Жанр: Философия
Постмодернизм и прочее
...зобретают свои собственные нефигуративные прорывы,
или шизы, порождающие новые потоки, всегда находящие
брешь в закодированной стене или территориализированном
пределе, который отделяет их от производства желания. Итак.
если суммировать все предыдущие определения: первый определяется
порабощенными группами, второй — группами субъектов"
(Делез, Гваттари, 129, с. 366-367).
Разумеется, перевод этого пассажа несколько условен и
приблизителен, поскольку авторы пользуются придуманным ими
самими понятийным аппаратом, крайне сложным и одновременно
неточным, ориентированным не столько на корректное употребление
терминов, принятых в разных дисциплинах (теории
систем, лингвистике, структурализме, психоанализе, марксизме,
социологии и проч.), сколько на их образное, метафорическое
восприятие, не на логичность доказательств, а на порождение
ассоциативных связей общекультурного характера, к тому же
эмоционально окрашенных.
Делез и Гваттари здесь продемонстрировали тот же самый
переход к "поэтическому мышлению", которым был отмечен и
путь Барта, Кристевой и который с самого начала был характерен
для манеры Дерриды. Как уже отмечалось, этот стиль составляет
одну из самых типичных черт складывавшегося тогда
постструктурализма.
Тем не менее, некоторые понятия, употребляемые Делезом
и Гваттари, могут быть проанализированы. От структурализма
Делез сохранил привычку мыслить оппозициями, хотя главное
для него — не столько конкретное значение терминов, сколько
их эмоциональная окраска. По его представлениям, либидозные
инвестиции бессознательного имеют тенденцию направляться к
одному из двух полюсов: параноическому или шизофреническому.
В связи с этим выстраивается цепь оппозиций, определяющих
характер этих полюсов: агрегаты / сингулярности, структуры
/ элементы, территориализации / детерриториализации,
пределы / потоки, порабощение / бегство, власть / переворот,
кодирование / раскодирование, молярный / молекулярный.
"Если учитывать, что члены одного полюса характеризуются явно
отрицательно, а другие — явно положительно, то общая картина
сразу проясняется и в конечном счете оказывается довольно
простой.
"СИНГУЛЯРНОСТИ"
Пожалуй, особого объяснения
требует понятие
"сингулярности", которое
может переводиться как
"единичность", "оригинальность",
"исключительность", "своеобразие неповторимости,
наиболее четкое описание сингулярности" дал М. К. Рыклин,
подчеркнувший, что Делез критикует "метафизику и трансцендентальную
философию" за их понимание "произвольных единичностей
(сингулярностей) лишь как персонифицированных в
высшем Я. Будучи доиндивидуальными, неличностными, аконцептуальными,
сингулярности, по Делезу, коренятся в иной
стихии. Эта стихия называется по-разному — нетральное,
проблематичное, чрезмерное, невозмутимое, но за ней сохраняется
одно общее свойство: индифферентность в отношении частного
и общего, личного и безличного, индивидуального и коллективного
и других аналогичных противопоставлений
(бинарных оппозиций). Произвольная единичность, или сингулярность,
неопределима с точки зрения логических предикатов
количества и качества, отношения и модальности. Сингулярность
бесцельна, ненамеренна, нелокализуема" (51, с. 89).
Иными словами, в какой бы форме не выступала
"сингулярность", — в форме явления, события, реальноналичного
или лишь только умопостигаемого феномена, — главный
смысл введения этого понятия заключается в замене концепции
субъекта "безличным и доиндивидуальным полем" (там
111
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
же, с. 88). Здесь мы опять сталкиваемся с проблемой
теоретической смерти субъекта" как независимого,
"суверенного" индивидуального сознания, с "теоретическим антигуманизмом
постструктурализма.
Сингулярности, образуя не подчиняющиеся жестким структурам
"роевые" сообщества — "множества", противостоят обширным
совокупностям-агрегатам, управляемым по иерархическим,
авторитарным законам. Обширные агрегаты, или молярные
структуры, подчиняют себе "молекулы" общества, в то
время как организация общества на молекулярном уровне включает
в себя микро-множественности, или парциальные объекты,
которые разрушают, подрывают
структуры.
Позитивность шизофрении и негативность паранойи
Иными словами, бессознательное
может выступать в
двух ипостасях: параноическом
или шизофреническом. В
первом случае оно порождает
тотальности и "репрезентации",
создает видимость жизни;
во-втором — утверждает фрагментированные, раздробленные
множественности — "мегафабрику". При этом постоянно
подчеркивается процессуальный характер действия бессознательного,
описываемого как шизофрения и понимаемого прежде
всего как процесс порождении желания и "желающих машин".
Именно шизофрения, утверждают авторы "Анти-Эдипа" и
"конституирует" становление реальности. Кроме того, сама шизофрения
может принимать двойную форму: либо процесса болезни,
когда "чистый поток экзистенции" подвергается воздействию
структур, кодов, систем и аксиом, приостанавливающих
его свободное излияние, налагающих на него "арест", поскольку
все они представляют собой "репрессивные формации"; либо
процесса становления, обозначающего "микропорождение" желания,
порождение "парциальных объектов".
"Шиз"--свободный индивид
Поскольку и человек характеризуется как "желающая машина",
то подлинно свободный индивид — "шизо",
деконструированный субъект", "порождает себя как свободного
человека, лишенного ответственности, одинокого и радостного,
способного, наконец, сказать
и сделать нечто простое от
своего имени, не спрашивая
на то разрешения: это желание,
не испытывающее ни в
чем нужды, поток, преодолевающий
барьеры и коды, имя, не обозначающее больше какоелибо
"это". Он просто перестал бояться сойти с ума" (Делез,
Гваттари, 129, с. 131). Если спроецировать эти рассуждения на
ту конкретно-историческую ситуацию, когда они писались --
рубеж 60-х--70-х гг., — то их вряд ли можно понимать иначе,
как теоретическое оправдание анархического характера студенческих
волнений данного времени.
Мне хотелось бы здесь привести определение, данное этой
стороне деятельности Делеза И. Стаф и характеризующее ее
наиболее адекватно: "Шизофрения отдельного человека рассматривается
как естественный аналог "разорванности" общества;
для Делеза не существует границы между нормальным и
безумным человеком, поскольку всякая нормальность понимается
им как социальный компромисс и тем самым отвергается.
"Шизоанализ" противопоставляют шизофрению не душевному
здоровью, но паранойе: если шизофреник осознает свое безумие,
то параноик — нет. Шизофрения как высшая форма безумия
предстает главным освободительным началом для личности и
главной революционной силой общества. С этим убеждением
связаны и идеи Делеза о природе художественного творчества:
чтобы творить, достаточно быть безумным; в основе искусства
лежит страдание художника в разорванном обществе, поэтому
художник — это "больной" цивилизации. Одновременно искусство,
отделившееся от религии, но выполняющее одну с ней
функцию - сублимировать страх смерти — и потому относя -
щееся к области сакрального, делает художника "врачом общества.
Шизофрения, без которой, по Делезу, невозможен никакой
творческий акт, придает
художнику черты "социального
извращенца" (Стаф, 57,
с. 180).
Динамика бесссознательного
В соответствии с подобной
установкой Делез выделяет
два уровня, на которых
действует бессознательное и
его порождения — "желающие машины" и "машинное производство":
молярный и молекулярный. Минимальные составные
единицы бессознательного, — то, что Делез называет молекулами
цепочек желания, находящихся в постоянном движении,
или, как он их иначе называет, "парциальные объекты", --
образуют эфемерные отношения, комбинации и связи; при
этом, подчеркивает Делез, это не приводит к "тотальности или
единству": "Мы живем в век парциальных объектов, кирпичей,
которые были разбиты вдребезги, и их остатков. Мы уже боль113
ше не верим в миф о существовании фрагментов, которые, подобно
обломкам античных статуй, ждут последнего, кто подвернется,
чтобы их заново склеить и воссоздать ту же самую цельность
и целостность образа оригинала. Мы больше не верим в
первичную целостность или конечную тотальность, ожидающую
нас в будущем" (Делез, Гваттари, 129, с. 42).
Только на этом уровне Делез допускает существование автономных
парциальных объектов, минимальных по размеру и
похожих на "следы" (любопытное совпадение с теорией следа
Дерриды) элементов бессознательного, которых он наделяет
корпускулярно-волновой природой (по аналогии с современной
физической квантовой теорией света), которая якобы и организует
неравномерно пульсирующий либидозный поток. Этот поток
порождает свободную игру частиц, где их множественность
и фрагментарность образуют "гетерогенные конъюнкции" и
"инклюзивные дизъюнкции". Здесь возможны только
"алеаторные", т. е. случайные комбинации и полное отсутствие
всякой стабильности.
В том же случае, считает Делез, когда бессознательное
пронизывает, или, по его терминологии, "инвестирует" "социальное
поле", оно мобилизует "свободную игру"" сверхзарядов"
либидозной энергии, ее "противозарядов", или "разряжений".
Таким образом, бессознательное как бы постоянно испытывает
колебания, осциллирует между двумя полюсами своего положения
на молярном или молекулярном уровне. Как уже говорилось
выше, на первом возникают агрегаты, или молярные структуры,
которые подчиняют себе молекулы; на втором же уровне молекулы
включают в себя микромножественности (парциальные
объекты), которые своей стихийностью подрывают единство
структур.
Бессознательное обладает стихийной способностью производить
два полюса противоположностей. С одной стороны, оно
порождает цельности", "тотальности" и создает иллюзию упорядоченности,
параноический театр абсурда; с другой стороны,
оно порождает хаотическое царство независимых друг от друга
множественностей и импульсов возникающих в результате прохождения
потоков либидо. Редуцируя социально-экономическую
жизнь общества и человека до уровня семиотической системы,
исследователи превращают все в семиотический процесс, в семиозис.
Творец как состоявшийся шизофреник
Делез и Гваттари, создав
одну из разновидностей деконструктивистского
анализа
— шизоанализ, оказали определенное
влияние на практику
деконструктивизма. Например,
Фредрик Джеймсон
в своих работах "Фабулы агрессии" (1979) (243) и
"Политическое бессознательное" (1981) (246) использовал
некоторые приемы и подходы, сформулированные французскими
исследователями. Несомненно, что концепции Делеза-Гваттари
отразились на общем понимании проблемы желания, на представлении
о писателях и философах как о своеобразных
"шизофрениках" ("состоявшихся шизофрениках", по терминологии
Делеза и Гваттари), помогли осознать маргинализм как
неотъемлемое качество "постмодернистского удела". Но готовить
о шизоанализе как об "актуальном силовом поле", активно
воздействующем на сегодняшнюю теоретическую мысль, даже в
рамках постструктуралистско-постмодернистского комплекса,
довольно трудно, так как сама эта концепция специфична для
очень конкретного и узкого периода развития постструктурализма,
— а именно, периода 1968-1972 гг., когда западное общество
испытало столь болезненный шок массовых студенческих
волнений, когда резко обострилось внимание к социальнополитическим
аспектам функционирования общества и государства,
произошла реактивизация вульгарно-социологизирующих
тенденций, особенно заметных в рецепции и переформулировке
альтюссеровских положений.
Сознание значительных слоев общества (опять же речь
идет о том, что мы здесь неоднократно и весьма приблизительно
называем "творческой интеллигенцией", отчетливо осознавая
условность этого термина) было заметно революционизировано,
или, скажем, явно возбуждено. И этот отпечаток лихорадочности
и несомненной психической перевозбужденности очень заметен
даже в стиле "Анти-Эдипа".
Вообще вся критическая литература постструктуралистской
ориентации того времени, была крайне увлечена, даже, можно
сказать, заворожена "научным фантазмом" мифологемы
"духовного производства", которое все более приобретало черты
машинного производства со всеми вытекающими из этого последствиями.
Типичное для структурализма понятие "порождения"
стало переосмысливаться как "производство" , как
"механическая фабрикация" духовных феноменов, в первую
очередь литературных. Иными словами, заложенная в русском
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
выражении "литературное произведение" метафора была буквально
реализована в теории постструктурализма. Своего апогея
эта фантастическая идея машиноподобности духовного производства
достигла у Пьера Машере в книге "К теории литературного
производства" 1966 г. (308) и у Терри Иглтона в его
"Критике и идеологии" 1976 г. (167а). "Шизоанализ" как раз и
относится к подобному роду "фантасциентем", столь популярных
в это время, где действие бессознательного желания мыслилось
как акт "производства", реализующего себя через посредство
машин желания , оказывающихся, в конечном счете, деиндивидуализированными
субъектами, безличностными медиумами,
через которые в этот мир просачивается бессознательный мир
желания.
При том, что аналогичное понимание "мира желания" разделялось
в то время многими постструктуралистскими теоретиками,
свойственный "шизоанализу" дух "глобального разрушительства"
и "всеобщего разоблачительства", порожденный атмосферой
социальной нестабильности, ко второй половине 70-х гг.
заметно утратил свой воинственный пафос "анархиствующей
концептуальности" и приобрел более спокойные формы академической
рефлексии, тем более, что в западном обществе все заметнее
обозначалась консервативная тенденция. В этой атмосфере
"шизоанализ" стал казаться слишком радикальной концепцией,
чтобы пользоваться популярностью в академических
кругах, прежде всего в США. Несомненно, "шизоанализ" был
в свое время влиятельной концепцией, но в последствии он
оказался на периферии интересов теоретиков постструктурализма.
Можно сказать, что "Анти-Эдип" Делеза и Гваттари, подобно
"Революции поэтического языка" Кристевой, предлагает
пессимистическую картину человеческого бытия с точки зрения
взаимоотношения человека с бессознательным и обществом,
которое воспринимается исключительно в облике своих репрессивных
институтов, в первую очередь государства. Человек
оказался зажат между молотом и наковальней слепой, одновременно
созидательной и разрушительной силой бессознательного
и репрессивностью государства. (Собственно, даже и репрессивность
как таковая есть порождение все той же мистической
силы либидо.)
Возможно, у Кристевой, по сравнению с Делезом, несмотря
на явно более усложненный язык, все более четко оговорено и
образно наглядно; тем не менее сходство основных предпосылок
и общей направленности мысли просто поразительно. Психосексуальная
энергия либидо у обоих ученых предстает как извержение
лавы, потоки которой, все сокрушая на своем пути, остывая,
затвердевают и образуют естественную преграду своему
дальнейшему излиянию и продвижению. Чтобы освободить себе
путь, потоки лавы должны взломать, взорвать застывшую корку.
Либидо порождает либо взрывную деструктивную энергию,
разрушающую общественные и государственные институты власти,
господства и подавления, либо "косные" социальные и семиотические
системы, действующие как цепи — символы духовного
рабства индивида и его сознания. Однако в любом
случае провозглашается господство иррационализма: придерживаться
законов здравого смысла, руководствоваться разумом так
же безрассудно, как и быть художником-безумцем и своим
творчеством бросать вызов государству или обществу, поскольку
в "больном" мире, в "больной цивилизации" и филистер, и бунтарь
в равной мере больны, в равной мере являются "социальными
извращенцами" и один из них так же неизбежно
обречен на паранойю, как второй на шизофрению.
"ЖЕЛЕНИЕ"
Одной из самых влиятельных
концепций современной
западной мысли стало
многозначное понятие "желания".
Оно проделало долгий
и весьма извилистый путь от
чисто сексуального влечения (либидо) Фрейда до основного
импульса, внутреннего двигателя всего общественного развития.
В этом понятийном конструкте, частично являющемся наследником
"первичных процессов", т. е. деятельности ид, как это
сформулировал в свое время Фрейд, воплощено иррациональное
представление о движущих силах современного общества, где
желание, лишенное чисто личностного аспекта сексуальных потребностей
отдельного индивида, приобретает характер
"сексуальной социальности"-- надличной силы, стихийно, иррационально
и совершенно непредсказуемо трансформирующей
общество.
Тот факт, что Барт, Кристева, Делез, Гваттари, Лиотар, а
также, хотя и в меньшей степени, Деррида практически одновременно
разрабатывали проблематику "желания", свидетельствует
о том, что она не определенном этапе развития постструктуралистской
мысли превратилась в ключевой для нее вопрос, от
решения которого зависело само существование постструктурализма
как доктрины. Если отойти от частностей, то самым главным
в этих усилиях по теоретическому обоснованию механизма
"желания" было стремление разрушить, во-первых, сам принцип
структурности как представление о некоем организующем и
иерархически упорядоченном начале, которое, по своем образу и
подобию, систематизирует социальную жизнь человека, а вовторых,
и одну из самих влиятельных структур современного
западного сознания — фрейдовскую структуру личности, ибо
"желание" мыслится как феномен, "категориально" противостоящий
любой структуре, системе, даже "идее порядка". Как
выразился Гваттари на характерном для него языке, "желание
— это все, что существует до оппозиции между субъектом и
объектом, до репрезентации и производства"; "желание не является
чем-то получающим или дающим информацию, это не информация
или содержание. Желание — это не то, что деформирует,
а то, что разъединяет, изменяет, модифицирует, организует
другие формы и затем бросает их" (Гваттари, 219, с. 61).
Философская традиция осмысления "желания" оказалась
весьма почтенной; если раньше ее отсчитывали от Фрейда, то
теперь, благодаря усилиям нескольких поколений историков и
теоретиков, ее возникновение (по крайней мере, в пределах
европейской традиции, чтобы не касаться индуизма с его фаллическим
культом лингама) прослеживается от древнегреческой
философии и прежде всего от концепции Платона о космическом
эросе. Литература на эту тему поистине неисчерпаема и
нет ни одного уважающего себя литературоведа, социолога или
философа, который счел бы для себя возможным пройти мимо
этой проблемы.
Из постструктуралистских интерпретаторов "желания", помимо
Делеза и его соавтора Гваттари, следует упомянуть Ролана
Барта с его "Удовольствием от текста" (1973) (84) и Юлию
Кристеву, подборка сочинений которой была переведена на
английский под характерным названием "Желание в языке:
Семиотический подход в литературе и искусстве" (1980) (263),
Жан-Франсуа Лиотара и, конечно, самого Дерриду, у которого
проблема "желания" (как, впрочем, и все затрагиваемые им
вопросы) приобретает крайне опосредованную форму.
Как пишет Лейч, "желание, подобно власти у Фуко, для
некоторых постструктуралистов возникает как таинственная и
разрушающая, всюду проникающая производительная сила либидо"
(Лейч, 294, с. 211). Критик подчеркивает, что присущее
"желанию" качество принципиальной "неопределимости" роднит
его с аналогичным по своим характеристикам понятию
"различение" в теории Дерриды. Это очень примечательное
замечание, поскольку проливает свет на природу постструктурализма
и деконструктивизма вообще, на их сверхзадачу.
Биологизация желания и либидозность "социального тела"
Биологизация желания
во всех его проявлениях и --
как ее естественное продолжение
— эротизация --
неизбежное следствие общего
иррационального духа постструктуралистского
мышления,
возводящего своеобразный культ тождества общества и
тела со всеми сопутствующими натуралистическими подробностями.
Здесь мы имеем дело с довольно стойкой мифологемой
современного западного мышления, ведущей свое происхождение
еще от соответствующих аналогий Гоббса, не говоря уже об
античных проекциях Платона и стоиков. Например, МерлоПонти
утверждал, что "очагом смысла" и миметических значений,
которыми наделяется мир, является человеческое тело. При
этом мир у него, как пишет В. Н. Кузнецов, оказывается в
зависимости от тела, которое в своем познании конструирует
этот мир посредством "форм желания" : "сексуальности и языка"
(44, с. 288-289).
Барт в своих последних работах "Сад, Фурье, Лойола"
(1971), "Удовольствие от текста" (1973), "Ролан Барт о Ролане
Барте" (1975) вводит понятие об "эротическом текстуальном
теле" (подробнее см. с. 171).
Либидозное существование "социального тела" — т. е. общества,
как его понимают Делез и Гваттари, со всеми сопутствующими
биологически-натуралистическими ассоциациями, очевидно,
нельзя рассматривать вне общего духа эпатажа, которым
проникнута вся авангардистская теоретическая мысль времен
"сексуальной революции". По этому проторенному пути и идут
авторы "Анти-Эдипа". Либидо для них, как и для Кристевой,
представляет собой динамический элемент бессознательной психической
активности, проявляющей себя импульсами-квантами
энергии, между которыми возникают моменты паузы, перерыва
в излиянии этой энергии. Этим либидозным "потокам" придаются
черты физиологических процессов — продуктов жизнедеятельности
живого организма. Соответственно и "машинообразность"
либидо понимается ими в том смысле, что оно
состоит из импульсов истечения, потоков и их временных прекращений,
т. е. представляет собой своеобразную пульсацию.
По аргументации Делеза, как рот человека прерывает потоки
вдыхаемого и выдыхаемого воздуха и потребляемого молока, так
же действуют и органы выделения. Аналогично рассматривается
и роль различных желающих машин по отношению к потокам
либидозной энергии. Из всего этого можно сделать вывод, что
"основополагающим" типом "желающей машины", несмотря на
всю нарочитую терминологическую путаницу, для Делеза и
Гваттари является человек, его природные свойства, на которые
уже затем наслаиваются разного рода образования — структуры,
или, в терминах Делеза-Гваттари, "псевдоструктуры": семья,
общество, государство.
ЮЛИЯ КРИСТЕВА
- теоретик "революционного лингвопсихоанализа"
В данном разделе творчество Кристевой рассматривается с
более чем специфической точки зрения — как один из этапов
становления французской версии "деконструктивистского анализа"
художественного произведения. Поэтому все внимание будет
сосредоточено на одном периоде ее деятельности, отмеченном ее
участием в группе "Тель Кель" и выходом трех ее основных, по
нашему мнению, работ этого времени: "Семиотика" (1969 г.)
(274) "Революция поэтического языка" (1974 г.) (273) и
"Полилог" (1977 г.) (270). Все остальные ее работы будут
привлекаться лишь в качестве дополнительного материала без
детального анализа; в первую очередь это относится к ее позднейшим
трудам 80-х гг., когда эволюция ее политических взглядов
и научных интересов увела несколько в сторону от того, что
можно было бы назвать магистральной линией развития постструктурализма
и деконструктивизма как некоего целостного
явления.
"Тель Кель" и история постструктурализма
Все это, конечно, не избавляет
нас от необходимости
дать краткую характеристику
движения "телькелизма" и
места в нем Кристевой как
ведущего теоретика, а также
беглого обзора эволюции ее
политических взглядов; ибо в ее трудах с исключительной эмоциональной
экспрессивностью, как ни у кого другого из известных
нам теоретиков постструктурализма, отразилась вся трагедия
леворадикального мышления.
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
Определенное место займет неизбежный анализ понятийного
аппарата Кристевой, оказавший столь сильное воздействие
на постструктуралистскую мысль, хотя впоследствии подвергшийся
и весьма значительному переистолкованию. Особое внимание
будет уделено тому, что собственно и определяет специфическое
положение Кристевой в общей теории постструктурализма:
разработка проблематики "субъекта" и связанная с этим
"скрытая" конфронтация с Жаком Дерридой.
Судьба Юлии Кристевой, болгарки по происхождению, самым
тесным образом (чего нельзя сказать о Барте) была связана
с группой "Тель Кель", получившей свое название по парижскому
журналу, где сотрудничали Кристева и Барт. Не углубляясь
в детали довольно извилистого пути, проделанного телькелевцами,
остановимся лишь на интересующих нас этапах, лучше
всего охарактеризованных Г. Косиковым: "Разрыв с "новым
романом" (в 1964 г.) ознаменовал переход группы "Тель Кель"
от авангардизма к левому радикализму, открыто ориентирующемуся
на достижения современных гуманитарных наук: именно
гуманитарные дисциплины (структурная антропология, семиотика
и т. п.), показывающие, как "сделана" культура, могут
явиться, по мнению участников группы, вернейшим инструментом
демистификации идеологических основ буржуазного мира.
Эта "сциентистская" переориентация "Тель Кель" опять-таки
осуществилась не без прямого влияния Барта...
Впрочем, как в биографии самого Барта, так и в
"биографии" "Тель Кель" сциентистский, структуралистский
период оказался недолгим. Неудовлетворенная описательными
установками классического структурализма, стремясь понять не
только то, как "сделана" идеология, но и то, как она
"порождается", группа стала прямо апеллировать к учению К.
Маркса, раскрывшего социально-экономические корни всякого
"ложного сознания". "Постструктуралистская" программа "Тель
Кель" была объявлена весной 1967 г. (No 29)..." (10, с. 581).
Разумеется, "Тель Кель" никогда не был группой полных
единомышленников, и их переход на позиции постструктурализма
отнюдь не был ни единовременным событием, ни тем более
коллективным решением. Если мы возьмем основных сотрудников
журнала (Ф. Соллерс, Ю. Кристева, Ж. Рикарду, Ж.-П.
Фай, Ж. Женетт, М. Пл
...Поділитися у соцмережах
