Постмодернизм и прочее

сторінка №31

...ского
языка" очень часто вырывают
из этого "семантического
контекста" отдельные термины
и понятия, пытаясь рассматривать их как ключевые для
объяснения того, что они понимают под "общим смыслом" кристевской
теории. В качестве одного из таких нередко упоминается
"негативность", позаимствованная Кристевой у Гегеля и
характеризуемая ей как "четвертый термин гегелевской диалектики".
На этом строятся различные далеко идущие интерпретации,
не учитывающие того факта, что для Кристевой, как и для
Дерриды, "негативность" — всего лишь одно "слово" в ряду
других ("разнородность" и "гетерогенное", "отказ" и т. д.),
используемых ею для описания главного для нее явления --
импульсного действия либидо.
Из всех постструктуралистов Кристева предприняла попытку
дальше всех заглянуть "по ту сторону языка" — выявить тот
"довербальный" уровень существования человека, где безраздельно
господствует царство бессознательного, и вскрыть его
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ 133
механику, понять те процессы, которые в нем происходят. Кристева
попыталась с помощью "хоры" дать, создать материальную
основу" дословесности либидо, при всей разумеющейся
условности этой "материальности". В этом, собственно, и
заключается ее "прорыв" через вербальную структурность языка
из предвербальной бесструктурности постструктурализма.
Хора выступает как материальная вещность коллективной
либидозности, как реификация, овеществление бессознательности
желания, во всей многозначности, которая приписывается этому
слову в мифологии постструктурализма. Этот новый вид энергетической
материи, созданный по образу и подобию современных
представлений о новых типах материи физической — своего
рода силовое поле, раздираемое импульсами жизни и смерти,
Эроса и Танатоса.
Кристева тут не одинока: она суммировала в своей работе
те положения, которые в массированном порядке разрабатывались
психоаналитиками, прежде всего, французскими лингвопсихоаналитиками
или представителями биолингвистики — Мелани
Клейн, на работы которой Кристева постоянно ссылается (258,
259), Сержем Леклэром (290), Рене Шпитцем (363), А.
Синклером де-Звартом (163) и др.
"Отказ", порожденный (или порождаемый) оральноанальными
спазмами (вспомним "Анти-Эдипа" Делеза и Гваттари,
где муссируется та же проблематика) — проявление действия
соматических импульсов, каждый из которых способен
реализовываться и как соединение гетерогенного в нечто связное,
приводящее в конечном счете к образованию символического
"сверх я", так и к разрушению, распаду всякой цельности
(что и происходит у художников слова — в первую очередь
поэтов — на уровне "фено-текста" — в виде нарушения фонетической,
вербальной и синтаксической, а, соответственно, и
смысловой "правильности").
В связи с идеей "отказа" Кристева приводит высказывание
Рене Шпитца: "По моему мнению, в нормальном состоянии
взаимоналожения двух импульсов агрессивность выполняет роль,
сравнимую с несущейся волной. Агрессия позволяет направить
оба импульса вовне, на окружающую среду. Но если эти два
импульса не могут наложиться друг на друга, то происходит их
разъединение, и тогда агрессия обращается против самого человека,
и в данном случае либидо уже более не может быть направлено
вовне" (363, с. 221-222).
Из этого положения Кристева делает вывод: "Если в результате
взаимоотталкивания импульсов или по какой другой
причине происходит усиление отказа — носителя импульсов,

134

или, точнее, его негативного заряда, то в качестве канала прохождения
он выбирает мускулярный аппарат, который быстро
дает выход энергии в виде кратковременных толчков: живописная
или танцевальная жестикуляция, жестомоторика неизбежно
соотносятся с этим механизмом* Но отказ может передаваться и
по вокальному аппарату: единственные среди внутренних органов,
не обладающие способностью удерживать энергию в связанном
состоянии, — полость рта и голосовая щель дают выход
энергетическому разряду через конечную систему фонем, присущих
каждому языку, увеличивая их частоту, нагромождая их
или повторяя, что и определяет выбор морфем, даже конденсацию
многих морфем, "заимствованных" у одной лексемы.

Благодаря порождаемой им новой фонематической и ритмической
сетке, отказ становится источником "эстетического" наслаждения.
Таким образом, не отклоняясь от смысловой линии,
он ее разрывает и реорганизует, оставляя на ней следы прохождения
импульса через тело: от ануса до рта" (273, с. 141). Таким
образом, "хора" оказалась тем же "социальным телом",
бессознательным, эротизированным, нервно дергающимся под
воздействием сексуальных импульсов созидания и разрушения.
Параллели с Делезом буквально напрашиваются, тем более,
что книга первого "Анти-Эдип" вышла на два года раньше
"Революции поэтического языка", но я бы не стал тут заниматься
поисками "первооткрывателя": здесь мы имеем дело с
"трафаретностью" постструктуралистского мышления того времени,
и можно было бы назвать десятки имен "психоаналитически
ориентированных" литературоведов (о французских
лингвопсихоаналитиках мы уже упоминали), проповедывавших
тот же комплекс идей. Не следует также забывать, что
свою теорию "хоры" Кристева довольно детально "обкатывала"
в своих статьях с конца 60-х гг.

"ГЕНО-ТЕКСТ","ФЕНО-ТЕКСТ", "ДИСПОЗИТИВ"
Литературоведческой надстройкой
над "биопсихологической"
хорой и явились
концепции означивания, генотекста,
семиотического диспозитива
и фено-текста, причем
все эти понятия, кроме, пожалуй, семиотического диспозитива и
фено-текста, в процессе доказательств в весьма объемном опусе
Кристевой нередко "заползали" друг на друга, затуманивая
общую теоретическую перспективу.
Чтобы не быть голословным, обратимся к самой Кристевой,
заранее принося извинения за длинные цитаты.

135

"То, что мы смогли назвать гено-текстом, охватывает все
семиотические процессы (импульсы, их рас- и сосредоточенность),
те разрывы, которые они образуют в теле и в экологической
и социальной системе, окружающей организм (предметную
среду, до-эдиповские отношения с родителями), но
также и возникновение символического (становления объекта и
субъекта, образование ядер смысла, относящееся уже к проблеме
категориальности: семантическим и категориальным полям).
Следовательно, чтобы выявить в тексте его гено-текст, необходимо
проследить в нем импульсационные переносы энергии,
оставляющие следы в фонематическом диспозитиве (скопление и
повтор фонем, рифмы и т. д.) и мелодическом (интонация, ритм
и т. д.), а также порядок рассредоточения семантических и
категориальных полей, как они проявляются в синтаксических и
логических особенностях или в экономии мимесиса (фантазм,
пробелы в обозначении, рассказ и т. д.)...
Таким образом, гено-текст выступает как основа, находящаяся
на предъязыковом уровне; поверх него расположено то,
что мы называем фено -текстом,., Фено-текст — это структура
(способная к порождению в смысле генеративной грамматики),
подчиняющаяся правилам коммуникации, она предполагает
субъекта акта высказывания и адресат. Гено-текст — это процесс,
протекающий сквозь зоны относительных и временных
ограничений; он состоит в прохождении, не блокированном
двумя полюсами однозначной информации между двумя целостными
субъектами" (273, с. 83-84).
Соответственно определялся и механизм, "связывавший"
гено- и фено-тексты: "Мы назовем эту новую транслингвистическую
организацию, выявляемую в модификациях фено-текста,
семиотическим диспозитивом. Как свидетель гено-текста,
как признак его настойчивого напоминания о себе в фенотексте,
семиотический диспозитив является единственным доказательством
того пульсационного отказа, который вызывает
порождение текста" (273, с. 207).
И само "означивание", имея общее значение текстопорождения
как связи "означающих", рассматривалось то как поверхностный
уровень организации текста, то как проявление глубинных
"телесных", психосоматических процессов, порожденных
пульсацией либидо, явно сближаясь с понятием "хоры":
"То, что мы называем "означиванием" , как раз и есть это
безграничное и никогда не замкнутое порождение, это безостановочное
функционирование импульсов к, в и через язык, к, в,
и через обмен коммуникации и его протагонистов: субъекта и
его институтов. Этот гетерогенный процесс, не будучи ни анархически
разорванным фоном, ни шизофренической блокадой,
является практикой структурации и деструктурации, подходом к
субъективному и социальному пределу, и лишь только при этом
условии он является наслаждением и революцией" (273, с. 15).

Кристева стремится биологизировать сам процесс
"означивания", "укоренить" его истоки и смыслы в самом теле,
само существование которого (как и происходящие в нем процессы)
мыслятся по аналогии с текстом (параллели с поздним
Бартом, отождествившим "текст" с "эротическим телом", более
чем наглядны).
В принципе подобный ход аргументации вполне естествен,
если принять на веру его исходные посылки. Еще структуралисты
уравнивали сознание (мышление) с языком, а поскольку
конечным продуктом организации любого языкового высказывания
является текст, то и сознание (и, соответственно, личность,
сам человек) стало мыслиться как текст. Другим исходным
постулатом было выработанное еще теоретиками франкфуртской
школы положение о всесилии господствующей, доминантной
идеологии, заставляющей любого отдельного индивида мыслить
угодными, полезными для нее стереотипами. Последнее положение
сразу вступало в острейшее противоречие с мироощущением
людей, на дух эту идеологию не переносивших и всем своим
поведением, мышлением и образом жизни выражавшим дух
нонконформизма и конфронтации, который в терминологическом
определении Кристевой получал название "отказа",
"негативности" и т. п.

Литература как "позитивное насилие"
Поскольку все формы рационального мышления были отданы
на откуп доминантной (буржуазной) идеологии, то единственной
сферой противодействия
оказывалась область
иррационального, истоки которой
Делез, Кристева и
Барт искали в "эротическом
теле", вернее, в господствующей
в нем стихии либидо.
Как писала Кристева, "если и есть "дискурс", который не служит
ни просто складом лингвистической кинохроники или архивом
структур, ни свидетельством замкнутого в себе тела, а,
напротив, является как раз элементом самой практики, включающей
в себя ансамбль бессознательных, субъективных, социальных
отношений, находящихся в состоянии борьбы, присвоения,
разрушения и созидания, — короче, в состоянии позитивного
насилия, то это и есть "литература", или, выражаясь более
специфически, текст; сформулированное таким образом, это

137

ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
понятие... уже довольно далеко уводит нас как от традиционного
"дискурса", так и от "искусства". Это — практика, которую
можно было бы сравнить с практикой политической революции:
первая осуществляет для субъекта то, что вторая — для
общества. Если правда, что история и политический опыт XX
столетия доказывают невозможность осуществить изменение
одного без другого, — но можно ли в этом сомневаться после
переворота Гегеля и фрейдовской революции? — то вопросы,
которые мы себе задаем о литературной практике, обращены к
политическому горизонту, неотделимого от них, как бы ни старались
его отвергнуть эстетизирующий эзотеризм или социологический
или формалистический догматизм" (273, с. 14).
Я не знаю, можно ли назвать трагедией Кристевой эту постоянную
политизацию литературы и языка: в конечном счете,
сам обращаемый к ней упрек в недостаточном внимании к чисто
литературоведческой проблематике может быть расценен как
свидетельство узости именно филологического подхода к тем
общечеловеческим темам, которые, собственно говоря, лишь
одни волнуют и занимают ее. Хотя как определить грань, отделяющую
сферу "чистой" науки (если такая вообще существует)
от сферы реальной жизни с ее политическими, экономическими,
нравственными и бытовыми проблемами (если опять же допустить,
что наука способна нормально функционировать вне теоретического
осмысления — сферы применения "чистой науки",
что снова затягивает нас в бесконечный водоворот)? Во всяком
случае, одно несомненно — чистым литературоведением то, чем
занималась и занимается Кристева, никак не назовешь. Правда,
то же самое можно сказать и о большинстве французских постструктуралистов.
И все-таки даже по сравнению с Делезом
Кристеву всегда отличала повышенная политизированность сознания,
помноженная к тому же на несомненно политический, не
говоря ни о чем другом, темперамент. Поэтому и
"внелитературность" целей, которые преследует Кристева, при
анализе художественной литературы, слишком очевидна, да и не
отрицается ей самой. Как всегда с Кристевой, при рассмотрении,
казалось, самых абстрактных проблем постоянно испытываешь
опасность из хрустально-стерильного дистиллята теории
рухнуть в мутный поток вод житейских.

Негативность в поэтическом языке Лотремона и Малларме
Если подытожить чисто
литературоведческие итоги
теоретической позиции Кристевой
времен "Революции
поэтического языка", то практически
из этого можно
сделать лишь один вывод:
чем больше "прорыв" семиотического
ритма "негативизирует" нормативную логическую
организацию текста, навязывая ему новое означивание, лишенное
коммуникативных целей (т. е. задачи донесения до последнего
звена коммуникативной цепи — получателя — сколь-либо
содержательной информации), тем более такой текст, с точки
зрения Кристевой, будет поэтическим, и тем более трудно усваиваемым,
если вообще не бессмысленным, он будет для читателя.

Соответственно постулируется и новая практика "прочтения"
художественных текстов, преимущественно модернистских:
"Читать вместе с Лотреамоном, Малларме, Джойсом
и Кафкой — значит отказаться от лексико-синтаксическосемантической
операции по дешифровке и заново воссоздать
траекторию их производства7. Как это сделать? Мы прочитываем
означающее, ищем следы, воспроизводим повествования,
системы, их производные, но никогда — то опасное и неукротимое
горнило, всего лишь свидетелем которого и являются эти
тексты" (273, с. 98).
Если воссоздать "горнило" в принципе нельзя, следовательно,
реальна лишь приблизительная его реконструкция как
описание процесса "негативности", что, разумеется, дает поистине
безграничные возможности для произвольной интерпретации.
Свидетельством революции поэтического языка в конце
XIX в. для Кристевой служит творчество Малларме и Лотреамона
— самых популярных и общепризнанных классиков постструктуралистской
истории французской литературы. Исследовательница
считает, что именно они осуществили кардинальный
разрыв с предшествующей поэтической традицией, выявив кризис
языка, субъекта, символических и социальных структур.
"Негативность" у обоих поэтов определяется во фрейдистском
__________________
7Т. е. творчества; после работ Альтюссера и Машере термин "творчество"
стал непопулярным в структуралистских кругах, и художник слова превратился
в "производителя" художественной "продукции", создающего ее, как
рабочий сборочного цеха автомобиль, из готовых деталей: форм, ценностей,
мифов, символов, идеологии.

139

духе как бунт против отца — фактического у Малларме и божественного
у Лотреамона — и отцовской власти. В этом кроется
и различие в проявлении "негативности":
"Если Малларме смягчает негативность, анализируя означающий
лабиринт, который конструирует навязчивую идею созерцательности,
то Лотреамон открыто протестует против психотического
заключения субъекта в метаязык и выявляет в последнем
конструктивные противоречия, бессмыслицу и смех"
(273, с. 419); "Отвергнутый, отец Лотреамона открывает перед
сыном путь "сатаны", на котором смешаны жестокость и песня,
преступление и искусство. Напротив, Малларме сдерживает
негативность, освобожденную действием того музыкального,
орализованного, ритмизированного механизма, который представляет
собой фетишизацию женщины" (273, с. 450-451).
Недаром при переводе книги на английский язык была оставлена
только теоретическая часть: вся конкретика анализа
была опущена, и не без оснований. Можно восхищаться виртуозностью
анализа Кристевой как явлением самоценным самим
по себе, восторгаться смелым полетом ассоциативности, но выявить
тут какие-либо закономерности и пытаться их повторить
на каком-нибудь другом материале не представляется возможным.

Реальность хоры слишком трудно аргументировалась и не
могла быть выражена, кроме как через ряд гипотетических постулатов,
каждый из которых для своего обоснования вынужден
был опираться на столь же шаткое основание. В скептической
атмосфере французского язвительного рационализма, как и англо-американского
практического здравого смысла, столь фантазийные
конструкции, даже при всех попытках опереться на
авторитет Платона, не могли иметь долговременного успеха:
теория хоры приказала долго жить.

Иная судьба ожидала понятия "означивания", "гено-" и
"фено-текста", "интертекстуальности". О последнем как о ключевом
представлении постмодернизма более подробно будет
рассказано в соответствующем разделе. Что касается трех первых,
то они вошли в арсенал современной критики в основном
постструктуралистской ориентации, но в сильно редуцированном,
чтобы не сказать большего, состоянии. Воспринятые через их
рецепцию Бартом, они стали жертвой постоянной тенденции
упрощенного понимания: в руках "практикующих критиков" они
лишились и лишаются того философско-эстетического обоснования,
которое делало их у Кристевой сложными комплексами,
соединенными в непрочное целое.

140

В результате "означивание" в условиях торжества релятивистских
представлений о проблематичности связи литературных
текстов с внелитературной действительностью стало сводиться к
проблематике порождения внутритекстового "смысла" одной
лишь "игрой означающих". Еще большей редукции подверглись
понятия "гено-" и "фено-текст": первый просто стал обозначать
все то, что гипотетически "должно" происходить на довербальном,
доязыковом уровне, второй — все то, что зафиксировано в
тексте. Сложные представления Кристевой о "гено-тексте" как
об "абстрактном уровне лингвистического функционирования", о
специфических путях его "перетекания", "перехода" на уровень
"фено-текста", насколько можно судить по имеющимся на сегодняшний
день исследованиям, не получили дальнейшей теоретической
разработки, превратившись в ходячие термины, в модный
жаргон современного критического "парлерства".
Кристева была, пожалуй, одним из последний певцов поэтического
языка как некой языковой субстанции, противопоставленной
языку практическому, в том числе и языку естественных
наук. Концепция поэтического языка имеет давнюю историю
даже в границах формалистического литературоведения XX
в. Достаточно вспомнить русских формалистов, теории Р. Якобсона,
первоначальный период англоамериканской "новой критики",
концентрировавшей свои усилия как раз в области построения
теории поэтики; многочисленные работы пионеров французского,
русского, чешского, польского структурализма 60-х гг.
Все они, разумеется, создавали многочисленные труды и по
теории прозы, но основные их усилия были направлены на доказательство
"поэтической природы" художественного, литературного
языка.
Примерно в конце 60-х гг. концепция поэтического языка
в прямолинейной своей трактовке сошла на нет, поскольку на
первый план выдвинулась проблема коренного переосмысления
языка как такового и выявления его исконно сложных отношений
с "истиной", "научностью", "логической строгостью", с проблемой
доказательства возможности формализации понятийного
аппарата любой дисциплины.
Кристева периода написания своего капитального труда
"Революция поэтического языка" (1974) была весьма далека от
структуралистски-наивных представлений об особой природе
поэтического языка и название ее работы несколько обманчиво,
поскольку фактически общий ее итог — отход от концептуального
приоритета поэтического языка. Для французских структуралистов,
переходящих на позиции постструктурализма, таких
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ 141
как Ф. Амон, А. Мешонник, П. Рикер 8, этот процесс затянулся
практически до начала 80-х гг., и хотя автор "Революции
поэтического языка" эволюционировал значительно быстрее, тем
не менее опыт структурализма заметен и в этой книге, при всей
ее несомненной постструктуралистской
направленности.

Проблема субъекта
Разумеется, можно считать,
что перед нами здесь
просто другой вариант постструктурализма,
значительно
более тесно, "кровно" связанный с изначальными структуралистскими
представлениями. Но раз уж речь зашла о своеобразии
кристевского постструктурализма, то следует более подробно
сказать и о другом — о том, что так заметно выделяло Кристеву
уже на начальном этапе становления литературоведческого
постструктурализма: о ее постоянном интересе к проблеме субъекта.

Мне хотелось бы привести рекламную аннотацию к
"Полилогу" (1977), написанную самой Кристевой, поскольку
именно здесь, на мой взгляд, она наиболее четко сформулировала
то, чего хотела добиться и к чему стремилась:
"Полилог" анализирует различные практики символизации:
от самых архаичных — языка, дискурса ребенка или взрослого
через живопись эпохи Возрождения (Джотто, Беллини) и практику
современной литературы (Арто, Джойс, Селин, Беккет,
Батай, Соллерс) и вплоть до их применения современными
"гуманитарными науками": лингвистикой (классической и современной),
семиотикой, эпистемологией, психоанализом.
Проходя таким образом сквозь переломные эпохи истории
человечества — Христианство, Гуманизм, XX век — и изучая
процессы устаревания традиционных кодов как свидетельство
становления новой личности, нового знания, эта книга все время
ставит вопрос о "говорящем субъекте". Если она выявляет в
каждом тексте, как может возникнуть из негативности, доходящей
до полного исчезновения смысла, новая позитивность, то
тем самым она доказывает самим ходом своего рассуждения, что
единственная позитивность, приемлемая в современную эпоху,
— увеличение количества языков, логик, различных сил воздействия.
Поли-лог: плюрализация рациональности как ответ на
____________________
8 Я нарочно называю здесь до известной степени "пограничные",
"маргинальные" (с точки зрения общепостструктуралистской перспективы)
имена теоретиков, не являвшихся "ведущими" представителями постструктуралистской
теоретической мысли.

142

кризис западного Разума. Это тот вызов множеству коренных
изменений, каждый раз сугубо специфических, вызов смерти,
которая угрожает нашей культуре и нашему обществу, в языках,
множественность которых является единственной приметой существования
жизни" (270).
Постулированный здесь особый интерес к субъекту всегда
был характерен для работ Кристевой и выделял ее даже в самую
начальную пору становления постструктурализма, во второй
половине 60-х гг.
Здесь сразу необходимо оговориться: то, что Кристева понимала
под "субъектом", разумеется, отнюдь на есть "целостный
субъект" традиционных представлений, отрефлексированный
"классической философией" и восходящий своими корнями к
наследию европейского возрожденческого гуманизма (в этом,
кстати, кроется и одна из причин обвинения постструктурализма
в "антигуманизме"). Кристева полностью разделяла общепостструктуралистские
представления об "изначальной расколотости"
сознания человека, т. е. концепцию "расщепленного субъекта",
что, естественно, ставило ее в трудное теоретическое положение.
Как отмечает Торил Мой, "кристевский субъект — это
субъект-в-процессе" (sujet en proces), но тем не менее субъект.
Мы снова находим ее выполняющий трудный акт балансирования
между позицией, которая подразумевает полную деконструкцию
субъективности и идентичности, и позицией, которая
пытается уловить все эти сущности в эссенциалистской или
гуманистической форме" (279, с. 13), т. е. сохранить в какой-то
степени традиционные представления об этих понятиях. Того же
толкования придерживается и Элис Джардин — одна из феминистских
последовательниц и интерпретаторов Кристевой. В
своем примечании к утверждению Кристевой (в эссе "Время
женщин", 276), что "беременность, очевидно, следует воспринимать
как расщепление субъекта: удвоение тела, разделение и
сосуществование "я" и другого, природы и сознания, физиологии
и речи" (цит. по Т. Мой, там же, с. 206), Джардин пишет:
"Расщепленный субъект (от Spaltung — одновременно
"расщепление" и "расхождение", термин фрейдистского психоанализа)
здесь прямо относится к "субъекту-в-процессе" 9 Кристевой,
противопоставленного единству трансцендентального
эго" (там же, с. 213). Аналогична и характеристика Пола
Смита: "Человеческий субъект здесь предстает как серия непостоянных
идентичностей, контролируемых и связуемых только
___________
9Джардин дает тройной перевод этого термина: subject in proces / in
question / on trial.
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ

143

лишь произвольным наложением патернального закона" (359,
с. 87). В результате субъект представляет собой пересечение
того, что Кристева называет "семиотическим" и "символическим".

Любопытна в этом плане та характеристика, которую дает
Кристева Барту в многозначительно озаглавленной статье "Как
говорить о литературе" (1971) (270). Основной вопрос, волнующий
Кристеву в этой работе, --"как литература реализует
позитивный подрыв старого мира?" (270, с. 24). По ее мнению,
это происходит благодаря "опыту литературного авангарда",
который по самой своей природе предназначен не только для
того, чтобы стать "лабораторией нового дискурса (и субъекта)",
но и также, — здесь она ссылается на Барта, — чтобы осуществить
"возможно, столь же важные изменения, которыми был
отмечен ... переход от Средневековья к Возрождению" (Барт,
76, с. 28). Именно литературный авангард, — подчеркивает
Кристева, — стимулировал глубинные идеологические изменения"
(270, там же). И продолжает: "Исследование современных
идеологических потрясений (сдвигов в идеологии) дается
через изучение литературной "машины" — именно в этой перспективе
находит свое объяснение наше обращение к ...

Список сторінок

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 24
• 25
• 26
• 27
• 28
• 29
• 30
• 31
• 32
• 33
• 34
• 35
• 36
• 37
• 38
• 39
• 40
• 41

Поділитися у соцмережах