Жанр: Философия
Избранные философские произведения
...ана, они ничего не могут с этим чувством поделать. Но пусть они вообразят себе какой-то иной случай,
хотя и сходный с их собственной ситуацией. Пусть они зададутся вопросом, что они сказали бы после реформы его
религии мусульманину, который не решался бы отказаться от своих старых представлений относительно
отношений между полами; или же "реформированному" католику, который все еще уклонялся бы от чтения
Библии. Разве бы они не сказали, что таким людям - реформированному Мусульманину и реформированному
Католику следует рассмотреть предмет подобающим образом и ясно понять новое учение, а затем принять его
целиком, во всей его полноте? Но помимо всего прочего, пусть они поймут, что совокупность верований много
полезнее любого отдельного верования и что отказываться от обращения за помощью к какому-либо верованию из
опасения, что оно может оказаться ненадежным, столь же аморально, сколь и невыгодно. Человек, верящий в то,
что существует такая вещь, как истина, которая отличается от лжи только тем, что если ей руководствоваться в
своих действиях, то она привела бы нас, при подобающем осмыслении, именно к той цели, к которой мы
стремимся, и не сбила бы нас с пути, и притом, будучи убежден в этом, все-таки отважи264
вается не знать истины и стремится избегать ее, право же,
не в своем уме.
124 Да, другие методы действительно имеют свои достоинства, да, ясная логическая совесть стоит чего-то, точно
так же, как любая добродетель, как все, чем мы дорожим, обходится нам недешево. Но мы не должны были бы
желать чего-либо иного. Дух логического метода человеку следовало бы любить и почитать, как свою невесту,
которую он избрал одну из всего мира. Ему не нужно осуждать других; напротив, он может испытывать к ним
глубокое уважение, и поступая так, он тем более проявляет уважение к ней. Но она - единственная, которую он
избрал, и он знает, что он был прав, делая этот выбор. И сделав его, он будет трудиться и сражаться ради нее и не
будет жаловаться на удары судьбы, только желая, чтобы их было больше и чтобы они были тяжелее, и он будет
прилагать усилия к тому, чтобы стать достойным рыцарем и победителем той, из блеска чьих достоинств черпает
он свое вдохновение и свое мужество.
Примечания
Впервые опубликовано в Popular Science Monthly, P. 1-15, vol. 12 (1877). Первая из шести статей, объединенных в
серию под заглавием "Пояснения к логике науки" ("Illustrations of the Logic of Science"). Впоследствии с
исправлениями и примечаниями вошла в "Большую логику" ("Grand Logic", 1893) в качестве ее 5-го раздела;
другая, также переработанная версия предполагалась к публикации в качестве главы 7 книги "Поиски метода"
("Search for a Method", 1893).
24 Отсюда и до конца вычеркнуть. - маргиналия 1893, 1903.
265
§ 1. Ясность и отчетливость
388. Всякий, кто знаком с нынешними популярными трактатами по логике [1], несомненно, припомнит два
различия между ясными и темными понятиями, с одной стороны, и между отчетливыми и смутными понятиями, с
другой. Они путешествуют по книгам на протяжении уже почти что двух веков, оставаясь при этом
неисправленными и неизмененными, и считаются логиками самым прекрасным украшением их доктрины.
389. Ясная идея определяется как идея, которая постигается таким образом, что она будет опознаваться всякий раз,
когда будет встречаться, и притом так, что ни одна другая идея не будет ошибочно приниматься за нее. Если она
не обладает подобной ясностью, то считается, что она является темной.
Это довольно хороший образчик применения философской терминологии; однако, поскольку они определяли
именно ясность, я все-таки хотел бы, чтоб логики сделали свои определения более внятными. Никогда не
ошибаться в опознании идеи и ни при каких обстоятельствах не принимать ошибочно за нее какую-то другую
идею, сколь бы невразумительной ни была ее форма, - все это потребовало бы такой необыкновенной силы и
ясности интеллекта, какие редко встречаются в этом мире. С другой стороны, ознакомиться с идеей до такой
степени, чтобы она стала совершенно привычной, утратить всякие сомнения при опознании ее в обыденных
ситуациях вряд ли можно считать "ясностью постижения", поскольку в конечном счете все это сводится к
субъективному чувству обладания, которое может оказаться совершенно ошибочным. Я считаю, однако, что, когда
логики говорят о "ясности", они имеют в
1 С любым из трактатов по логике от L'Art de Penser Пор-Рояля вплоть до самых современных (1893).
виду не что иное, как такое знакомство с идеей, поскольку они рассматривают это качество просто как некоторое
небольшое достоинство, требующее, однако, обязательного дополнения другим, именуемым ими отчетливостью.
390. Отчетливой идеей считается идея, не заключающая в себе ничего неясного. Это - технический язык; под2 "См: The Fixation of Belief // Popular Science Monthly, 1877, vol. 12, pp. 1-15".
стве первого условия непогрешимости был вынужден ввести требование, чтобы они были ясными. Различие между
идеей, только кажущейся ясной, и идеей, и в самом деле ясной, никогда не приходило ему в голову. Если он
доверялся интроспекции даже в том, что касалось знания внешних вещей, с какой стати должен был он подвергать
сомнению ее свидетельства относительно содержания наших умов? Но затем, как мне представляется,
столкнувшись с тем, что многие из людей, чьи мысли казались ясными и убедительными, придерживаются прямо
противоположных мнений по самым фундаментальным вопросам, он был вынужден в дальнейшем заявить, что
[критерий] ясности идей не является достаточным, но что [истинные] идеи должны, кроме того, быть
отчетливыми, то есть не иметь в себе ни крупицы неясности. Вероятно, он имел в виду то (поскольку сам он не дал
исчерпывающего объяснения), что они должны были пройти проверку, выдержав диалектическое испытание; что
они должны не только казаться ясными с самого начала, но чтобы обсуждение не смогло бы выявить какой-либо
смутности, с ними связанной.
392. Таково было различение Декарта, и ясно, что оно соответствует уровню его философии. Это различие было
известным образом развито Лейбницем Этот великий и уникальный гений был столь же замечателен как тем, что
ему удалось понять, так и тем, чего понять он не смог. То, что никакая машина не может работать непрерывно,
если не получает энергию в той или иной форме, было ему совершенно ясно; тем не менее он не понимал, что
машина ума может только трансформировать знание, но отнюдь не порождать его, если она не кормится данными
наблюдения. Поэтому он упустил из виду наиболее существенный момент картезианской философии,
заключающийся в том, что избежать принятия пропозиций, которые кажутся нам совершенно очевидными, вне
зависимости от того, логичны они или нет, мы не можем. Вместо того, чтобы трактовать предмет подобным
образом, он пытался свести первые принципы науки к двум классам; к тем, что нельзя отрицать, не впадая при
этом в противоречие, и к тем, что следуют из принципа достаточного основания (о чем ниже). Он, судя по всему,
не отдавал себе отчета в громадном
различии между своей позицией и позицией Декарта [3]. Поэтому он вернулся к достопочтенным банальностям
логики; прежде всего это выразилось в том, что абстрактные определения играют огромную роль в его философии.
И поэтому вполне естественно, что, обнаружив трудности, связанные с методом Декарта, а именно что мы можем
воспринимать как ясные те идеи, которые в действительности являются смутными, он не нашел ничего лучшего,
как потребовать абстрактного определения каждого важного термина. Соответственно, приняв различие между
ясными и отчетливыми понятиями, он описал последнее качество как ясное постижение всего того, что содержится
в определении; и книги с тех пор неоднократно воспроизводили эти его слова [4]. Нет оснований опасаться, что его
химерическая схема вновь получит столь же завышенную оценку. Анализируя определения, невозможно узнать
ничего нового. Тем не менее наши уже существующие верования могут быть приведены в порядок при помощи
этого процесса, а порядок является существенным элементом интеллектуальной экономии, равно как и всякой
иной. Можно признать поэтому, что книги вполне правы, делая знакомство с понятием первым шагом на пути к
ясности постижения, а определение - вторым. Но, избегая даже всякого намека на более высокую прозрачность
мышления, они просто зеркально отражают то состояние философии, что рухнуло сто лет тому назад. Это столь
восхитительное "обрамление логики" - учение о ясности и отчетливости - может быть довольно симпатичным,
однако самое время отправить в
3 Однако, помимо всего прочего, он был одним из тех умов, что были способны к развитию и росту; хотя
первоначально он был крайним номиналистом вроде Гоббса и баловался бессмысленной и бесплодной Ars magna
Раймонда Луллия, в последующем он принял закон о непрерывности и другие учения, противоположные
номинализму. В данном случае я веду речь о его ранних воззрениях (1903).
4 "Об этом речь идет в его "Meditationes de Cognitione", Die Philosophische Schriften von Leibniz, her. von С I
Gerhardt, Bd. IV, S. 422-427; Nouveaux Essais, II, 29."
лавку древностей все эти старинные безделушки и найти что-то более подходящее для современного
употребления. 393 [5]. Самый первый урок, которого мы имеем право требовать от логики, состоит в том, чтобы
она научила нас, как сделать наши идеи ясными; и этот урок является самым важным, поскольку он
недооценивается только теми умами, которые как раз и нуждаются в нем. Знание того, что мы думаем, полное
владение тем, что имеет для нас значение, дадут надежное основание для значительного и весомого мышления.
Проще всего этот урок усваивается теми, чьи идеи являются скудными и ограниченными; и насколько они
счастливее тех, кто беспомощно барахтается в жирной трясине понятий. Верно, что нация способна на протяжении
жизни нескольких своих поколений преодолеть недостатки избыточного богатства языка и его естественного
спутника - бездонной, неизмеримой глубины идей. Мы можем видеть, как в ходе исторического становления
язык постепенно совершенствует свои литературные формы, сбрасывает в конце концов с себя метафизическую
кожу и благодаря неутомимому терпению, нередко возмещающему его потери, достигает исключительного
совершенства во всех сферах ментальных навыков и привычек. Страница истории еще не перевернута, так что мы
пока еще не можем знать, восторжествуют ли в конце концов народы, обладающие избыточно богатым языком,
над народами, чьи идеи немногочисленны (равно как и слова их языка), но которые владеют ими с достойным
восхищения искусством. Что же касается отдельно взятого индивида, то не может быть никакого сомнения в том,
что для него более ценным является небольшое количество ясных идей, нежели множество смутных. Молодого
человека не так-то просто убедить пожертвовать большей частью своих мыслей для того, чтобы спасти
оставшиеся; да с такой путаницей в голове и не заметишь необходимости подобной жертвы. Ему мы можем только
посочувствовать, как человеку с врожденными дефектами. Время поможет ему, но интеллектуальная зрелость с ее
вниманием к ясности приходит значи5
Убрать этот параграф. (1903).
тельно позже. К сожалению, само неудачное расположение природы таково, что ясность приносит гораздо меньше
пользы человеку, уже состоявшемуся в жизни, чьи ошибки в значительной мере уже оказали свое воздействие, чем
тому, чей путь еще впереди. Ужасно смотреть, как одна-единственная неясная идея, одна-единственная лишенная
значения формула, прочно захватив все помыслы молодого человека, действует как тромб, мешающий питанию
клеток мозга и обрекающий свою жертву на истощение, несмотря на переизбыток интеллектуальной энергии и
посреди интеллектуального изобилия. Многие годами лелеяли, как свою излюбленную забаву, смутную тень идеи,
слишком бессмысленную для того, чтобы быть позитивно ложной; тем не менее они страстно любили ее, считали
ее своим неразлучным спутником в любое время дня и ночи и отдавали ей все свои силы и всю свою жизнь,
нимало не обращая при этом внимания на все прочие дела; короче говоря, они жили для нее и ради нее, пока она
не стала, как это обычно и случается, плотью от их плоти и костью от их кости. А потом, проснувшись одним
прекрасным утром, они обнаружили, что она исчезла, подобно красавице Мелузине из легенды, а вместе с ней - и
смысл всей их жизни. Я сам знавал такого человека; и кто знает, сколько биографий искателей квадратуры круга,
метафизиков, астрологов и кого угодно еще отражается в этой старой немецкой легенде.
§ 2. Прагматистское правило
394. Принципы, установленные в первой части этого очерка, приводят к методу достижения ясности мышления,
ясности, более высокой, чем "отчетливость" логиков. Ранее было отмечено, что деятельность мышления
возбуждается раздражением, вызванным сомнением, и прекращается, когда достигается верование; так что
производство верования есть единственная функция мышления. Все эти слова, однако же, оказываются слишком
сильными для моих целей. Как если бы я описывал феномены, рассматривая их под неким ментальным
микроскопом. Сомнение и верование, в обычном употреблении этих слов, имеют отношение к религиозным и
прочим важным спорам.
Однако в данном случае я использую их исключительно для того, чтобы обозначить исходную точку любой
проблемы, вне зависимости от ее важности или малозначительности, и от ее разрешения. Если, например, в конке я
не могу решить, как мне расплатиться: дать ли одну пятицентовую монету или пять медных одноцентовых монет,
то, пока мои руки тянутся к кошельку, я должен принять решение. Называть при этом данную проблему
сомнением, а принятое мною решение - верованием, означает употреблять слова не совсем подходящим образом.
Утверждение о сомнении как о раздражении, требующем успокоения, предполагает характер, неуравновешенный
почти что до умопомешательства, Тем не менее при скрупулезном рассмотрении вопроса требуется признать, что
если имеегся хоть малейшее сомнение насчет того, как мне следует расплатиться - пятицентовой монетой или же
медью (как, впрочем, оно и должно быть, если только я не действую по какой-то прежде приобретенной
привычке), то хотя "раздражение" и является слишком сильным словом, все же имеет место некоторое напряжение
ментальной деятельности, необходимой для принятия решения о том, как мне следует действовать. Чаще всего
сомнение вытекает из нерешительности, пусть даже и мимолетной, в нашем действии. Иногда это не так. Ожидая
поезда на станции, я убиваю время, читая висящие на стене расписания. Я сравниваю преимущества различных
поездов и маршрутов, которыми я вовсе не собираюсь воспользоваться, и воображаю, что я пребываю в состоянии
нерешительности, но лишь потому, что мне скучно; на самом же деле меня ничто не беспокоит. Притворная
нерешительность, которой я предаюсь ради забавы или же с высокой и благородной целью, играет огромную роль
в осуществлении научного исследования. Откуда бы ни появилось сомнение, оно побуждает ум к деятельности,
которая может быть вялой или энергичной, спокойной или же бурной. Образы быстро мелькают в сознании, одни
переходят в другие, пока наконец - через долю секунды, через час, через долгие годы - все не приходит к концу
и мы не обнаруживаем, что решили, как нам следу272
ет действовать в обстоятельствах, вызвавших наши сомнения. Иными словами, мы достигли верования.
395. В этом процессе мы наблюдаем два вида элементов сознания, различие между которыми наилучшим образом
проводится при помощи следующего примера. В музыкальной пьесе есть отдельные ноты и есть мелодия.
Отдельно взятый тон может быть растянут на час или на день, и он целиком и полностью существует как в
отдельно взятой секунде этого времени, так и во всей длительности в целом; так что, покуда он звучит, он может
непрерывно восприниматься нашими чувствами, для которых тогда отсутствует все прошлое точно так же, как и
будущее. Однако он отличается от исполнения мелодии, которое занимает определенное время, в отдельные
моменты которого исполняются только части этой мелодии. Мелодия состоит из упорядоченной
последовательности звуков, которые воздействуют на ухо в отдельные моменты времени; для того чтобы
воспринять всю мелодию в целом, требуется непрерывность сознания, посредством которой нам даются события
потока времени. Конечно, мы воспринимаем мелодию, слыша отдельные ноты; однако нельзя сказать, что мы
непосредственно слышим мелодию, поскольку мы слышим лишь то, что дано в данный момент времени, а
упорядоченная последовательность не может существовать в данный момент времени. Эти два вида объектов -
те, что мы осознаем непосредственно, и те, что мы осознаем опосредованно, - оба обнаруживаются в сознании.
Некоторые элементы (ощущения) целиком и полностью даны в каждый момент времени, пока они длятся, тогда
как другие (такие, как мысли) представляются собой действия, имеющие начало, середину и конец и состоящие в
согласованности с последовательностью ощущений, протекающих через сознание. Они не могут быть даны нам
непосредственно, но должны охватывать определенную часть прошлого или будущего. Мысль есть нить мелодии,
протянутая через последовательность наших ощущений.
396. Мы можем добавить только то, что точно так же, как каждая музыкальная партия может быть расписана по
частям, каждая из которых имеет свою мелодию, точно
так же между одними и теми же ощущениями существуют различные системы отношений последовательности.
Эти различные системы отличаются друг от друга по наличию разнообразных мотивов, идей и функций.
Мышление - только одна из таких систем, поскольку его единственный движущий мотив, идея и функция состоят
в том, чтобы производить верования, и все то, что не имеет отношения к этой цели, относится к каким-то другим
системам отношений. Действие мышления может по чистой случайности привести к иным результатам; оно может
служить целям развлечения и среди dilletanti всегда найдется немало тех, кто так извратил мышление ради
удовольствия, что сама мысль об окончательном разрешении заботящего их вопроса кажется им совершенно
несносной, а позитивное открытие, изгоняющее их излюбленный предмет с подмостков литературных дебатов,
встречается ими с плохо скрываемым неудовольствием. Такая наклонность представляет собой крайнюю
распущенность мысли. Однако душа и значение мысли, абстрагированной от других сопутствующих элементов,
таковы, что хотя ее и можно преднамеренно извратить, тем не менее от нее нельзя добиться, чтобы она была
направлена на что-то иное, нежели на производство верования Деятельность мысли своим единственным
возможным побудительным мотивом имеет достижение покоя мысли; и все, что не относится к верованию, не
является частью самой мысли.
397. Что в таком случае есть верование? Это полукаданс, который завершает музыкальную фразу в
интеллектуальной симфонии нашей жизни. Мы видели, что верование обладает тремя свойствами: во-первых, оно
есть что-то, что мы осознаем; во-вторых, оно кладет конец раздражению, вызванному сомнением; и, в-третьих, оно
влечет за собой установление в нашей природе правила действия, или, короче говоря, привычки. По мере того, как
верование кладет конец раздражению, вызванному сомнением, которое является побудительным мотивом
мышления, напряжение уменьшается, а когда верование достигнуто, мышление на мгновение приходит в
состояние покоя. Однако поскольку верование есть правило действия,
применение которого влечет за собой дальнейшее действие и дальнейшее мышление, постольку точка остановки
является вто же время точкой начала мышления. Вот почему я позволил себе назвать ее местом покоя мышления,
хотя мышление по существу своему есть действие. Окончательный результат мышления есть акт воления, в
котором мышление больше уже не принимает участия; однако верование есть только этап ментального действия,
некий эффект, благодаря мысли оказывающий воздействие на нашу природу и влияющий на будущее мышление.
386. Сущность верования заключается в установлении привычки; и различные верования отличаются друг от друга
теми различными способами действия, которые они вызывают. Если верования не различаются в этом отношении,
если они кладут конец тем же самым сомнениям посредством производства одних и тех же правил действия, тогда
никакие различия в способе их осознания не могут превратить их в различные верования точно так же, как
наигрывание одной и той же мелодии в разных ключах не превращает ее в разные мелодии. Очень часто
проводятся воображаемые различия между верова-ниями, которые отличаются только по способу выражения; а вот
шум, который при этом поднимается, оказывается вполне реальным. Верить вто, что взаимное расположение
объектов таково, как оно изображено на рис. 1, и при этом верить, что оно таково, как на рис. 2, - это одно и то же
верование; в то же самое время вполне можно вообразить, что кто-нибудь будет соглашаться с первой
пропозицией и отрицать вторую.
Такие ложные различения приносят столько вреда, что он сопоставим разве что с вредом, причиняемым
смешением реально различных верований, и они представляют собой одну из тех ловушек, которых нам следует
постоянно избегать, особенно если мы находимся на почве метафизики. Одна из распространенных ошибок
подобного рода состоит в ошибочном принятии ощущения, вызванного неясностью нашей собственной мысли, за
свойство самого того объекта, о котором мы мыслим. Вместо того, чтобы понять, что эта неясность является чисто
субъективной, мы воображаем, будто созерцаем качество объекта, таинственное по своей природе; и если
впоследствии паше понятие будет дано нам в ясной форме, то мы уже не узнаем его, поскольку оно будет лишено
ощущения непостижимости. Коль скоро обман продолжается, он, ясное дело, ставит непреодолимый барьер на
пути к ясному мышлению; так что противники рационального мышления оказываются столь же
заинтересованными в том, чтобы сохранить его навечно, как и сторонники его - в том, чтобы не поддаться ему.
399. Другой подобный обман заключается в ошибочном принятии простого различия в грамматической
конструкции двух слов за различие между теми идеями, которые они выражают. В наш педантичный век, когда
внимание литераторов приковано скорее к словам, нежели к вещам, эта ошибка имеет широкое распространение.
Когда я сказал, что мышление есть действие и что оно состоит в отношении, хотя личность выполняет только
действие, а не отношение, которое может быть только результатом действия, в моих словах не было никакого
противоречия, а лишь грамматическая неточность. 400. Мы будем надежно защищены от всех этих софизмов, если
только осознаем, что единственная функция мысли состоит в том, чтобы производить привычки к действию, и что
все то, что связано с мыслью, но не имеет отношения к ее цели, есть некий нарост на ней, но не ее часть. Если
между нашими ощущениями, не имеющими отношения к тому, как нам следует действовать в данных
обстоятельствах, имеется некое единство - как это происходит в том случае, когда мы слушаем музыкальную
пьесу,
- то мы не называем это мышлением. Для того, чтобы выяснить его значение, нам просто следовало бы определить,
какие привычки оно производит, поскольку то, что вещь "значит", есть просто те привычки, которые она
вызывает. Идентичность же привычки зависит от того, как она может заставить нас действовать, но не просто в тех
обстоятельствах, при наличии которых она возникает, но в тех, которые могли бы иметь место, вне зависимости от
того, насколько невероятными они кажутся [6]. То, чем привычка является, обусловлено тем, когда и как она
заставляет нас действовать. Что касается когда, то всякий стимул к действию происходит из восприятия; что
касается как, то всякая цель действия должна произвести некоторый чувственный результат. Таким образом, мы
приходим к осязаемому и практическому как к корню всякого реального различия в мысли, сколь бы утонченным
оно бы ни было; и нет такого тонкого различия в значениях, которое не составляло бы возможные различия в
практике.
401. Для того, чтобы выяснить те следствия, к которым приводит этот принцип, рассмотрим на его примере
доктрину пресуществления. Протестанты считают, что элементы причастия являются плотью и кровью только в
переносном смысле; они питают нашу душу, как еда и питье
- наши тела. Однако католики считают, что они являются плотью и кровью в буквальном смысле; хотя они
обладают всеми чувственными качествами облатки и разбавленного вина. Однако мы не можем иметь никакого
иного понятия о вине, кроме того, что содержится в том веровании, что либо 1 (это вещество, то или иное, есть
вино, либо 2) что это вино обладает определенными свойствами. Эти верования суть не что иное, как памятки для
нас же самих, что при случае нам следует действовать по отношению к этим вещам так, как если бы мы верили,
что они являются вином, и согласно тем качествам, которыми, как мы верим, обладает вино. Источником такого
действия будут некие чувственные восприятия, а мотивом -
6 То, что эти возможные обстоятельства могут оказаться противоречащими всему предшествующему опыту, не
играет никакой роли. - маргиналия (1893).
стремление произвести некий осязаемый результат. Таким образом, наше действие имеет отношение
исключительно к тому, что воздействует на наши чувства, наша привычка имеет такое же значение, как и наше
действие, наше верование - такое же, как и наша привычка, наше понятие - такое же, как и наше верование; и
мы, следовательно, не можем понимать под вином ничего иного, кроме того, что имеет определенные следствия,
прямые или косвенные, для наших чувств; а потому говорить о чем-либо, что оно обладает всеми чувственными
признаками вина, но на самом деле ест
...Поділитися у соцмережах
