельность не может быть исчерпана и не может иметь четкого и жесткого
предела. Каждое творение тотчас и само начинает творить, так как в нем вновь
возрождается исконная творческая энергия изначальной сущности. Итак, бытие вещей
не может быть там конечной целью творения, так как оно еще до своего
возникновения существует в боге во всем своем совершенстве. Именно так оно затем
и возникает, составляя полное тождество с творящей его силой и в то же время
принимая форму единичной, созданной и совершенной сущности.
Правда, мы способны видеть лишь свойства и действия вещей, когда они еще только
возникают, и не могли бы воспринять совершенные существа, населяющие ту
вселенную, иначе как в сравнении с нашей действительностью и поэтому сочли бы их
вообще лишенными свойств. Но каждое из них само по себе наполнено целым живым
божеством. Божество существует в каждом. В то же время все они созданы и
образуют мир творений. Постоянно обращенные к внутреннему свету божества, они
сплетаются в целый сонм гармонических, законченно совершенных фигур общей
картины, возникающей из самой глубины вечно и неизменно. Они излучают и вновь
вбирают в себя свой собственный и одновременно божественный свет!
И особенное в них поэтому не погасло и не ослабело во всеобщем существе бога! Им
они созданы и в нем сущи на всех ступенях, во всем многообразии их бытия. Именно
поэтому все вещи связаны между собой, ибо составляют единство в боге, благодаря
чему только и приобретают нечто существенное, но в то же время они существуют
как особенные, действительные, хотя и божественные вещи и, как таковые, стоят в
отношениях существенного к этому своему основному моменту. Эти отношения
постольку, поскольку в них единичные существа включаются в божественное,
образуют единства, каждое из которых состоит из большого многообразия, так как
относится ко всем вещам сразу, хотя и только с одной определенной точки зрения.
Но эти же самые отношения, если они определяют единичные сущности в самом их
бытии, становятся божественными свойствами этих сущностей, которые целиком
совпадают с единствами. Значит, каждое свойство и каждое единство, которые
частично объединяют вещи на земле, там представляют собой целый мир! Именно эти
единства, каждое из которых является вселенной, мы и называем изначально
существенными, всемогущими и в то же время существующими в реальной
действительности идеями. Одна из таких идей и есть прекрасное. И состоит оно
именно в том, что эти свойства вещей не есть просто единичное и преходящее,
каковыми они нам являются, а представляют собой в то же время всеми своими
качествами откровения совершенной божественной сущности в ее своеобразии и
действительности. Оно сообщает вещам даже в их особенном изначально божественную
вечную жизнь во всем ее совершенстве, и каждая вещь приобретает смысл
божественный и вечный. То, что мы в нашем мире называем красотой, есть лишь
явление этой изначальной идеи.
Хотя я и дошел до этих выводов, но все же чувствовал, что по-прежнему целиком
остаюсь на почве действительного мира! И, боясь за судьбу моих новых убеждений,
я вновь обратился к моей собеседнице с вопросом, как я могу распознать тот
отблеск вечной красоты, который достигает нашего мира, и каким образом вообще
этот свет доходит до нас. Ведь хотя, продолжал я, мы многое здесь, на земле,
считаем прекрасным и даже часто ссоримся и спорим, выясняя, почему то или иное
каждый воспринимает как прекрасное, но все же я не знаю никого, кто предложил бы
четкое учение о познании прекрасного.
Прежде всего сами художники пытались окинуть взором эту страну, и мне кажется,
что тот великолепный сад поэзии, который развернул перед нами Тик [9], лежит
где-то у ее границ. Мудрый поэт стремится приблизить к нам чужие предметы,
заключив их в свои поэтические образы и как бы показывая в зеркале. Все деревья
и цветы в этом саду, сама глубина голубого неба звучат и поют, как бы
приоткрывая нам тайну какой-то высшей жизни, иной, чем та обыденная, которую мы
привыкли видеть в них.
"Никто не может показать тебе путь, который ты ищешь, - ответила она. - Только
ты сам. И тот, кому, как тебе сейчас, как будто в полусне открылась истина,
вдвойне обязан дойти в своих поисках до полной ясности. И если это тебе удастся,
то ты без усилий сможешь увидеть вокруг себя мир сущности и убедишься в том, что
откровение этого мира всегда было рядом с тобой и только не могло быть тобою
познано". "Значит, то, что ты сейчас показала мне, только сон?" - спросил я.
"Да, сон, - ответила она, - и проснешься ты лишь тогда, когда увидишь мир вокруг
себя озаренным светом истины и себя самого вновь обретешь в этом мире...". Тут
фигура как будто бы вновь слегка наклонила голову, приветливо глядя на меня, и
затем видение растворилось. Я осмотрелся и опять увидел эту прелестную долину -
все было так же, как и прежде. Но с тех пор меня не оставляет упорное желание
добиться цели и найти наконец тот путь, к которому я тогда приблизился на
некоторое расстояние.
После того как несколько минут все молчали под впечатлением моего рассказа,
заговорил Эрвин:
- Должен признаться тебе, мой достойный друг, что я прямо-таки потрясен. Тот
иной мир, о котором в нашем первом разговоре я сам упоминал чуть ли не в шутку,
на моих глазах реально и наглядно входит в нашу современную жизнь! После твоего
рассказа, каждое слово которого для меня священно, так что я и не думаю
спрашивать о буквальной достоверности всего, о чем ты говорил, как бы оно там ни
произошло на самом деле, тем более что основной смысл его, как мне кажется, я
понял достаточно точно, - так вот, после твоего рассказа мир прекрасного
представляется мне полностью отделенным от нашего мира и не имеющим с ним
никаких точек соприкосновения. Поэтому только откровение, ниспосланное высшим
существом, могло дать нам возможность окинуть взглядом эту
область, поскольку нет и не может быть такого моста, который ведет к ней из
нашего мира и по которому мы могли бы сами пойти. И все же, если в нас самих мы
должны искать путь в эту сферу, если хоть что-нибудь, какой-то отблеск
прекрасного проникает оттуда к нам, значит, обязательно должна существовать
какая-то связь между тем и этим миром. Это противоречие наталкивает на
предположение, которое меня почти пугает, так что я не решаюсь о нем заговорить.
- Говори без смущения, - ответил я, - твои размышления по поводу рассказа
позволяют рассчитывать на нечто серьезное и обдуманное.
- Это мое предположение исходит из того, что образ божественного мира в твоем
рассказе был назван сном. Правда, под этим может подразумеваться то, что к этому
миру можно приблизиться только во сне, то есть имеется в виду состояние
воспринимающего. И этот смысл самого выражения как будто бы подразумевается
естественно. Но ведь его можно понять и в совсем ином смысле: может быть, весь
тот мир, такой, каким он был изображен, сам по себе есть лишь сон, мечта о
действительном мире, и он может восприниматься как нечто существующее только в
тех случаях, когда мы по каким-либо причинам трансформируем в него наш
действительный мир?
- Мне это кажется святотатством, - перебил его Бернгард. - Мир, изображенный
Адельбертом, - это, без сомнения, мир идеалов, которых мы хотели бы достигнуть в
нашей жизни; но именно тот мир является первичным, изначальным - это есть
условие, ибо на существовании такого мира основана первичная заповедь - сделать
идеал реальностью.
- Да это все та же манера, - добавил Ансельм, - его постоянное стремление видеть
в прекрасном только результат чувственного восприятия. Именно отсюда и все
рассуждение. Даже идеи для него уже не существуют сами по себе как таковые, а
становятся действительностью только после того, как они были восприняты в образе
единичного и преходящего предмета.
- Я не потерплю, - вмешался я, - чтобы вы сейчас, точно так же как и раньше,
нападали на моего бедного Эрвина, даже не потрудившись как следует вдуматься в
его мысли. То, о чем он сейчас говорил, всегда являлось предметом сомнений. Так
или иначе, но у всех нас есть
один только выход - источник света мы должны искать в себе самих. И если мы
возьмемся за это серьезно, то очень скоро станет ясно, прав он или нет. Потому
что путь у нас один: начать придется с вопросов о нашем действительном мире и
возможности познать его. И я предлагаю немедленно последовать тому призыву,
который был ко мне обращен. Только это даст нам возможность согласиться с
Эрвином или опровергнуть его слова.
- Мы ничего другого не желаем, - сказал Ансельм. - Но вам с Эрвином придется
начать вдвоем, так как Бернгард и я достаточно подробно изложили свои взгляды в
нашем первом разговоре.
- Итак, дорогой друг, - обратился я к Эрвину, - смело вперед! Не будем
отказываться от того, что наши друзья великодушно предлагают нам, воспользуемся
почетным правом первыми вступить на новый путь. Я думаю, мы вправе сказать, что
с самого начала неотступно искали прекрасное именно в самих себе и в нашем
действительном познании?
- Да, это можно сказать с уверенностью, - ответил он. - Мы искали прекрасное в
познании, в той особой форме, в которой оно выражается в нем. Нам пришлось при
этом рассматривать свойства вещей в отношении к понятию так, как будто бы они
могут являться и чувственному восприятию. Но это нам не удалось из-за того, что
сами различные способы познания находятся в противоречии друг с другом.
- В чем же состояли эти противоречия, милый Эрвин, и почему они помешали нам
завершить наше исследование прекрасного? Не в том ли, что многообразие внешних
явлений противоречило единству нашего познания и отсюда проистекало разделение
понятия и восприятия, которые в конечном счете могли бы быть объединены только
на основе целесообразности? А ведь целесообразность исключает прекрасное вообще.
- Именно в этом была ошибка.
- Считаешь ли ты многообразие, в котором нам являются предметы, существенным
свойством?
- Конечно, нет. Оно случайно, так как изменчиво и подвержено бесконечному
количеству различных влияний.
- Значит, существенность свойств предметов заключена в том, что относится к
единству нашего познания? Я имею в виду не пустую форму понятия, а, как я уже
показал тебе в прошлый раз, понятие, которое целиком заключено в предмете.
- Конечно, это я считаю существенным.
- И вот теперь мы узнали, что существует мир прекрасного, в котором творящая
божественная сущность полностью воплощается в явлениях вещей, так что они
оказываются одновременно и явлением и сущностью.
- Это ты нам открыл.
- Значит, сущность предмета может лишь тогда воплотиться в его явлении, когда
она в то же время есть божественная сущность? Верно?
- Я еще не совсем понимаю.
- Подумай вот о чем: сущность предмета не может ведь предполагать все
случайности его явления, которые могут быть познаваемы и в прекрасном предмете,
поскольку он воспринимается чувственно. Именно из-за этих случайностей всякая
вещь и является преходящей, тем-то понятие и отличается от явления.
- Да, кажется, с этим я могу согласиться.
- Но ведь все случайное в предмете так же несомненно определяется богом, как и
сама его сущность?
- Было бы смешно на это возражать.
- Итак, можем ли мы утверждать, что какой-то части божественной сущности
достаточно, чтобы определить сущность предмета, или независимо от того, создает
ли бог целый мир или какой-то отдельный предмет, он выступает всюду как
всемогущий творец?
- Без сомнения, верно последнее.
- Следовательно, всюду, где сущность предмета целиком переходит в явление,
должна присутствовать и божественная сущность. Так ли это?
- Теперь мне понятно.
- Это воспринимаемое в явлении единство сущности и явления [10] и есть
прекрасное. Иными словами, прекрасное есть божественное откровение в
существенном явлении вещей.
- Да, видимо, именно так.
- А для кого же существует откровение, как не для познающего? Ведь разве явление
было бы явлением, если бы не являлось кому-то?
- Да, это вполне понятно. И я вижу теперь, что ты хочешь сказать: прекрасное
может быть нами познано лишь с помощью особой познавательной способности, для
этого предназначенной. Но разве нельзя себе представить, что бог создал эти
прекрасные предметы ради них самих, сами по себе, и вовсе не предполагалось, что
они должны быть обязательно восприняты кем-то?
- Попробуй посмотреть на дело с другой стороны. Красота, как мы установили, -
это идея, которая охватывает всю вселенную. В этом мире прекрасного, который мы
описали, все должно быть прекрасно, ибо вне бога здесь ничего не существует, а
он присутствует везде.
- Да, это так.
- Но можно ли тогда считать, что в этом мире прекрасны лишь вещественные
предметы, а не познание их?
- И оно должно тоже быть прекрасно.
- В чем же здесь может заключаться прекрасное?
- В том, что, воспринимая многообразие, оно одновременно познает сущность и
единство, так что и в нем это восприятие и его собственное единство полностью
сливаются в самом восприятии и через него.
- Совершенно верно, мой дорогой Эрвин. Это и есть тот тип познания, в котором
нам открывается прекрасное. Именно его мы должны создать и культивировать в
себе, если мы хотим найти путь в мир прекрасного, к которому мы стремимся.
Однако нам еще так далеко до него, что и дороги не видно. Но, может быть, сейчас
нам стоит попытаться с полной ясностью представить себе нашу цель, для того
чтобы не потерять ее из виду и действительно добраться до нее.
- О, это нам совершенно необходимо! - воскликнул Эрвин, заметно оживляясь. - Это
будет интересно и приятно особенно для меня, так как я надеюсь, что наконец
будут оправданы мои первоначальные суждения. Правда, я не могу похвалиться, что
с самого начала был бы в состоянии связать свои взгляды с теми мыслями, которые
ты нам так убедительно изложил, однако пусть безотчетно, но подобные мысли
послужили основой и для меня. У меня и до сих пор такое чувство, что утверждать
прямо и без оговорок, будто на самой поверхности внешних явлений мы можем
пережить божественное откровение во всем его великолепии, - это большая
смелость. И тем не менее я ясно вижу, что только так может быть удовлетворена та
безграничная тоска, которую мы называли любовью к прекрасному, и только так мы
можем испытать то блаженное, полное удовлетворение, которое не только дает
нам бесконечное наслаждение, но и позволяет живо и непосредственно ощутить
присутствие прекрасного. В эту полноту ощущения я часто погружался при
созерцании прекрасного, и, пока я смотрел на него, все больше и больше сливаясь
с предметом, я чувствовал, что безраздельно владею целым миром, и мне казалось,
что небесное блаженство во всем своем великолепии проникает мне в душу. Но лишь
только я пытался объяснить себе все эти впечатления, как все вдруг становилось
несовершенным и недостаточным и в конце концов лишь сам реальный предмет
оставался единственным безусловным, неоспоримым и видимым вместилищем
прекрасного, которого я больше нигде не мог найти.
- Значит, это наступало тогда, когда ты хотел его объяснить, то есть сравнить с
чем-то, что нам уже известно из непосредственного опыта? Но ведь здесь нам
ничего не известно, все лишь становится нам известным или открывается нам через
само прекрасное; при виде прекрасного мы не узнали, не увидели, не поняли
ничего, что относится к миру прекрасного, так как этот мир есть вся вселенная и
вне его, следовательно, ничего не может быть; с чем же мы можем сравнивать? И
потому, когда ты станешь теперь размышлять о том, отчего божественная сущность
целиком переходит в явление, ты только собьешься с толку, если попытаешься
понять это на основании законов простого явления, как мы пытались раньше. Если
же ты будешь исходить из законов божественной сущности, то сразу увидишь, что
она целиком является в особенном. Здесь нет и не может быть того несовершенства,
которое мы встречаем повсюду в явлениях обыденного мира, так что только всеобщее
и существенное, которые составляют понятие, дают нам возможность привести эти
явления к совершенству.
- И поэтому, - сказал он в ответ, - мы должны привыкнуть к мысли, что
прекрасное, где бы мы его ни увидели, не может рассматриваться в связи с
известными нам обычными видами познания. В прекрасное надо погрузиться целиком,
чтобы всякое познание в нем растворилось. И если его природа именно такова, как
ты описал, то оно целиком должно восприниматься при созерцании каждого
отдельного прекрасного предмета.
- Ты великолепно понял мои мысли. Но я хотел бы убедиться в том, что ты
полностью уяснил мою точку зрения, и поэтому прошу тебя, скажи, чем, по твоему
мнению, мои взгляды отличаются от взглядов Ансельма.
- Насколько я могу судить, - ответил он, - различие состоит в том, что Ансельм
видел в прекрасных предметах лишь слепки каких-то божественных идеальных
образцов, и, таким образом, сохранялся разрыв между двумя сторонами обыденного
познания, о котором мы говорили; теперь же в прекрасном нам является сама
божественная сущность, и становится совершенно ясно, что вместе с прекрасным
иной мир проникает в наш действительный мир или, вернее, один полностью
сливается с другим.
- Так оно и есть на самом деле, - ответил я, - и всем вам, дорогие друзья, еще
представится возможность увидеть, как из первичного, изначального чуда красоты
возникает все то чудесное, что поражает нас, когда мы лицезреем прекрасное и
стремимся оценить его критериями нашего обыденного земного существования.
Поэтому никто из вас не должен спрашивать, каким образом в единичном, особенном
предмете проявляется всеобъемлющая сущность божества. На это можно искать ответа
только у бога и его вездесущего бытия. Таков божественный мир, который сам в
себе закончен, совершенен, полностью завершен и в каждой своей части заключает в
себе всю свою сущность. Вне этого мира находится обыденный, преходящий мир, став
на точку зрения которого мы, как в кривом зеркале, видим искаженными все
пропорции божественного мира и поэтому всегда ощущаем ту бездонную и
непроходимую пропасть между единичным и многообразием явлений, которую мы
напрасно стремимся преодолеть величайшим усилием разума. Тем, кто полностью во
власти этой ошибочной точки зрения, совершенно недоступен живой облик
совершенства, который не имеет ничего общего с этими прямолинейными и угловатыми
конструкциями. Тому же, кто хоть в какой-то мере способен увидеть начало и конец
этой линии соотношений (которые обычно мы наблюдаем только в переходные моменты)
и воспринять всю связь в единстве, откроется целый мир прекрасного и дано будет
совершенное блаженство созерцания красоты. Но соприкасаться с этим кругом нам
приходится постоянно и в обыденной жизни, поскольку с ним связаны и все
действительные явления предметов. Такое соприкосновение всегда происходит там,
где познание целиком относится к отдельному явлению, что, как мы уже отмечали
недавно, происходит в чувственном созерцании. Это созерцание само по себе,
несмотря на то, что предметом его является особенное, носит характер некой
завершенности, и душа хотя бы на мгновение бывает им наполнена и удовлетворена.
Поэтому, если такое созерцание касается приятного предмета, привлекает душу,
погружает ее в предмет, многие и воображают, что приятное и есть прекрасное или
же что прекрасным можно наслаждаться только через чувственное восприятие. Но
если явление, которое является предметом созерцания, действительно прекрасно, то
из него, как из первичного ростка, неожиданно возникает тот совершенный мир,
который целиком присутствует в каждой точке этого круга, и из центра его во всем
блеске и великолепии начинает излучаться внутренний свет. Изначальное и вечное
единство идеи и множественное особенное конечных вещей не просто связаны между
собой в прекрасном явлении непостижимым и, как я уже говорил, поистине чудесным
образом, но и полностью сливаются в нем. Оба свойства должны объединиться
полностью: без этого не может быть прекрасного. Поэтому, увидев в самом явлении
присутствие бога, мы примиряем преходящее с божественным, и нам становится
непосредственно ясно, что все окружающее есть не что иное, как действительное
явление бога. И нас самих это возвышает и приобщает к божественному бытию,
поскольку в единичном нам дано насладиться присутствием всеобщего и вечного.
Исходя из этого, легко понять, какими свойствами должно обладать явление,
которое мы могли бы назвать прекрасным. Но, может быть, стоит подробнее
остановиться на этом, чтобы проник
...Закладка в соц.сетях
