Жанр: Философия
Постмодернизм и прочее
...чае, учитывая протеевскую изменчивость,
мобильность его взглядов, этому вряд ли стоит удивляться.
Важно прежде всего отметить, что на рубеже 70-х гг. Барт
создал одну из первых деконструктивных теорий анализа художественного
произведения и продолжал практиковать приблизительно
по 1973 г. то, что он называл "текстовым анализом". К
этому периоду относятся такие его работы, как "С/3" (1970),
155
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
"С чего начинать?" (1970), "От произведения к тексту" (1971),
"Текстовый анализ одной новеллы Эдгара По" (1973) (89, 10).
Однако уже в том же 1973 г. был опубликован его сборник
"эссеистических анализов" (право, затрудняюсь назвать это
иначе) "Удовольствие от текста" (84), за которым последовал
еще целый ряд работ, написанных в том же духе: "Ролан Барт
о Ролане Барте" (1975), "Фрагменты любовного дискурса"
(1977) и т. д. (85, 80), явно ознаменовавшие собой несомненную
неудовлетворенность практикой "текстового анализа" и
переход к концепции "эротического текста", не скованного мелочной
регламентацией строго нормализованного по образцу
естественных наук структурного подхода. Теперь кредо Барта
— вольный полет свободной ассоциативности, характерный для
"поэтического мышления" постмодернистской чувствительности.
Впрочем, говоря об очередной смене парадигмы у Барта,
приходится учитывать тот факт, что приметы позднего Барта
можно встретить и в его более ранних работах. Так, еще в статье
1967 г. "От науки к литературе" (10) он приводит высказывание
Кольриджа: "Стихотворение — это род сочинения,
отличающийся от научных трудов тем, что своей непосредственной
целью оно полагает удовольствие, а не истину" (10, цит. по
переводу С. Зенкина, с. 381-382) и делает из него весьма примечательный
(с точки зрения своей дальнейшей эволюции) вывод:
"двусмысленное заявление, так как в нем хотя и признается
в какой-то мере эротическая природа поэтического произведения
(литературы), но ей по-прежнему отводится особый, как бы
поднадзорный, участок, отгороженный от основной территории,
где властвует истина. Между тем удовольствие (сегодня мы
охотнее это признаем) подразумевает гораздо более широкую,
гораздо более значительную сферу опыта, нежели просто удовлетворение
"вкуса". До сих пор, однако, никогда не рассматривалось
всерьез удовольствие от языка, .... одно лишь барокко,
чей литературный опыт всегда встречал в нашем обществе (по
крайней мере, во французском) отношение в лучшем случае
терпимое, отважилось в какой-то мере разведать ту область,
которую можно назвать Эросом языка" (там же, с. 382).
Трудно в этом не увидеть истоки позднейшей концепции текста
как "анаграммы эротического тела" в "Удовольствии от текста"
(84, с. 74).
Однако прежде чем перейти к собственно теории и практике
анализа у позднего Барта, необходимо сделать несколько
замечаний о Барте как "литературно-общественном феномене"
эпохи. Если попытаться дать себе отчет о том общем впечатлении,
которое производят работы Барта, то нельзя отделаться от
ощущения, что лейтмотивом, проходящим сквозь все его творчество,
было навязчивое стремление вырваться из плена буржуазного
мышления, мировосприятия, мироощущения. Причем драматизм
ситуации состоял в том, что общечеловеческое воспринималось
как буржуазное, что сама природа человека Нового
времени рассматривалась как буржуазная и поэтому естественным
выходом из нее считалось все то, что расценивалось как
противостоящее этой природе, этому мышлению: марксизм,
фрейдизм, ницшеанство. Естественно, что все это подталкивало
к леворадикальному, нигилистически-разрушительному, сексуально-эротическому
"теоретическому экстремизму" в теории,
условно говоря, к "политическому авангардизму". Подобные
настроения, разумеется, не были лишь прерогативой одного
Барта, они были свойственны, как уже об этом неоднократно
говорилось, и Фуко, и Делезу, и — в крайне эмоциональной
форме — Кристевой.
Те же настроения были характерны практически для всей
левой интеллигенции, и трагизм положения состоял, да и попрежнему
состоит в том, что радикализм левого теоретизма
постоянно спотыкался, если не разбивался, о практику политических
и культурных реальностей тех стран, где антибуржуазные
принципы закладывались в основу социального строя.
Отсюда ощущение постоянной раздвоенности и разочарования,
лихорадочные попытки обретения "теоретического эквивалента"
несостоявшимся надеждам: если к середине 60-х гг.
Rive gauche 12 отверг советский вариант, то на рубеже 60--70-х
гг. ему на смену пришла нервная восторженность перед маоизмом,
уступившая, (естественно, — можем мы сказать, высокомерно
усмехаясь) очередному краху иллюзий. Но при любой
смене политических ветров неизменным всегда оставалось одно:
неприятие буржуазности и всего того комплекса культурных,
социальных и нравственных явлений, что за ней стоит. При
этом буржуазность в теориях леворадикальных французских
постструктуралистов отождествляется с общечеловеческим, в
результате общечеловеческие ценности начинают восприниматься
как буржуазные и строгого теоретического разграничения между
ними не проводится.
Но мне бы не хотелось много об этом говорить: хотя все
движение "телькелистов", если включать туда и Барта, и было
симбиозом политической ангажированности и литературной
авангардности (явление настолько характерное для XX в. и
___________________________
12 "Левый берег" — место обитания в Париже студентов и левой интеллигенции.
— И. И.
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
появляющееся столь часто, что, по крайней мере в данный момент,
оно вряд ли способно вызвать особый интерес), все-таки
специфическим предметом нашего исследования является постструктурализм
в целом, где представлены различные политические
и социальные ориентации.
Барт и дух высокого эссеизма
Трудно понять роль
Барта для формирования
литературной критики постструктурализма,
не учитывая
одного, хотя и весьма существенного,
факта. Разумеется,
нельзя отрицать значения Барта как теоретика постструктурализма,
как создателя одного из первых вариантов деконструктивистского
литературного анализа — все это несомненно важно,
но, на мой субъективный взгляд, не самое главное. Чтобы довольно
сложные (и еще более сложно сформулированные) теории
и идеи Дерриды, Лакана, Фуко и т. д. перекочевали из
"воздушной сферы" эмпирей "высокой" философской рефлексии
в "эмпирику" практического литературного анализа (даже и при
известной "литературной художественности" философского постструктурализма,
склонного к "поэтическому мышлению", о чем
уже неоднократно говорилось и еще будет говориться в разделе
о постмодернизме), был нужен посредник. И таким посредником
стал Барт — блестящий, универсально эрудированный
эссеист, сумевший создать поразительный симбиоз литературы,
этики и политики, злободневная актуальность которого всегда
возбуждала живейший интерес у интеллектуальной элиты Запада.
Кроме того, в Барте всегда привлекает искренность тона --
неподдельная увлеченность всем, о чем он говорит. Иногда
создается впечатление, что он самовозгорается самим актом
своего "провоцирующего доказательства", свободной игры ума в
духе "интеллектуального эпатажа" своего читателя, с которым
он ведет нескончаемый диалог. Вообще представить себе Барта
вне постоянной полемики со своим читателем крайне трудно,
более того, он сам всегда внутренне полемичен, сама его мысль
не может существовать вне атмосферы "вечного агона", где
живая непосредственность самовыражения сочетается с галльским
остроумием, и даже лукавством, и на всем лежит отпечаток
некой публицистичности общественного выступления. Даже
в тех отрывках, которые при первом взгляде предстают как
лирические пассажи интимного самоуглубления, необъяснимым
образом ощущается дух агоры, интеллектуального ристалища.
Я вовсе не хочу сказать, что тексты Барта — легкое чтение
(если, конечно, не сравнивать их с текстами Дерриды,
сложность которых, помимо прочего, обусловлена преобладанием
философской проблематики и терминологии — все сравнения
относительны), просто их большая привязанность к литературной
и социальной конкретике, к довлеющей злобе дня обеспечивали
ему более непосредственный выход на литературоведческую
аудиторию. В результате знакомство последней со многими
понятиями, концепциями и представлениями постструктурализма
— того же Дерриды, Лакана, Кристевой и прочих — шло
через Барта, и налет бартовской рецепции постструктуралистских
идей отчетливо заметен на работах практикующих постструктуралистских
критиков, особенно на первоначальном этапе
становления этого течения.
Барт сформулировал практически все основные эксплицитные
и имплицитные положения постструктуралистского критического
мышления, создав целый набор ключевых выражений и
фраз или придав ранее применяемым терминам их постструктуралистское
значение: "писатели/пишущие", "письмо", "нулевая
степень письма", "знакоборчество", сформулированное им по
аналогии с "иконоборчеством", "эхо-камера", "смерть автора",
"эффект реальности" и многие другие. Он подхватил и развил
лакановские и лингвистические концепции расщепления "я",
дерридеанскую критику структурности любого текста, дерридеанско-кристевскую
трактовку художественной коммуникации ¦.
Классическое определение интертекста и интертекстуальности
также принадлежит Барту.
Хотя при этом он и не создал ни целостной системы, ни
четкого терминологического аппарата, оставив все свои идеи в
довольно взбаламученном состоянии, что собственно и позволяет
критикам различной ориентации делать из его наследия выводы,
порой совершенно противоположного свойства. В частности,
Майкл Мориарти в одном из примечаний, говоря, казалось бы,
об одном из основных положений бартовской теории, отмечает,
что "различию между текстом и произведением не следует придавать
ту концептуальную строгость, от которой Барт пытается
держаться подальше" (323, с. 231). К тому же Барт очень
живо реагировал на новые импульсы мысли, "подключая" к ним
____________________________
13 Влияние Кристевой на осознанный переход Барта от структуралистских
установок к постструктуралистским не подлежит сомнению и признавалось
им самим. Однако данный факт в общей эволюции взглядов Барта отнюдь
не стоит преувеличивать: он был бы невозможен, если бы в самом его
творчестве предшествующих этапов не существовали для этого необходимые
предпосылки.
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
свою аргументацию, основанную на огромном разнообразии
сведений, почерпнутых из самых различных областей знания.
Чтобы не быть голословным, приведем несколько примеров.
На страницах "Тель Кель" долго шли бурные дискуссии о
теоретических основах разграничения читабельной и нечитабельной
литературы, но именно Барт дал то классическое объяснение
соотношения "читабельного" и "переписываемого"
(lisible/scriptible), которое
и было подхвачено
постструктуралистской критикой
как бартовское определение
различия между реалистической
(а также массовой,
тривиальной) и модернистской
литературой.
"ЭСТЕТИЧЕСКОЕ ПРАВДОПОДОБИЕ", "ДОКСА"
Майкл Мориарти, суммируя те черты в теоретической рефлексии
Барта об "эстетическом правдоподобии" (le vraisemblable
esthetique) как о внешне бессмысленном описании, загроможденном
бесполезными деталями быта, где трактовка правдоподобного
совпадает с точкой зрения "традиционной риторики",
утверждавшей, что правдоподобное — это то, что соответствует
общественному мнению --доксе (doxa)" (Барт, 73, с. 22), пишет:
"Барт следует за Аристотелем вплоть до того, что принимает
его различие между теми областями, где возможно знание
(научное — И, И.) и теми сферами, где неизбежно господствует
мнение, такими как закон и политика" (323, с. 111). Здесь
действует не строгое доказательство, а "лишь фактор убеждения
аудитории. Убеждение основывается не на научной истине, а на
правдоподобии: то, что правдоподобно — это просто то, что
публика считает истинным. И научный и риторический дискурс
прибегают к доказательствам: но если доказательства первого
основаны на аксиомах, и, следовательно, достоверны, то доказательства
последнего исходят из общих допущений и, таким образом,
они не более чем правдоподобны. И это понятие правдоподобного
переносится из жизни на литературу и становится
основанием суждений здравого смысла о характерах и сюжетах
как о "жизнеподобных" или наоборот" (там же).
Барт (считает Мориарти) вносит свою трактовку в эту
проблему: "Он не столько принимает авторитет правдоподобия
как оправданного в определенных сферах, сколько просто возмущен
им. "Правдоподобные" истории (основанные на общепринятых,
фактически литературных по своему происхождению,
психологических категориях) оказываются исходным материалом
для юридических приговоров: докса приговаривает Доминичи к
смерти" (там же, с. 111). Барт неоднократно возвращался к
делу Гастона Доминичи, приговоренного к смертной казни за
убийство в 1955 г., подробно им проанализированному в эссе
"Доминичи, или Триумф Литературы" (83, с. 50-53). Как пылко
Барт боролся с концепцией правдоподобия еще в 1955 г., т.
е. фактически в свой доструктуралнстский период, можно ощутить
по страстности его инвективы в другой статье, "Литература
и Мину Друэ": "Это — еще один пример иллюзорности той
полицейской науки, которая столь рьяно проявила себя в деле
старика Доминичи: целиком и полностью опираясь на тиранию
правдоподобия, она вырабатывает нечто вроде замкнутой в
самой себе истины, старательно отмежевывающейся как от реального
обвиняемого, так и от реальной проблемы; любое расследование
подобного рода заключается в том, чтобы все свести
к постулатам, которые мы сами же и выдвинули: для того, чтобы
быть признанным виновным, старику Доминичи нужно было
подойти под тот "психологический" образ, который заранее
имелся у генерального прокурора, совместиться, словно по волшебству,
с тем представлением о преступнике, которое было у
заседателей, превратиться в козла отпущения, ибо правдоподобие
есть не что иное, как готовность обвиняемого походить на
собственных судей" (цит. по переводу Г. Косикова, 10, с. 4849).
Чтобы избежать соблазна параллелей с отечественными
реалиями сегодняшнего дня в стране, где традиции Шемякина
суда сохранились в нетленной целостности, вернемся к прерванной
цитате из Мориарти, описывающего ход рассуждений французского
литературного публициста: "Докса вбирает в себя все
негативные ценности, принадлежащие понятию мифа. То, что
масса людей считает истинным, не просто является "истиной",
принятой лишь в определенных сферах деятельности, включая
литературу: это то, во что буржуазия хочет заставить нас поверить
и то, во что мелкая буржуазия хочет верить, и во что рабочему
классу остается лишь поверить" (323, с. 111). Как тут
не вспомнить, как презрительно характеризовал доксу Барт в
своей книге "Ролан Барт о Ролане Барте" (1975): "Докса"
это общественное Мнение,
Дух большинства, мелкобуржуазный
Консенсус, Голос
Естества, Насилие Предрассудка"
(85, с. 51).
"СМЕРТЬ АВТОРА"
Ту же судьбу имела интерпретация
общей для структурализма и постструктурализма
идеи о "смерти автора". Кто только не писал об этом? И Фуко,
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
и Лакан, и Деррида, и их многочисленные последователи в
США и Великобритании, однако именно в истолковании Барта
она стала "общим местом", "топосом" постструктуралистской и
деконструктивистской мысли. Любопытно при этом отметить,
что хотя статья "Смерть автора" появилась в 1968 г. (10), Мориарти
считает ее свидетельством перехода Барта на позиции
постструктурализма: "Смерть автора" в определенном смысле
является кульминацией бартовской критики идеологии института
Литературы с его двумя основными опорами: мимесисом и автором.
Однако по своему стилю и концептуализации статуса
письма и теории, она явно отмечает разрыв со структуралистской
фазой" (323, с. 102).
"ТЕКСТОВЫЙ АНАЛИЗ"
Как уже отмечалось выше,
первым вариантом деконструктивистского
анализа в
собственном смысле этого
слова, предложенным Бартом,
был так называемый текстовой
анализ, где исследователь переносит акцент своих научных
интересов с проблемы "произведения" как некоего целого, обладающего
устойчивой структурой, на подвижность текста как
процесса "структурации": "Текстовой анализ не ставит себе
целью описание структуры произведения; задача видится не в
том, чтобы зарегистрировать некую устойчивую структуру, а
скорее в том, чтобы произвести подвижную структурацию текста
(структурацию, которая меняется на протяжении Истории),
проникнуть в смысловой объем произведения, в процесс означивания,
Текстовой анализ не стремится выяснить, чем детерминирован
данный текст, взятый в целом как следствие определенной
причины; цель состоит скорее в том, чтобы увидеть, как
текст взрывается и рассеивается в межтекстовом пространстве...
Наша задача: попытаться уловить и классифицировать (ни в
коей мере не претендуя на строгость) отнюдь не все смыслы
текста (это было бы невозможно, поскольку текст бесконечно
открыт в бесконечность: ни один читатель, ни один субъект, ни
одна наука не в силах остановить движение текста), а, скорее,
те формы, те коды, через которые идет возникновение смыслов
текста. Мы будем прослеживать пути смыслообразования. Мы
не ставим перед собой задачи найти единственный смысл, ни
даже один из возможных смыслов текста...14 Наша цель --
помыслить, вообразить, пережить множественность текста, от____________________________
14 Эту цель выявления единственного смысла Барт приписывает марксистской
иди психоаналитической критике.
крытость процесса означивания" (цит. по переводу С. Козлова,
10, с. 425-426).
В сущности, вся бартовская концепция текстового анализа
представляет собой литературоведческую переработку теорий
текста, языка и структуры Дерриды, Фуко, Кристевой и Делеза.
Барт не столько даже суммировал и выявил содержавшийся
в них литературоведческий потенциал (об этом они сами
достаточно позаботились), сколько наглядно продемонстрировал,
какие далеко идущие последствия они за собой влекут. В позднем
Барте парадоксальным образом сочетаются и рецидивы
структурного мышления, и сверхрадикальные выводы постструктуралистского
теоретического "релятивизма", что позволило ему,
если можно так выразиться, не только предсказать некоторые
черты критического менталитета постструктуралистского и постмодернистского
литературоведения второй половины 80-х --
начала 90-х гг., но и приемы постмодернистского письма. Здесь
Барт явно "обогнал свое время".
Впрочем, если что он и опередил, так это господствующую
тенденцию американского деконструктивизма: если обратиться к
писателям (Дж. Фаулзу, Т. Пинчону, Р. Федерману и др.), то
сразу бросается в глаза, как часто имя Барта мелькает в их
размышлениях о литературе. То, что влияние Барта на литературную
практику шло и помимо отрефлексированных моментов
его теории, которые уже были фундаментально освоены деконструктивистской
доктриной и включены в ее канон, свидетельствует,
что даже и в постмодернистский период, когда внимание
художников к теории явно страдает сверхизбыточностью, писатели
склонны обращаться прежде всего к тому, что больше им
подходит в их практическом литературном труде. И привлекательность
Барта как раз заключается в том, что он в своих
концепциях учитывал не только теоретический опыт своих коллег,
но и литературный опыт французского новейшего авангарда.
И в истолковании его он оказался более влиятелен, нежели
Кристева как теоретик "нового
нового романа".
"С\З" - французский вариант деконструкции
Самым значительным примером
предложенного Бартом
текстового анализа является его
эссе "С/3" (1970). Примечательно,
что по своему
объему эта работа приблизительно
в шесть раз превосходит разбираемую в ней бальзаковскую
новеллу "Сарразин". По словам американского исследователя
В. Лейча, Барт "придал откровенно банальной реали163
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
стической повести необыкновенно плодотворную интерпретацию"(294,
с. 198). Оставим на совести Лейча оценку бальзаковского
"Сарразина", поскольку дело отнюдь не в достоинствах
или недостатках рассматриваемого произведения: здесь дороги
писателя и критика разошлись настолько далеко, что требуется
поистине ангельская толерантность и снисходительность для
признания правомочности принципа "небуквального толкования".
Поэтому ничего не остается, как рассматривать этот анализ
Барта по его собственным законам — тем, которые он сам себе
установил и попытался реализовать. И встав на его позицию,
мы не можем не отдать должного виртуозности анализа, литературной
интуиции и блеску ассоциативного эпатажа, с которым
он излагает свои мысли. Недаром "С/3" пользуется заслуженным
признанием в кругу постструктуралистов как "шедевр современной
критики" (В. Лейч, 294, с. 198). Правда, последователей
этого вида анализа, строго придерживающихся подобной
методики, можно буквально пересчитать по пальцам, ибо выполнить
все его требования — довольно изнурительная задача.
Барт очень скоро сам от него отказался, окончательно перейдя в
сферу свободного полета эссеизма, не обремененного строгими
правилами научно-логического вывода.
Во многих отношениях — это поразительное смешение
структуралистских приемов и постструктуралистских идей. Прежде
всего бросается в глаза несоответствие (носило ли оно сознательный
или бессознательный характер, сказать, учитывая
общую настроенность Барта на теоретический ludus serius,
довольно трудно) между стремлением к структуралистской классификационности
и постоянно подрывающими ее заявлениями,
что не следует воспринимать вводимые им же самим правила и
ограничения слишком серьезно. Иными словами, "С/3" балансирует
на самом острие грани между manie classlflcatrice структурализма
и demence fragmentatrice постструктурализма.
По своему жанру, "С/3"15 — это прежде всего систематизированный
(насколько понятие строгой системности применимо
к Барту) комментарий, функционирующий на четырех
уровнях. Во-первых, исследователь разбил текст на 561
"лексию" — минимальную единицу бальзаковского текста, приемлемую
для предлагаемого анализа ее коннотативного значения.
Во-вторых, критик вводит 5 кодов — культурный, герменевти__________________________________
15 Свое название книга получила по имени двух главных героев повести
Бальзака: скульптора Сарразина и певца-кастрата Замбинеллы. Объяснение
дается Бартом в главке XLVII (Барт Р. S/Z. — М.. 1994. С. 124- 125).
Классификаторское безумие бартовских кодов
ческий, символический, семический и проайретический 16, или
нарративный, — предназначенных для того, чтобы "объяснить"
коннотации лексий. В-третьих, к этому добавлено 93 микроэссе
— лирико-философские и литературно-критические рассуждения,
не всегда напрямую связанные с анализируемым материалом.
И, наконец, два приложения,
первое из которых
представляет сам текст новеллы,
а второе подытоживает
основные темы, затронутые
в микроэссе, — своего
рода суммирующее заключение.
Мы не поймем специфику текстового анализа Барта и ключевого
для него понятия текста, если предварительно не попытаемся
разобраться в одном из главных приемов разбора произведения
— в бартовской интерпретации понятия кода, который
представляет собой сугубо структуралистскую концепцию свода
правил или ограничений, обеспечивающих коммуникативное
функционирование любой знаковой, в том числе, разумеется, и
языковой, системы. Как же эти правила представлены у Барта
в "С/3"?
"Суммируем их в порядке появления, не пытаясь расположить
по признаку значимости. Под герменевтическим кодом мы
понимаем различные формальные термы, при помощи которых
может быть намечена, предположена, сформулирована, поддержана
и, наконец, решена загадка повествования (эти термы не
всегда будут фигурировать явно, хотя и будут часто повторяться,
но они не будут появляться в каком-либо четком порядке).
Что касается сем, мы просто укажем на них — не пытаясь,
другими словами, связать их с персонажем (или местом и объектом)
или организовать их таким образом, чтобы они сформировали
единую тематическую группу; мы позволим им нестабильность,
рассеивание, свойство, характерное для мельтешения
пылинок, мерцания смысла. Более того, мы воздержимся от
структурирования символического группирования; это место для
многозначности и обратимости; главной задачей всегда является
демонстрация того, что это семантическое поле можно рассматривать
с любого количества точек зрения, дабы тем самым увеличивалась
глубина и проблематика его загадочности. Действия
___________________________________
16 От греческого проаiретiкос — "совершающий выбор", "принимающий
решение". Проайретический код — код действия, иногда называемый
Бартом акциональным кодом.
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
(термы проайретического кода) могут разбиваться на различные
цепочки последовательностей, указываемые лишь простым их
перечислением, поскольку проайретическая последовательность
никогда не может быть ничем иным, кроме как результатом
уловки, производительности чтения. ... Наконец, культурные
коды являются референциальными ссылками на науку или корпус
знания; привлекая внимание к ним, мы просто указываем на
тот тип знания (физического, физиологического, медицинского,
психологического, литературного, исторического и т. д.), на
который ссылаемся, не заходя так далеко, чтобы создавать (или
воссоздавать) культуру, которую они отражают" (89, с. 26-27).
Прежде всего бросается в глаза нечеткость в определении
самих кодов — очевидно, Барт это сам почувствовал и в
"Текстовом анализе одной новеллы Эдгара По" 17 пересмотрел,
хотя и незначительно, схему кодов, предложенную в "С/3".
Она приобрела такой вид:
Культурный код с его многочисленными подразделениями
(научный, риторический, хронологический, социоисторический);
"знание как корпус правил, выработанных обществом,
— вот референция этого кода" (цит. по переводу С.
Козлова, 10, с. 456).
Код коммуникации, или адресации, который "заведомо
не охватывает всего означивания, разворачивающегося в тексте.
Слово "коммуника
...Поділитися у соцмережах
