Жанр: Философия
Эрвин. четыре диалога о прекрасном и об искусстве
...ь соотносится с
тем, что ею создается. Это было, как мы признали, живое бытие самого творца,
которое исходит из его сущности и эту сущность повторяет в предметах реального
мира. Как сущность и бытие связаны между собой в творце или даже, можно сказать,
не просто связаны, а полностью сливаются в нем, в таком же тесном, внутреннем
единстве они должны выступать также и в его деятельности, в которой,
следовательно, нельзя себе представить никакого перехода созидающего в
созидаемое как во времени, так и на различных ступенях развития. А если
созидающее и созидаемое уже содержатся вместе в самой этой деятельности и
целиком в ней заключены, каким же образом созданное может действительно стать
неким творением и предметом, который существует сам по себе? Как оно вообще
может существовать за пределами этой деятельности? Поскольку, как это мы в
прошлый раз установили, при этих обстоятельствах сама деятельность с самого
начала уже наполняется созданным бытием и воплощается в нем, постольку и
реальный предмет ни в какой мере уже не может быть выведен из этой деятельности,
а существует одновременно с ней как самостоятельный мир и совершенное
существование. Итак, если все это в целом мы рассматриваем как божественные
действия, то мы говорим лишь о творце и о его чистой, ничем не замутненной
деятельности; если же мы посмотрим на то же самое с точки зрения реально
209
созданного, то перед нами возникает целостное, совершенное и именно поэтому
божественное бытие. И это бытие не может быть просто земным, являющимся, а
должно быть в то же время непременно божественным бытием сущностей, потому что в
нем существует все то, что есть и в самом творящем божестве. Правильно ли я все
это описал?
- Да, совершенно точно.
- А та способность в нас, которая соответствует творческой силе божества или,
может быть, точнее, через которую божественная творящая деятельность
претворяется в реальном бытии мира явлений, - это фантазия. Так ли я говорю?
- Да, именно это мы установили в прошлый раз.
- Значит, дорогой мой Эрвин, если само прекрасное или, может быть, лучше
сказать, идея прекрасного вступает в реальный мир, то она не может, вероятно,
являться в нем лишь как нечто созданное или как предмет, ставший реальностью,
так как такого рода предмет должен был бы, несомненно, разделить судьбу всего
несовершенного, противоречивого, преходящего, неизбежную в мире явлений. Этому в
последнем нашем разговоре мы привели, как мне кажется, вполне достаточно
доказательств.
- Да, безусловно!
- Следовательно, сама созидательная сила и созидающая деятельность должны также
сделаться реальными, для того чтобы идея прекрасного могла полностью войти в наш
мир; если бы она вошла в него не целиком, то перестала бы быть идеей, поскольку
идея и в существенном и в особенном всегда остается тождественной.
- Да, это логически вытекает из всего предшествующего или, вернее говоря,
является его прямым продолжением.
- Совершенно верно. И поэтому давай теперь посмотрим, как же эта творческая
сила, которая есть не что иное, как фантазия, существует в реальном мире.
Видимо, первое, что мы сразу же замечаем в ней, - это то, что она входит в
сознание отдельных реальных существ, то есть превращается в ту фантазию данного
реального человека, которая представляет собой силу единичной и особенной
человеческой души.
- Да, это должно быть именно так. Потому что, если бы фантазия не становилась
достоянием единичных существ, она не могла бы найти воплощения в реальности и
оставалась бы лишь всеобщей божественной сущностью.
- Именно так, Эрвин! Но не может ли получиться тогда, что фантазия окажется
подчиненной законам простых явлений с их бесчисленными изъянами и
несовершенствами и будет ничем не лучше прекрасного предмета, когда, как мы
пытались показать в прошлый раз, он рассматривается исключительно как нечто
созданное.
- Каким же образом? Ведь фантазия остается откровением простой и всеобщей
божественной сущности! - воскликнул он.
- Ты прав [2], - ответил я. - Та душа, в которой живет истинная фантазия, таит в
себе некую область, принадлежащую творцу, и в этой области есть освященный храм,
где не только поклоняются образу божию, но и сам бог присутствует постоянно,
неустанно творя и созидая. Божественное начало, действующее всегда,
перевоплощается в самую интимную, внутреннюю и одновременно существенную жизнь
этой особенной души, и в том же пламени, которое, пылая на алтаре господа,
освещает эту душу до самых ее глубин, поддерживает ее собственное жизненное
горение, не давая ему погаснуть. Присутствие божественного начала действует на
всех одинаково. Душа, которая обращается к богу, живущему в ее недрах, и
поклоняется ему, неизбежно будет втянута в сверкающий водоворот божественного
пламени столь неудержимо, что увлечет за собой не только свое собственное
действительное бытие, но и весь прочий мир особенного и действительного
настолько, насколько сможет его охватить. И затем, с одной стороны, удрученная
стыдом и горьким раскаянием оттого, что занималась вещами недостойными,
ничтожными и неугодными богу, а с другой стороны, со счастливым чувством триумфа
оттого, что сама она есть новая жизнь, возникшая из божества, душа возвращается
назад к творцу и отдает ему свою жизнь в полную его собственность как прекрасную
жертву. Трудно сказать, какого рода должна быть такая душа. Только в этом ее
положении мы можем распознать и отличить ее от прочих; внутренние же причины
возникновения такой души кроются в божественном выборе и могут быть постигнуты
только божественным, а не человеческим разумом. Одно только ясно: бог любит эти
души такой всепоглощающей любовью, что хотел бы навсегда удержать их при себе,
вовсе не отпуская в мир. Напротив, другие души божественная творящая сила
посылает в действительный мир, так что пламя, горящее в них, распространяет свой
свет во все стороны и все, что им освещается, наполняется живым сотворенным
бытием. Но в этой сфере, как когда-то на острове Делос, священном острове
Аполлона, нет ни рождения ни смерти; те существа, которые создает там творящая
фантазия, не знают становления и увядания, они вневременны и вечны. Потому что
не просто образами, созданными божеством, обитающим в глубинах души, населена
священная роща - это живые божественные предметы в саду поэзии. Это они создают
в такой душе мир истинно совершенного существования и при этом сами не являются
просто слепком с этого мира, а, наоборот, только в этой святыне их существование
становится действительностью. Ты не должен забывать, что божественное начало,
которое живет и действует в этой святыне, представляет в то же время всеобщую
божественную сущность. Именно здесь, в этом священном месте, рождается душа
вообще, чтобы затем внедриться в свой собственный мир бытия. Это место - как
зрительный нерв для ока души или ее корень. Именно так оно было названо в том
видении, о котором я вам рассказывал в прошлый раз, соприкосновение с ним
открыло мне глаза, и я прозрел.
- До сих пор, как мне кажется, - перебил меня тут Эрвин, - я следовал за твоей
мыслью неотступно и верно тебя понимал. Но теперь, чтобы не сбиться с пути, мне
придется попросить тебя кое-что разъяснить поподробнее, даже если это вызовет
неудовольствие Ансельма.
- Говори, - заметил я, - и не смущайся. Это право для тебя я ведь заранее
выговорил у Ансельма.
- В двух вопросах у меня возникают сомнения, - заговорил он в ответ. - Вопервых,
ты, как мне кажется, предполагаешь именно в этом священном месте души
найти источник и вместилище искусства, и тогда мне непонятно, каким образом
одновременно с этим ты вновь встречаешь здесь тот мир, который открылся тебе в
твоем недавнем видении. Мне этот мир представлялся совсем иным, несравненно
более возвышенным, чем мир искусства, в который мы не можем проникнуть иначе,
чем пройдя все заблуждения действительного бытия. Хочешь ли ты, чтоб я сразу же
задал и второй мой вопрос, или ответишь сначала на первый?
- Сначала на этот, - ответил я, - чтобы нам не сбиться. Но я не смогу пока
предложить никакого решения и должен просить тебя повременить. Ты достаточно
хорошо меня знаешь, и вряд ли надо повторять, что это не пустые слова и я не
собираюсь отделаться от тебя обещаниями.
- Ну, конечно, я это знаю и готов потерпеть. А второй вопрос такой: почему
каждая душа должна непременно пойти по одному из двух путей, указанных тобой?
Разве нельзя себе представить душу, которая будет колебаться где-то между этими
двумя путями или пойдет обоими одновременно?
- Ты говоришь сейчас о тех двух путях, один из которых поведет душу и все, что к
ней причастно, в лоно творца, а другой возвратит ее из этого изначального
источника в мир существования действительных вещей. В первую очередь я хотел бы
обратить твое внимание на то, что здесь мы можем только очень приблизительно
намечать пути и направления. Творящая деятельность не совершается по этапам в
определенной временной последовательности, переходя от одного к другому; то, что
ею создается, возникает вместе с ней и существует в ней с самого начала. Таким
образом она либо целиком погружается в единство божественной сущности, либо
полностью переходит в свое создание, которое, как ты уже видел, не возникает из
нее постепенно, так как само оно вневременно и вечно. И если бы какая-то душа
должна была одновременно пойти обоими путями, то, видимо, все равно осталось бы
одно из двух: либо между этими двумя сторонами возникла бы некая
взаимозависимость и они оказались бы соотнесенными друг с другом через
посредника, отличного от них самих; тогда, как по мановению волшебной палочки,
исчезло бы это священное место в душе и на первый план вновь выступила бы самая
примитивная ее основа, где пышным цветом расцвели бы различные связи и
отношения; либо связь между этими сторонами была бы более возвышенной и
существенной и в ней весьма своеобразно мог бы преломиться мир обычных
отношений, но и наша священная область получила бы тогда совсем иной вид.
Однако, если мы станем углубляться в это, Эрвин, то вовсе потеряем всякую связь
с предметом нашей беседы.
- Да, конечно, - ответил он, - а этого я не хотел бы ни в коем случае.
- Итак, ты видишь теперь, я надеюсь, что с этой точки зрения душа может идти
только тем или другим путем. Бывают и такие души - ты говорил о них, - которые
существуют как бы между этими двумя состояниями. Но о них, я думаю, можно
сказать, что они и в своей особенной священной области не чувствуют себя как
дома, как будто туман, в котором расплываются и становятся неузнаваемыми четкие
контуры, скрывает ее от них, как очертания знакомых берегов он скрывал от
Одиссея, стремившегося вернуться на родину. Яркий свет, исходящий из центра,
ослепляет их так, что они не могут ясно различить прекрасных образов, которые
вновь сливаются в темную массу, затуманивая чистый свет, и душа, окруженная
Смутным мерцанием, погружается в состояние дремоты, которая дает ей
умиротворение и покой, наполняя ее радостью. Но этой радости мы разделить не
можем, если бдение кажется нам прекраснее и совершеннее сна. Только творцу дано
охватить с полной ясностью и то и другое и самого себя распознать в реальных
предметах, их же - в самих себе. Что касается до избранных душ, то самые
одаренные и понимающие из них - а только таким дано создавать совершенное -
должны целиком посвятить себя одному. И пусть сомнительное утешение, что они
якобы знают все и успевают повсюду, останется тем, кто несет в себе лишь зародыш
чего-то высокого и, не дождавшись, пока этот зародыш разовьется, предается
бессильному и упоительному наслаждению своими способностями. Только сильные и
способные творят прекрасное; на священном поле, озаренном с самого начала
животворными лучами внутреннего света, взрастает посев совершенных, прекрасных
вещей во всем многообразии их бытия, на всех ступенях и уровнях. Лишь в этих
вечных своих творениях такая душа познает собственное совершенство и вечность;
созерцая их в самый момент их возникновения, она в то же время осознает в них и
самое себя. Таким образом, ее фантазия содержится в особого рода материи и
неотделима от нее, так что, возникая из своего собственного зародыша, она сразу
же ощущает свое полное и совершенное развитие в реальных живых сущностях. Так
она, пораженная своими творениями, оказывается в плену у собственной материи,
раньше чем способна постигнуть свою деятельность и свою собственную сущность
целиком. Душа не существует вне своих творений, и творения ее есть ее
собственное бытие. Можешь ли ты понять состояние подобной души?
- Да, кажется, я постигаю то, что ты только что описал, - ответил Эрвин, - но
мне пока еще неясно, каким образом эта область фантазии может быть связана с
нашим злосчастным внешним, простым миром.
- Подумай о том, - ответил я, - что такое вообще фантазия, если прекрасные вещи
она создает посредством описания. Может быть, это и есть само прекрасное? Ведь
прекрасное реально как деятельность. Или это творящая сила божественной
сущности, которая вступила в мир действительного и особенного? Но эта
божественная сила неистребима и неизменна, и, даже существуя в преходящем мире,
она не подчиняется царящим в нем законам непрерывного возникновения, разрушения
и бесконечной раздробленности. И хотя человек, появившись на свет как единичная
сущность, оказывается в мире преходящего времени, в бесконечной путанице живых
связей, однако в самой глубине его своеобразия существует нечто, что не родится
и не умирает. В нем действует божественный закон, который не меняется, не
зависит от каждого отдельного мгновения его существования, от каждого положения,
в которое его ставит жизнь. Но именно потому, что этот закон неизменен, он
присутствует в любом предмете, в любой области познания. В чувственном влечении,
в разуме, который связывает и разделяет, в рассудке, независимом благодаря воле,
единство внутренней сущности остается неизменным, оно лишь превращается в ту или
иную определенную ступень познания. Поэтому трудно или вовсе невозможно
установить границу между этой священной областью и простым бытием. Ведь все эти
разные моменты, которые как будто даже ограничивают друг друга, включает в себя
эта священная область, и поскольку неизменная и неделимая сущность постоянно
присутствует в ней, то можно даже сказать, что каждый наполняет ее целиком.
Именно здесь заключена причина того, что живая и деятельная фантазия должна
целиком раствориться либо в творце, либо в прекрасных предметах, поскольку она,
будучи направлена на них, не может проявиться в действительности иначе, как
воплотившись в каком-то определенном, особенном образе, который вбирает в себя,
однако, всю ее сущность. Но в эту действительность проникает также или, вернее,
всю ее пронизывает внутренний свет, так что ничто не остается в стороне, ничто
не существует лишь как масса, не охваченная духом этой священной жизни.
- Светом великой надежды, - заговорил Эрвин, - озаряют меня твои слова - надежды
разгадать все те загадки, которые возникли в прошлый раз из-за противоречий
простого бытия. Но мой вопрос, как мне кажется, еще не получил ответа. На свете
существует много людей - можно даже сказать, что их большинство, - которые вовсе
не проникнуты этим духом фантазии, а живут, попросту наслаждаясь всеми благами
преходящей жизни. Да и не только они, но и те, к кому я обращаю сейчас свои
слова, тоже постоянно имеют дело с реальными предметами и были бы немыслимы без
этого как единичные сущности. Из этого я должен сделать вывод, что фантазия
непременно должна быть ограничена миром простых явлений.
- Нет, дорогой мой Эрвин, - заговорил я, - нет, ограничить ее ничто не может,
если мы познаем ее существенной и вечной. Наоборот, даже в простой жизни, в той
части нашей личности, которая как будто бы служит только для удовлетворения
потребностей, она всегда остается в собственном смысле существенной. Но лучше
всего ты сможешь меня понять, если будешь всегда помнить то, что я говорил о
священной области в нашей душе, где, как ты уже видел, заключено и все
остальное; только так можно представить все в истинном свете и избежать той
путаницы, в которую мы попали в прошлый раз, когда с точки зрения простых
явлений все казалось таким тяжеловесным и противоречивым.
- Ну и ну, - заметил он улыбаясь, - вот, оказывается, до чего уже дошло! Значит,
теперь обыденный мир мы будем оценивать критериями искусства, а не наоборот,
искусство рассматривать с точки зрения законов обыденного мира? Что скажут
здравомыслящие люди! Впрочем, пусть говорят, что хотят! Опыт показал нам, что
это должно быть именно так и не иначе.
- Прекрасно, - ответил я. - Тогда не будем терять времени. Итак, свет, исходящий
из самых глубин души, распространяется концентрическими кругами к ее
поверхности, так что все на ней оказывается взаимосвязанным.
Одновременно из центра вырываются лучи особенного и единичного, каждый из
которых наполняет определенную точку поверхности всеобщей и совершенной
сущностью центрального ядра. Однако сама поверхность необходимо имеет две
стороны: внутреннюю, обращенную к свету творца, и внешнюю, которая сама по себе,
как простой результат, как нечто лишь производное, лишенное собственной творящей
силы, света не отражает. На этой темной стороне все вещи выглядят сначала
конечными и ограниченными, вступают между собой в разнообразные соприкосновения,
целиком единичные и особенные, как отдельные камешки в мозаике. Однако и в них
есть то всеобщее единство породившей их внутренней сущности, которое, впрочем,
именно потому, что они в полной мере стали особенными, выступает как общий
внешний связующий момент их особенных существований. Так это единство становится
тем светом, который раскрывает нашим чувствам взаимосвязанность телесного мира,
поскольку само оно проникает повсюду и присутствует всегда. Теперь, мой дорогой
Эрвин, ты сможешь понять, что имелось в виду, когда мы говорили в прошлый раз о
том, что всеобщее и божественное, когда они относятся к вещам конечным и
многообразным и вступают с ними в различные взаимосвязи, сами становятся
особенным. Таким образом, тот свет, который по происхождению является единством
внутренней сущности, благодаря особенному в вещах отделяется от них и охватывает
их только извне как некая стихия, в которой они парят. Это взаимодействие тела и
света устанавливают наши глаза, через них внутренняя душа переходит во внешнюю
поверхность. Но в глазах, так же как и во всех прочих органах чувств, душа
целиком и полностью переходит в многообразную телесную материю и как бы грубеет
в ней. Подобно животным, которые, как рассказывают мифы Древнего Египта, созданы
из земли и до сих пор наполовину остаются землею, и душа наша всегда несет на
себе тяжесть земли и не может познать ничего, кроме материи, с которой она
срослась, в тех ее элементах, которые в каждый момент выступают на свет. Но и в
этом своем разладе она никогда не забывает о своем прямом происхождении и
прилагает все усилия, чтобы вернуться назад, в сферу совершенного чистого света.
Поэтому она обращается внутрь себя, где от внутренней, светлой ее поверхности
открывается путь
в глубину. И вот она протягивает тысячи нитей от бесконечно многообразных
единичных предметов и их отдельных элементов внутрь себя, соединяет эти нити на
разных расстояниях, чтобы облегчить себе путь, и спешит, усердно сплетая их,
дальше, навстречу связям все более и более высоким, работая быстро, стараясь все
охватить, чтобы соединить всю материю вместе и вовлечь ее в сферу собственного
света. Но душа, как Данаида, взяла на себя труд бесконечный и невыполнимый.
Поскольку она исходит из материи, с которой срослась нераздельно, никакие самые
отчаянные усилия не помогут ей очистить свои нити от тех особых оттенков, в
которые их неизбежно окрашивает близость этой материи. Напротив, все больше и
больше они окрашиваются в эти цвета, а простой существенный свет, оставаясь в
бесконечном отдалении, все больше и больше воспринимается лишь как нечто
непохожее на эти тона и цвета. Если же случится наконец, что она приблизится к
этому свету, то его простая чистота не сможет принять в себя этих тонов, этих
разнообразных нитей, она уничтожит их целиком. И душе придется выдержать тяжелую
борьбу, чтобы отказаться от них и от самой материи, с которой она все еще
неразрывно связана. Такая борьба, мой милый Эрвин, - это удел души, которая
коренится в самой поверхности вещей. Хорошо ли ты все это понял?
- Как будто бы да, - ответил юноша. - Мне кажется, что во время нашего первого
разговора мы сами испытали это тяжелое состояние души. Тем больше я стремлюсь
теперь к тому, что предстоит ей испытать, чем предстоит ей насладиться в
священной сфере искусства.
- Там, - ответил я, - душа, озаренная внутренним светом, поднимается все выше и
выше, творя с неисчерпаемой силой и создавая на каждой ступени своего
восхождения новую, своеобразную вселенную. Даже там, где она сияет как чистый
свет, она не пренебрегает ни материей, ни красками; напротив, именно в них и
особенно в них она претворяет все великолепие своей сущности в нечто
действительное и реальное. Там, где она соединяет различные нити, простейшее
полностью сливается с материей целого, неотделимого от него; и, наконец, она
одухотворяет каждую отдельную частицу материи, наполняя ее внутренней жизнью,
так что даже на внешней поверхности, как будто бы темной, все становится ярко
освещенным и прекрасным. Объяснением этих различных устрем218
лений души пусть служит для тебя пока только то уже известное ее свойство, что
она должна находиться в одном из двух состояний, о которых мы говорили. Если же
она обратится от поверхности в светлую глубину, то будет иметь дело всегда с
одной и той же материей, которая определяется и ограничивается бесчисленными
мелкими моментами, лежащими вне ее, и благодаря этому всегда остается
несовершенной. Стремление души связать эту материю со всеобщим никогда не сможет
быть осуществлено из-за бесконечности множественного, рассеянного и
несоединимого. Лучи света, которые распространяются из центра, одновременно
охватывают все особенности, и если душа, устремляясь из этого светлого центра,
погружается в одну из них, то она вносит в нее весь свой мир и доводит ее до
совершенства. Отсюда ты можешь заключить, что эта священная сфера никак и нигде
не может быть ограничена миром простого бытия, так как она существует повсюду.
Правда, есть и такие души, которые настолько срослись со своим земным наследием,
что лишь с неудовольствием и неохотой обращаются к собственному внутреннему
свету, и эти души мы называем безобразными. Но и этим душам также приходится
признать священную область в глубине своей, пусть даже это признание заключается
только в ненависти к ней. Точно так же мы наблюдаем повсюду, как люди
бессовестные и грубые хулят искусство и злобно преследуют его, хотя и не всегда
осмеливаются делать это вслух. Во всяком случае, равнодушными они не могут
оставаться, это противоречило бы вечным законам. Поэтому все те, кто ненавистен
Зевсу, приходят в трепет, заслышав зов Пиэрид, как ты можешь прочесть у Пиндара
[3]. Он же рассказывает о том, какой ужас охватывает при этих звуках рожденное
землей чудовище Тифона, придавленного горой Этной. И то, что эти существа,
невзирая на их сопротивление, все же связаны с этой священной сферой, а их страх
перед ней заставляет их существовать в разладе с самими собой, - все это делает
их положение еще более мучительным. Чем больше они ощущают, что в них самих
живет нечто принадлежащее вечности и совершенству, тем больше их охватывает
беспокойство, они хотят избавиться от этого, так как безобразное в их натуре
стыдится собственной души и в то же самое время преисполняется черной зависти к
ней. Но все эти противоречия возможны только потому, что вечным и изначальным
законом человеческий род неразрывно связан с бытием, которое одновременно
включает в себя обе сферы - священную и обыденную.
Таким образом, искусство, которое представляет собой особый способ существования
души в священной сфере, как уже было подробно описано выше, не было бы
искусством, если бы простое бытие не содержало в себе всех тех ступеней и
оттенков особенного, которые постоянно удерживают фантазию в области реального и
многообразного. Но именно отсюда в фантазию вливаются плодотворные силы, и она
становится матерью искусства. Подобно тому как без взаимодействия сил притяжения
и отталкивания не существует магнетизма, и искусство никогда не смогло бы
существовать в действительности, если бы поток фантазии не сдерживали постоянные
соприкосновения с особенным в реальном мире. Итак, целый сонм человеческих душ
населяет все сферы бытия, а так как обиталищем многообразного и множественного
является поверхность, сама по себе темная, то множество душ, существующих на
ней, полностью заняты отдельными сторонами бытия, хотя и они подчиняются законам
божественной сферы в той мере, в какой силы, царящие там, возвышают их и
раскрывают им прекрасное. Между тем в светлом центре обитают немногие души,
которые, однако, представляют там большинство, потому что фантазия, лишенная
особенного, не могла бы претвориться в действительность. В этих душах, хотя они
и остаются особенными и действительными, живет само божество. Поэтому их
называют вдохновенными, и все они способны предсказывать и толковать
божественную волю. И, смотря по тому, куда эти души обращены - к божественному
центру или к миру особенного, - это есть души либо священнослужителей, либо
художников-творцов. Священнослужители, деятельность которых направлена на то,
чтобы подчинить единичное вечному, неизбежно должны существовать в человеческой
общности. Художники в противоположность этому, поскольку в них самих вечное
является как
...Закладка в соц.сетях
