Жанр: Философия
Постмодернизм и прочее
...ловеческого сознания
понимается Фуко как глубоко внутренняя характеристика
каждой эпохи, скрытая от человека и неосознаваемая им
(понимание истории как "скрытой причины" — обусловленности
поведения и мышления людей ляжет потом в основу концепции
"политического бессознательного" Ф.Джеймсона).
И этот специфическим образом прочувствованный историзм
оказал огромное влияние на формирование социологическипостструктуралистской
мысли. Если попытаться дать количественный
анализ постструктуралистских работ 80-х гг., то складывается
впечатление, что идеи Фуко в тот период в конкурентной
борьбе за влияние оказались сильнее абстрактнофилософски
сформулированных концепций Дерриды.
Еще раз повторю во избежании возможных недоразумений:
историзм Фуко весьма специфичен и более чем далек от традиционного,
о сознательном неприятии которого ученый неоднократно
заявлял. Это историзм, акцентирующий не эволюционность
поступательного прогресса человеческой мысли, не ее
преемственность и связь со своими предшествующими этапами
развития, а скачкообразный, кумулятивный характер ее изменений,
когда количественное нарастание новых научномировоззренческих
представлений и понятий приводит к столь
радикальной трансформации всей системы взглядов, что порождает
стену непонимания и отчуждения между людьми разных
конкретно-исторических эпох, образуя "эпистемологический
разрыв" в едином потоке исторического времени. Иначе говоря,
это постструктуралистский историзм главной задачей которого
было доказать своеобразие и уникальность человеческого знания
в каждый отдельно взятый исторический период, да к тому же
еще в замкнутом контексте западноевропейской цивилизации.
ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМ 55 Периодизация творчества Фуко
Периодизация творчества Фуко
Одним из наиболее
сложных аспектов общей
"проблемы Фуко" является
вопрос о периодизации его
творчества, связанный прежде
всего с трудностью определения
того, чем собственно
Фуко-структуралист отличается от Фуко-постструктуралиста и
что осталось неизменным на протяжении всего его творческого
пути. С Фуко произошла та же метаморфоза, что и со многими
другими теоретиками, которых первоначально считали структуралистами,
а затем стали воспринимать как безусловных постструктуралистов.
Однако, если внимательно приглядеться к его
исследованиям еще 50-х гг., то уже в них можно сразу обнаружить
не только всю ту тематику, которую он потом будет разрабатывать
на протяжении всей своей жизни, но и несомненное
единство общего подхода к предмету исследования, ту методику
анализа, которая впоследствии была признана как постструктуралистская
по самой своей сути. Специфика позиции раннего
Фуко заключается в том, что исследуя в основном проблему
безумия, или, вернее социальные, экономические, политические
и философские условия современных определений разумности и
безумия в так называемой западной цивилизации (Кавальяри
Э.М.,119, с. 315), он делал это на основе анализа языкового
сознания, т. е. сводил все практически к сфере дискурса.
Как пишет Эктор Мария Кавальяри, "начав свои исследования
с изучения условий и терминов порождения дискурса,
Фуко перешел к тому, что в его философии превратилось в
сложный и изменчивый, но в то же время внутренне связанный
ряд проникнутых критическим пафосом историко-структурных
анализов различных систем порождения смысла, обнаруживаемых
в тщательно разработанной конкретной текстуальности
организованного знания" (там же, с. 344).
Фактически перед нами все та же программа "текстуализации
мира", и хотя Фуко, как уже отмечалось, в отличие от
структуралистов никогда не считал, что мир устроен по законам
языка (вспомним знаменитое утверждение Тодорова, что законы
мира аналогичны законам грамматики), и всегда был противником
исключительно лингвистической ориентации в том
буквалистском духе, который пропагандировали и демонстрировали
в своих работах структуралисты, он, тем не менее, никогда
не выходил за пределы панъязыкового мышления. В этом заключается
определенная двойственность позиции Фуко, отмечаемая
многими исследователями его творчества. Возвращаясь к
56 ГЛАВА I
проблеме периодизации, следует сказать, что она является одной
из наиболее спорных проблем в современной литературе о Фуко;
оценивая ее в целом, можно сделать вывод о наметившейся
тенденции выделять в общей эволюции ученого своего рода
"структуралистскую интерлюдию" 60-х гг. (это прежде всего
касается его работ "Слова и вещи" (1966) (192) и "Археология
знания" (1969) (180)), поставившие его в один ряд, как тогда
казалось, с главными авторитетами структуралистской доктрины:
Леви-Строссом, Пиаже, Бартом, Греймасом.
Как отмечает М. Саруп, Фуко в "Словах и вещах" и
"Археологии знания" в отличие от остальных своих работ, "не
затрагивает вопрос о возникновении современных форм администрации.
Одной из причин этого может быть то, что структуралисты
в течение 60-х гг. отказывались от любой формы политического
анализа, и он испытал их влияние, с. 70).
Можно соглашаться или нет с этим предположением, но
очевидно, что проблема власти всегда волновала Фуко: это
заметно и в его ранних работах, и в этих двух книгах, поскольку
именно в них он детально разрабатывал концепцию структуры
научных дискурсов, без которых немыслима его теория власти в
том виде, как она предстала в его позднейших исследованиях.
Автономова выделяет три периода в творчестве Фуко:
"период изучения "археологии знания ( 60-е гг.), период исследования
"генеалогии власти"(70-е гг.), период преимущественного
внимания к "эстетикам существования" (80-е гг.)" (4, с.
361). Как следует из ее классификации, Автономова считает
для себя возможным не учитывать, условно говоря, "доструктуралистский"
период творчества Фуко, куда некоторые его исследователи
относят его книги " Психическая болезнь и личность"
(1954), переработанную в 1962 г. в "Психическую болезнь
и психологию" (190), и "Безумие и неразумие: История
безумия в классический век" ( 1961) (183), вышедшую затем в
сильно сокращенной форме в 1964 г. под названием "История
безумия" и в своем наиболее полном виде в 1972 г. (184).
Очевидно, сам факт столь решительных переделок ранних
работ свидетельствует о несомненном пересмотре Фуко своих
взглядов на протяжении творческого пути. Хотя, разумеется,
говорить о какой-либо кардинальной переоценке ценностей вряд
ли было бы уместным, речь скорее может идти лишь о смене
акцентов, перефокусировке научных интересов, о сдвиге исследовательских
приоритетов, поскольку в общем все творчество
Фуко производит довольно целостное впечатление. Тем не менее,
есть все основания говорить о наличии нескольких этапов в
эволюции его идей, первый из которых охватывает середину
ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМ 57
50-х — начало 60-х гг. С другой стороны, некоторые исследователи
его творчества, единодушно отмечая переход Фуко от
явной структуралистской ориентации к постструктуралистской,
не всегда склонны разделять "генеалогический" и "эстетический"
периоды, рассматривая их как единое целое — как естественное
развитие его концепций (Лейч, Кавальяри, Истхоуп).
Косвенно Автономова, один из наиболее чутких и внимательных
исследователей Фуко, подтверждает существование
первого, в известной степени "доструктуралистского" периода:
"В концепции Фуко поиск единой концептуальной основы для
историко-научного и историко-культурного исследования осуществляется
в различные периоды по-разному. В "Истории безумия"
он происходит еще во многом на феноменологическом
уровне "опыта переживания"; в "Словах и вещах" его место
занимают уже не зависящие от сознания устойчивые структуры
"эпистемы"; и, пожалуй, лишь в "Археологии знания" в
полной мере выкристаллизовывается окончательный ответ Фуко
на поставленный вопрос: областью соизмерения различных культурных
продуктов является сфера "дискурсии", "речи" (3, с.57).
Во всяком случае, структуралистская ориентированность
"поискового метода" Фуко, при всей известной относительности
однозначного определения его как структуралистского, наиболее
последовательно проявилась в его "археологической трилогии"
"Рожденне клиники: Археология взгляда медика (1963),
"Слова и вещи: Археология гуманитарных наук" (1966),
"Археология знания" (1969), а также в "Порядке дискурса"(1971)
(196). Причем последняя работа, обычно печатающаяся
в качестве приложения к "Археологии энания" и представляющая
собой его вступительную ("инаугуративную") лекцию
в Коллеж де Франс в 1970 г., хотя и исходит из постулата
о существовании некой системы, предшествующей всем остальным
системам, но уже переосмысляет ее как систему отношений
власти, выступая, таким образом, в качестве связующего звена
со следующим этапом эволюции взглядов ученого — "периодом
генеалогии власти". Эта структурированная система межчеловеческих
("интерсубъектных") властных микроотношений проявляется
как "порядок", налагаемый на эти отношения (т.е. как их
организация, упорядочивание и, одновременно, требование послушания
и повиновения), — порядок, регулирующий субъекты,
объекты и конфигурации дискурсивных практик посредством
кодифицированной регламентации порождения дискурса. Более
подробно о постструктуралистском характере "генеалогического
периода" смотрите ниже, что же касается работ Фуко 80-х гг.,
то они фактически "специфицируют" (в общих рамках пост58
ГЛАВА I "Дискретность истории"
структуралистского мышления) уже постмодернистскую проблематику,
и в этом плане заслуживают особого внимания и особого
разговора. Они однако пока еще не получили такого общественного
резонанса, как его ранние труды, еще не освоены
литературно-критической мыслью и, насколько можно судить
даже по самым новейшим публикациям, пока не оказывают
существенного воздействия на теорию и практику литературоведческого
постструктурализма и постмодернизма.
В принципе, в 80-е гг. Фуко был занят поисками выхода
из постструктуралистской парадигмы представлений; его поздние
тексты в каком-то смысле знаменуют собой отказ, лишь только
намечаемый, но все же очевидный, от постструктуралистской
доктрины, или, скажем более осторожно, от тех ее аспектов,
тупиковость которых стала обнаруживаться со все большей
наглядностью. Можно сказать, что в этом же направлении
движется мысль Ж.-Ф. Лиотара, Ж. Бодрийара, В. Вельша
(прежде всего это касается их критики философских обоснований
постструктурализма), аналогичные тенденции можно обнаружить
и в работах Дерриды второй половины 80-х гг.
В задачи нашего обзора концепций Фуко и их анализа не
входит, естественно, подробный разбор всего творческого пути
французского ученого и, выражаясь современным политическим
жаргоном, детальное "отслеживание" различных этапов его
эволюции. Главным для нас было выявить те аспекты его учения,
которые послужили мощным импульсом формирования
именно литературоведческого постструктурализма. Поэтому и в
том периоде творчества Фуко, который традиционно характеризуется
как "структуралистский", нас прежде всего интересовали
те стороны его мышления и аргументации, которые вступали в
противоречие с постулатами структуралистской доктрины и впоследствии
проявили себя (или были им переосмыслены, что не
одно и то же) как явно постструктуралистские.
"Дискретность истории"
В связи с этим возникает
необходимость анализа понятийного
аппарата Фуко,
сложившегося еще в первой
половине его творческого пути
и в значительной степени предопределившего столь бросающееся
в глаза своеобразие его "критического метода исследования".
В первую очередь Фуко выступает как историк, поставивший
перед собой задачу кардинального пересмотра традиционного
представления об истории и прежде всего отказа от
взглядов на нее как на эволюционный процесс, обусловленный
ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМ 59
социально-экономическими трансформациями общественного
организма. В статье "Ницше, генеалогия, история" Фуко писал:
"Традиционные средства конструирования всеобъемлющего
взгляда на историю и воссоздания прошлого как спокойного и
непрерывного развития должны быть подвергнуты систематическому
демонтажу... История становится "эффективной" лишь в
той степени, в какой она внедряет идею разрыва в само наше
существование..." (194, с. 153 -154).
Таким образом, одно из ключевых понятий Фуко в его интерпретации
истории — это восприятие ее как "дисконтинуитета",
восприятие постоянно в ней совершаемого и наблюдаемого
разрыва непрерывности, который осознается и констатируется
наблюдателем как отсутствие закономерности. В результате
история выступает у Фуко как сфера действия бессознательного,
или, учитывая ее дискурсивный характер, как
"бессознательный интертекст".
Можно согласиться с Лейчем, когда он приходит к выводу,
что Фуко "акцентирует случайности, а не универсальные правила;
поверхности, а не глубины; множественности, а не единства;
изъяны, а не обоснования; различия, а не тождественности. Тем
не менее, понимание этого факта крайне затруднительно из-за
сложности аргументации текстов Фуко. Поэтому создается
впечатление, что он занят поисками глубин, правил и обоснований.
В конечном счете Фуко создает формы порядка как беспорядка,
а не отдельные случаи беспорядка в общем порядке"
(294, с. 143-144).
И действительно, это, пожалуй, один из самых поразительных
парадоксов мышления Фуко; он предлагает массу всяких
классификаций, схем, обосновывает их с помощью самой безупречной
логики, создавая у читателя образ певца порядка и
неутомимого искателя закономерностей, но результатом всего
этого оказывается неоспоримое доказательство всеобщего хаоса
и "беспредел" бессознательного. Отказ от "традиционных форм
истории, или, вернее историографии, приводит к утверждению
нового "порядка" — "порядка хаоса" и в этом понимании условий
существования мира и человека в нем с Фуко поразительным
образом перекликаются поиски современных ученых, таких,
как, например, бельгийского физиохимика Ильи Пригожина,
одна из последних книг которого была недавно переведена на
русский язык под характерным названием "Порядок из хаоса"
(1986) (336) (кстати, позаимствованным из английского перевода
францзского оригинала).
60 ГЛАВА I "Эпистема"
"Эпистема"
Исследователи и поклонники
Фуко не всегда
дают себе отчет в том, что
одним из главных средств
интерпретации истории как
ряда "прерывностей" и было выдвинутое им в середине 60-х гг.
понятие эпистемы. Оно явилось результатом еще структуралистских
представлений ученого, когда он, как н многие французские
структуралисты 60-х гг., считал, что существует некий
глобальный принцип организации всех проявлений человеческой
жизни, некая "структура прежде всех других структур", по законам
которой образуются, "конституируются" и функционируют
все остальные структуры. В духе научных представлений той
эпохи этой "доминантной структуре" приписывался языковой
характер, и понималась она по аналогии с языком.
Характеризуя цели своей работы того времени (т. е. прежде
всего подводя итоги сделанного им в "Словах и вещах"),
Фуко говорил в том же 1966 г. после выхода этой книги, одной
из самых популярных его книг: "Мы мыслили внутри анонимной
и ограничивающей системы мышления, системы присущего ей
языка и эпохи. Эта система и этот язык имеют свои собственные
законы трансформации. Выявление этого мышления, предшествующего
всякому мышлению, этой системы прежде всех
систем, и является задачей сегодняшней философии" (Цит. по
119, с. 19).
Исходя из концепции языкового характера мышления и
сводя деятельность людей к "дискурсивным практикам", Фуко
постулирует для каждой конкретной исторической эпохи существование
специфической "эпистемы" — "проблемного поля" достигнутого
к данному времени уровня "культурного знания",
образующегося из "дискурсов" различных научных дисциплин.
При всей разнородности этих дискурсов", обусловленной спе
цифическими задачами каждой научной дисциплины как особой
формы познания, в своей совокупности они образуют более или
менее единую систему знаний — "эпистему", реализующуюся в
речевой практике современников как строго определенный языковой
код — свод предписаний и запретов: "В каждом обществе
порождение дискурса одновременно контролируется, подвергается
отбору, организуется и ограничивается определенным
набором процедур" (196, с. 216). Эта языковая норма якобы
бессознательно предопределяет языковое поведение, а, следовательно,
и мышление отдельных индивидуумов.
Таким образом, характерной особенностью понимания
"эпистемы" у Фуко является то, что она у него выступает как
ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМ 61
исторически конкретное "познавательное поле" научного свойства,
как уровень научных представлений своего времени. Насколько
можно судить по всему контексту работ французского
ученого, он выделял не менее пяти подобного рода
"познавательных полей" античное, средневековое, возрожденческое,
просветительское и современное. Первые два не получили
у него эксплицитного описания и развернутых характеристик,
поэтому фактически, и это касается в первую очередь "Слов и
вещей", речь у него идет о трех четко друг другу противопоставлевных
"эпистемах": Возрождение (ХV-ХVI вв.), классический
рационализм (ХVII-ХVIII вв.) и современность (с начала
ХIХ в.). Как пишет Автономова, эти три эпистемы кардинальным
образом отличаются друг от друга: "В ренессансной эпистеме
слова и вещи сопринадлежны по сходству; в классическую
эпоху они соизмеряются друг с другом посредством мышления
путем репрезентации, в пространстве представления; начиная
с ХIХ в. слова и вещи связываются друг с другом еще более
сложной опосредованной связью — такими мерками, как труд,
жизнь, язык, которые функционируют уже не в пространстве
представления, но во времени, в истории" (3, с. 58).
Очевидно, стоит привести и самое последнее по времени
(1991 г.) определение, даваемое Автономовой этим трем эпистемам,
специфику каждой из которых она видит прежде всего
в различии "означающего механизма, соотношении "слов" и
"вещей", и соответственно перипетии языка в культуре: язык
как вещь среди вещей (Возрождение), язык как прозрачное
средство выражения мысли (классический рационализм), язык
как самостоятельная система в современной эпистеме. Последнее
превращения "языка" вместе с жизнью" и "трудом" угрожают,
как считает Фуко, единству человека: в современную
эпоху вопрос о человеке как сущности невозможен. В этом
смысл идеи "смерти человека" ("человек умирает — остаются
структуры"), воспринятой сторонниками Фуко как девиз структуралистского
движения" (4, с. 362).
Более подробно о взглядах французского ученого на проблему
человека и его эволюции смотрите ниже, здесь же нам
было важно подчеркнуть роль понятия "эпистемы" как одного
из "методологических принципов", с помощью которых доказывался
общий для структурализма и постструктурализма тезис о
"смерти человека".
С эпистемой связана еще одна проблема общеметодологического
значения. При всех своих функциональных явно структуралистских
характеристиках она, по сравнению с другими
известными к тому времени структурными образованиями, имела
62 ГЛАВА I
несколько странный облик. С самого начала она носила
"децентрированный характер ", т.е. была лишена четко определяемого
центра и создавалась по принципу самонастройки к
саморегулированию. В ней изначально был заложен момент
принципиальной неясности, ибо она исключала вопрос, откуда
исходят те предписания и тот диктат культурно-языковых норм,
которые предопределяли специфику каждой конкретноисторической
эпистемы. Это объясняется тем, что эпистема
образуется из локальных, сугубо ограниченных сфер своего
первоначального применения в частно-научных "дискурсивных
практиках": "Дискурсивные практики характеризуются ограничением
поля объектов, определяемых легитимностью перспективы
для агента знания и фиксацией норм для выработки концепций
и теорий. Следовательно, каждая дискурсивная практика
подразумевает взаимодействие предписаний, которые устанавливают
ее правила исключения и выбора" (Фуко, 188, с. 199).
Каждая вновь образующаяся научная дисциплина как бы
заново открывает для себя объект своего исследования
(фактически, по представлениям Фуко, его "создает") или, как
пишет Лейч, "очерчивает поле объектов, определяет легитимные
перспективы и фиксирует нормы для порождения своих концептуальных
элементов" (294, с. 146). Тот же Лейч отмечает:
"изображая эпистему не как сумму знаний или унифицированный
способ мышления, а как пространство отклонений, дистанцирования
и рассеивания, Фуко помещает свою всеобщую модель
культуры среди активной игры различий" (294, с. 153),
Причем сама эта "игра различий" редуцирует "отличительную"
способность традиционного различия, превращая его на деле в
незначительные отклонения, лишая или ослабляя его функцию
содержательного маркирования отличительных признаков. Обозревая
работы Ж. Делеза "Различие и повтор" (1968) (131) и
"Логика смысла" (1969) (134), Фуко писал: "Высвобождение
различия требует мысли без противоречий, без диалектики, без
отрицания; мысли, которая приемлет отклонение; мысли утверждающей,
инструментом которой служит дизъюнкция; мысли
множества — номадической рассеянной множественности, не
ограниченной и не скованной ограничениями подобия; мысли,
которая не приспособляется к какой-либо педагогической модели
(например, для фабрикации готовых ответов), атакует неразрешимые
проблемы..." (188, с. 185).
Этот дифирамб во славу различия производит странное
впечатление, поскольку различие здесь перестает выполнять
свою главную задачу — функцию различения — и недвусмысленно
свидетельствует о постструктуралистском понимании ФуПОСТСТРУКТУРАЛИЗМ
Трансформация дискурсивных практик 63
ко этой проблемы еще в свой "археологический период". Его
"дифференциальный" (различительный) анализ направлен прежде
всего на разрешение понятия любой целостности, поскольку в
конечном счете рисует картину безудержной игры различий, при
которой исчезает представление о сколь-либо содержательном
отличии двух оппозиций, т. е. исчезает сам принцип бинаризма,
поскольку это различия без отличия. Традиционную историю
Фуко стремится "заменить анализом поля симультанных различий
(которые характеризуют в любой данный период возможную
диффузию знаний) и последующих различий (которые
определяют в целом все трансформации, их иерархию, их зависимость,
их уровень). В то время когда историю обычно рассказывают
как историю традиции и новаторства, старого и нового,
мертвого и живого, скрытого и открытого, статического и динамического,
я отваживаюсь рассказывать историю вечного различия"
(186, с. 237).
Любопытна судьба понятия "эпистема". Сам Фуко, кроме
"Слов и вещей", практически нигде его не употреблял, но
"эпистема" получила исключительную популярность среди самых
широких кругов литературоведов, философов, социологов, эстетиков,
культурологов. Вырвавшись из замкнутой системы Фуко,
она, естественно, у разных интерпретаторов обрела различные
толкования, однако сохранился основной ее смысл, так полонивший
воображение современников: эпистема соответствует
константному характеру некоего специфического языкового
мышления, всюду проникающей дискурсивности, которая, — и
это самое важное, — неосознаваемым для человека образом
существенно предопределяет нормы его деятельности, сам факт
специфического понимания феноменов окружающего мира, оптику
его зрения и восприятия
действительности.
Трансформация дискурсивных практик
В "Словах и вещах" Фуко
наметил общие контуры
той специфической научной
дисциплины, которая получила
у него имя "археологии
знания". В этой работе, как
уже говорилось, он выделил три ключевые, по его представлению,
этапы формирования современного "европейского менталитета",
сформулировал свое понимание истории" попытался дать
теоретическое обоснование "смерти субъекта", и, — самое важное
с точки зрения той общей теоретической перспективы, которая
связывает единой линией развития и преемственности структурализм
с постструктурализмом, — постулировал дискурсив64
ный характер человеческого сознания. Если что и осталось в
позиции Фуко непроясненным, то это детальная проработка
самого механизма трансформаций, или "мутаций", дискурсивных
практик, ведущих к разрушению старой и возникновению новой
эпистемы, а также обоснование принципиальной непознаваемости
эпистемы ее современниками.
В соответствии с этой задачей Фуко уже в статье 1968 г.
"Ответ на вопрос" (200) намечает три класса трансформаций
дискурсивных практик: 1) Деривации (или внутридискурсивные
зависимости), представляющие собой изменения, получаемые
путем дедукции или импликации, обобщения, ограничения, пермутации
элементов, исключения или включения понятий и т. д.;
2) Мутации (междискурсивные зависимости): смещение границ
поля исследуемых объектов, изменение роли и позиции говорящего
субъекта, функции языка, установление новых форм информативной
социальной циркуляции и т. д.; 3) Редистрибуции
(перераспределение, или внедискурсивные зависимости): опрокидывание
иерархического порядка, смена руководящих ролей,
смещении функции дискурса.
Как видно, на этом этапе Фуко пытался, совершенно в
структуралистском духе, вывести строгие правила порождения
"новых дискурсивных объектов", формализовать процесс, ведущий
к смене одной научной формации другой, практически аналогичный
смене научной парадигмы в терминах Куна. В тот
период для Фуко "История — это дескриптивный анализ и
теория этих трансформаций" (186, с. 223). Окончательную
доработку понятийный аппарат "археологического периода"
получил в книге "Археология знания" (1969) (180). Перечисляя
основные понятия, применяемые здесь Фуко, Автономова выделяет
из них три самые существенные: "позитивность" (единство
во времени и пространстве материала, образующего предмет
познания); "историческое априори" (совокупность условий, позволяющих
позитивности проявиться в тех или иных высказываниях);
"архив" (перечень высказываний, порождаемых в рамках
позитивностей по правилам, задаваемым историческим априори)"
(1, с. 27-28). Особое внимание заслуживае
...Поділитися у соцмережах
