Жанр: Философия
Постмодернизм и прочее
...еже 80-х годов. Среди работ на эта тему
следует отметить в первую очередь следующие:
"Художественная культура: Эссе о постмодерне" (1977) Дугласа
Дэвиса (126а)22; "Язык архитектуры постмодерна" (1977)
Чарлза Дженкса (248а); "Интернациональный трансавангард"
(1982) Акилле Бенито Оливы (330); "После "Поминок": Эссе
о современном авангарде" (1980) Кристофера Батлера (114) 23;
"Постмодернизм в американской литературе и искусстве"
(1986) Тео Д'ана (164); "Цвета риторики: Проблема отношения
между современной литературой и живописью" (1982)
Уэнду Стейнер (364).
Сюда же, очевидно, стоит отнести и тех литературоведов и
философов, которые стремятся выявить основу "постмодернистской
чувствительности", видя в ней некий общий знаменатель
"духа эпохи", породившей постмодернизм как эстетический
феномен: Ихаба Хассана (226, 227, 229), Дэвида Лоджа
(299), Алана Уайлда (380), того же Кристофера Батлера
(114), Доуве Фоккему (178), Кристин Брук-Роуз (112), Юргена
Хабермаса (221), Михаэля Келера (261а), Андре Ле Во
(296Ь), Жан-Франсуа Лиотара (302), Джеремо Мадзаро
(312), Уильяма Спейноса (362), Масуда Завар-заде (385),
Вольфганга Вельша (378) и многих других.
Проблема постмодернизма ставит перед исследователем целый
ряд вопросов, и самый главный из них — а существует ли
сам феномен постмодернизма? Не очередная ли это фикция,
результат искусственного теоретического построения, бытующего
скорее в воображении некоторых западных теоретиков искусства,
нежели в реальности современного художественного процесса?
Тесно связан с ним и другой вопрос, возникающий тут же,
как только на первый дается положительный ответ: а чем, собственно,
постмодернизм отличается от модернизма, которому он
обязан помимо всего и своим названием? В каком смысле он
действительно "пост" — в чисто временном или еще и в качественном
отношении?
Споры о сущности постмодернизма
Все эти вопросы и составляют
суть тех дискуссий,
которые весьма активно ведутся
в настоящее время как
сторонниками, так и противниками
постмодернизма, и
ответы на которые свидетельствуют о том, что в какой-то мере
проблема постмодернизма оказалась в начале 80-х гг. неожи_____________________________
22 В 1991 г. вышло 6-е расширенное издание.
23 Имеются в виду "Поминки по Финнегану" Джойса.
201
ПОСТМОДЕРНИЗМ
данной для западного теоретического сознания. В предисловии к
сборнику статей "Приближаясь к проблеме постмодернизма" его
составители Доуве Фоккема и Ханс. Бертенс пишут: "К большому
замешательству историков литературы, термин
"постмодернизм" стал ходячим выражением даже раньше, чем
возникла потребность в установлении его смысла. Возможно,
это верно как относительно США, так и Европы, и наверняка
справедливо по отношению к Германии, Италии и Нидерландам,
где этот термин был практически неизвестен три или четыре
года назад, в то время как сегодня он часто упоминается в
дискуссиях о визуальных искусствах, архитектуре, музыке и
литературе" (99а, с. VII).
Если говорить только о литературе, то здесь постмодернизм
выделяется легче всего — как специфический "стиль письма".
Однако на нынешнем этапе существования как самого постмодернизма,
так и его теоретического осмысления, с уверенностью
можно сказать лишь то, что он оформился под воздействием
определенного "эпистемологического разрыва" с мировоззренческими
концепциями, традиционно характеризуемыми как модернистские.
Но вопрос, насколько существенен был этот разрыв,
вызывает бурную полемику среди западных теоретиков. Если
Герхард Хоффман, Альфред Хорнунг и Рюдигер Кунов утверждают
наличие "радикального разрыва между модернистской и
постмодернистской литературами, отражающегося в оппозиции
двух эпистем: субъективность в противовес потере субъективности"
(236а, с. 20), то Сьюзан Сулейман и Хельмут Летен
(365, 296а) выражают серьезные сомнения в существовании
каких-либо принципиальных различий между модернизмом и
постмодернизмом. Сулейман, в частности, считает, что так называемая
"постмодернистская реакция" против модернизма является
скорее всего критическим мифом или, в крайнем случае,
реакцией, ограниченной американской литературной ситуацией.
Однако и она, при всем своем критическом отношении к возможности
существования постмодернизма как целостного художественного
явления по обе стороны Атлантики, вынуждена
была признать, что "Барт, Деррида и Кристева являются теоретиками
постмодерной чувствительности независимо от терминов,
которые они употребляют, точно так же, как и Филипп Соллерс,
Жиль Делез, Феликс Гваттари и другие представители
современной французской мысли" (365, с. 256).
Очевидно, что сейчас уже можно говорить о существовании
специфического постструктуралистского-постмодернистского
комплекса общих представлений и установок. Первоначально
оформившись в русле постструктуралистских идей, этот комплекс
затем стал все больше осознавать себя как "философию
постмодернизма". Тем самым он существенно расширил как
сферу своего применения, так, возможно, и воздействия.
Суть этого перехода состоит в следующем. Если постструктурализм
в своих исходных формах практически ограничивался
относительно узкой сферой философско-литературных интересов
(хотя нужно отметить и явно относительный характер подобной
"узости"), т. е., условно говоря, определялся французской философской
мыслью (постструктурализмом Ж. Дерриды, М. Фуко,
Ж. Делеза, Ф. Гваттари и Ю. Кристевой) и американской
теорией литературоведения (деконструктивизмом де Мана,
Дж. Хартмана, X. Блума и Дж. X. Миллера), то постмодернизм
сразу стал претендовать как на выражение общей теории
современного искусства вообще, так и особой
"постмодернистской чувствительности" — специфического постмодернистского
менталитета. В результате постмодернизм стал
осмысляться как выражение "духа времени" во всех сферах
человеческой деятельности: искусстве, социологии, философии,
науке, экономике, политике и проч.
Для подобного расширения потребовались и переоценка некоторых
исходных постулатов постструктурализма, и привлечение
более широкого философского и "демонстрационного" материала.
Как спешит уверить страстный сторонник постмодернизма
Вольфганг Вельш, "конгруэнция постмодернистских феноменов
в литературе, архитектуре, как в разных видах искусства
вообще, так и в общественных феноменах от экономики вплоть
до политики и сверх того в научных теориях и философских
рефлексиях просто очевидна" (378, с. 6).
Как и всякая теория, претендующая на выведение общего
знаменателя своей эпохи на основе довольно ограниченного
набора параметров, постмодернизм судорожно ищет подтверждения
своим тезисам везде, где имеются или предполагаются
признаки, которые могут быть истолкованы как проявление духа
постмодернизма. При этом частным и внешним явлениям нередко
придается абсолютизирующий характер, в них видят выражение
некоего "духа времени", определяющего все существующее.
Иными словами, постмодерном пытаются объяснить весь современный
мир, вместо того чтобы из своеобразия этого мира вывести
постмодернизм как одну из его тенденций и возможностей.
Однако сколь сомнительным ни было бы приведенное суждение
Вельша, с ним необходимо считаться, так как оно выражает
довольно широко распространенное умонастроение современной
западной интеллигенции: "в целом необходимо иметь в
ПОСТМОДЕРНИЗМ
виду, что постмодерн и постмодернизм отнюдь не являются
выдумкой теоретиков искусства, художников и философов. Скорее
дело заключается в том, что наша реальность и жизненный
мир стали "постмодерными". В эпоху воздушного сообщения и
телекоммуникации разнородное настолько сблизилось, что везде
сталкивается друг с другом; одновременность разновременного
стала новым естеством. Общая ситуация симультанности и
взаимопроникновения различных концепций и точек зрения
более чем реальна. Эти проблемы и пытается решить постмодернизм.
Не он выдумал эту ситуацию, он лишь только ее осмысливает.
Он не отворачивается от времени, он его исследует"
(там же, с. 4). При этом следует иметь в виду (как пишет сам
Вельш), что "постмодерн здесь понимается как состояние радикальной
плюральности, а постмодернизм — как его концепция"
(там же).
Относительно того, что считать самыми характерными признаками
постмодернизма, существует весьма широкий спектр
мнений. Ихаб Хассан выделяет в качестве его основных черт
"имманентность" и "неопределенность", утверждая, что произведения
этого направления в искусстве в целом обнаруживают
тенденцию к "молчанию", т.е. "с метафизической точки зрения"
ничего не способны сказать о "конечных истинах". В то же
время Алан Уайлд считает, что самым главным признаком постмодернизма
является специфическая форма "корректирующей
иронии" по отношению ко всем проявлениям жизни. Согласно
Д. Лоджу, разрабатывавшему в основном теорию литературного
постмодернизма, определяющим свойством постмодернистских
текстов оказывается тот факт, что на уровне повествования они
создают у читателя
"неуверенность" в ходе его
развития.
Дата возникновения постмодернизма
Другим спорным вопросом
является дата возникновения
постмодернизма. Для
Хассана он начинается с
"Поминок по Финнегану" (1939) Джойса. Фактически той же
периодизации придерживается и К. Батлер. Другие исследователи
относят время его появления примерно к середине 50-х годов,
а к середине 60-х — его превращение в "господствующую"
тенденцию в искусстве. Однако большинство западных ученых,
как литературных критиков, так и искусствоведов, считают, что
переход от модернизма к постмодернизму пришелся именно на
середину 50-х гг.
Постмодернизм как направление в современной литературной
критике выступает прежде всего как попытка выявить на
уровне организации художественного текста определенный мировоззренческий
комплекс, состоящий из специфических эмоционально
окрашенных представлений. Основные понятия, которыми
оперируют сторонники этого направления: "мир как
хаос" и "постмодернистская чувствительность", "мир как текст"
и "интертекстуальность", "кризис авторитетов" и "эпистемологическая
неуверенность", "двойное кодирование" и "пародииныи
модус повествования" или "пастиш" , "противоречивость"
, "дискретность" , "фрагментарность"
повествования
и "метарассказ".
"Постмудернистская чувствительность"
Теоретики постмодернизма
подчеркивают кризисный
характер постмодернистского
сознания, считая, что
своими корнями оно уходит в
эпоху ломки естественнонаучных представлений рубежа XIX--
XX вв. (или даже глубже), когда был существенно подорван
авторитет как позитивистского научного знания, так и рационалистически
обоснованных ценностей буржуазной культурной
традиции. Сама апелляция к здравому смыслу, столь типичная
для критической практики идеологии Просвещения, стала рассматриваться
как наследие "ложного сознания" буржуазной
рационалистичности. В результате фактически все то, что называется
"европейской традицией", воспринимается постмодернистами
как традиция рационалистическая, или, вернее, как буржуазно-рационалистическая,
и тем самым в той или иной мере
неприемлемая.
Отказ от рационализма и осененных традицией или религией
веры в общепризнанные авторитеты, сомнение в достоверности
научного познания приводят постмодернистов к "эпистемологической
неуверенности", к убеждению, что наиболее адекватное
постижение действительности доступно не естественным
и точным наукам или традиционной философии, опирающейся на
систематически формализованный понятийный аппарат логики с
ее строгими законами взаимоотношений посылок и следствий, а
интуитивному "поэтическому мышлению" с его ассоциативностью,
образностью, метафоричностью и мгновенными откровениями
инсайта. Причем эта точка зрения получила распространение
среди не только представителей гуманитарных, но также и
естественных наук: физики, химии, биологии и т. д. Так, например,
в своей известной работе "Новый альянс: Метаморфоза
ПОСТМОДЕРНИЗМ
науки" (1979), посвященной философскому анализу и осмыслению
некоторых свойств физико-химических систем, И. Пригожин
и И. Стенгерс пишут: "Среди богатого и разнообразного
множества познавательных практик наша наука занимает уникальное
положение поэтического прислушивания к миру — в
том этимологическом смысле этого понятия, в каком поэт является
творцом, — позицию активного, манипулирующего и вдумчивого
исследования природы, способного поэтому услышать и
воспроизвести ее голос" (336, с. 281).
Специфическое видение мира как хаоса, лишенного причинно-следственных
связей и ценностных ориентиров, "мира децентрированного",
предстающего сознанию лишь в виде иерархически
неупорядоченных фрагментов, и получило определение
"постмодернистской чувствительности" как ключевого понятия
постмодернизма.
Основной же корпус постмодернистской критики на данном
этапе ее развития представляет собой исследования различных
видов повествовательной техники, нацеленной на создание
"фрагментированного дискурса", т. е. фрагментарности повествования.
Д. Лодж, Д. В. Фоккема, Д. Хейман и др. (299, 179,
230) выявили и систематизировали многочисленные
"повествовательные стратегии" "постмодернистского письма",
демонстрирующие, по их мнению, "антимиметический", т. е.
сугубо условный характер художественного творчества. Именно
благодаря этим "повествовательным тактикам" литературы XX
в., считает Хейман, и была осуществлена глобальная ревизия
традиционных стереотипов "наивного читателя", воспитанного на
классическом романе XIX в, т. е. на традиции реализма.
Постмодернизм затрагивает, как мы видели, сферу, глобальную
по своему масштабу, поскольку касается вопросов не
столько мировоззрения, сколько мироощущения, т. е. ту область,
где на первый план выходит не рациональная, логически оформленная
философская рефлексия, а глубоко эмоциональная, внутренне
прочувствованная реакция современного человека на окружающий
его мир. Сразу следует сказать, что осмысление
постструктуралистских теорий как концептуальной основы
"постмодернистской чувствительности" — факт, хронологически
более поздний по сравнению с возникновением постструктурализма;
он стал предметом серьезного обсуждения среди западных
философов лишь только с середины 80-х гг. Это новое
понимание постструктурализма и привело к появлению философского
течения "постмодернистской чувствительности" (Ж.-Ф.
Лиотар, А. Меджилл, В. Вельш) (302, 301, 304, 314, 378).
"Поэтическое мышление" и Хайдеггер
Выход на теоретическую
авансцену философского постмодернизма
был связан с
обращением к весьма значимому
для интеллектуальных
кругов Запада феномену,
лежащему на стыке литературы,
критики, философии,
лингвистики и культурологии, — феномену "поэтического языка"
или "поэтического мышления", в оформлении которого важную
роль сыграли философско-эстетические представления восточного
происхождения, в первую очередь дзэн буддизма (чань)
и даосизма.
Важное последствие этого уже описанного нами выше явления
— высокая степень теоретической саморефлексии, присущая
современным писателям постмодернистской ориентации,
выступающим как теоретики собственного творчества. Да, пожалуй,
и специфика этого искусства такова, что оно просто не
может существовать без авторского комментария. Все то, что
называется "постмодернистским романом" Джона Фаулза,
Джона Барта, Алена Роб-Грийе, Рональда Сьюкеника, Филиппа
Соллерса, Хулио Кортасара и многих других, непременно
включает весьма пространные рассуждения о самом процессе
написания произведения. Вводя в ткань повествования теоретические
пассажи, писатели постмодернистской ориентации нередко
в них прямо апеллируют к авторитету Ролана Барта, Жака
Дерриды, Мишеля Фуко и других апостолов постструктурализма,
заявляя о невозможности в новых условиях писать "постарому".
Симбиоз литературоведческого теоретизирования и художественного
вымысла можно, разумеется, объяснить и чисто практическими
нуждами писателей, вынужденных растолковывать
читателю, воспитанному в традициях реалистического искусства,
почему они прибегают к непривычной для него форме повествования.
Однако проблема лежит гораздо глубже, поскольку эссеистичность
изложения, касается ли это художественной литературы
или литературы философской, литературоведческой,
критической и т. д., вообще стала знамением времени, и тон
здесь задают такие философы, как Хайдеггер, Бланшо, Деррида
и др.
Как же сложилась эта модель "поэтического" мышления,
вполне естественная для художественного творчества, но, на
первый взгляд, трудно объяснимая в своем философско-литературоведческом
варианте? Она сформировалась под несомнен207
ПОСТМОДЕРНИЗМ
ным влиянием философско- эстетических представлений Востока,
что разумеется, не предполагает ни автоматического заимствования,
ни схематического копирования чужих традиций во всей их
целостности.
Каждый ищет в другом то, чего ему недостает у себя, далеко
не всегда осознавая, что ощущаемый им недостаток или
отсутствие чего-либо есть прямое, непосредственное порождение
его собственного развития — естественная потребность, возникшая
в результате внутренней эволюции его духовных запросов.
Поэтому воздействие и, соответственно, восприятие философско-эстетических
концепций иного культурного региона, в
данном случае, восточного интуитивизма, происходило всегда в
условиях содержательного параллелизма общекультурных процессов,
когда возникшие изменения не находят у себя соответствующей
формы и вынуждены в ее поисках обращаться к иной
культурной традиции.
Как уже говорилось выше, современный антитрадиционализм
постмодернистского сознания своими корнями уходит в
эпоху ломки естественно-научных представлений рубежа XIXXX
вв., когда был существенно подорван авторитет как позитивистского
научного знания, так и рационалистически обоснованных
ценностей буржуазной культуры. Со временем это
ощущение кризиса ценностей и трансформировалось в неприятие
всей традиции западноевропейского рационализма — традиции,
ведущей свое происхождение от Аристотеля, римской логики,
средневековой схоластики и получившей свое окончательное
воплощение в картезианстве.
Аллан Меджилл выявляет один существенный общий признак
в мышлении Ницше, Хайдеггера, Фуко и Дерриды: все
они — мыслители кризисного типа и в данном отношении являются
выразителями модернистского и постмодернистского сознания:
"Кризис как таковой — настолько очевидный элемент их
творчества, что вряд ли можно оспорить его значение** (314, с.
12). "Кризис" — "это утрата авторитетных и доступных разуму
стандартов добра, истины и прекрасного, утрата, отягощенная
одновременной потерей веры в божье слово Библии" (там же,
с. 13). Меджилл связывает все это с "крахом", приблизительно
около 1880-1920-х гг., историзма и веры в прогресс, которую
он считает "вульгарной формой историзма" (там же, с. 14).
Высказывания подобного рода можно в изобилии встретить
сегодня практически в любой работе философского, культурологического
или литературоведческого характера, претендующей
в какой-либо степени на панорамно-обобщающую позицию. В
этих условиях дискредитации европейской философской и культурной
традиции возникла острая проблема поисков иной духовной
традиции, и взоры, естественно, обратились на Восток.
Призыв к Востоку и его мудрости постоянно звучит в работах
современных философов и культурологов, теоретиков литературы
и искусства: следует отметить призыв к Востоку Фуко в его
"Истории безумия в классический век" (184); к ветхозаветному
Востоку обращается Деррида в своем "антиэллинизме"; апеллирует
к китайской философии Кристева в своей критике
"логоцентризма индоевропейского предложения", якобы всегда
основывающемся на логике (в результате оно оказывается неспособным
постичь и выразить алогическую сущность мира, и в
силу своей косности налагает "запрет" на свободную ассоциативность
поэтического мышления) 24.
Наиболее значительную роль в формировании основ постмодернистского
мышления сыграл М. Хайдеггер. Его, разумеется,
нельзя назвать постструктуралистом, но он был среди тех,
кто основательно подготовил почву для этого движения. Именно
в результате реинтерпретации некоторых элементов его учения
постструктуралисты выработали собственный способ философствования,
и самым существенным из этих элементов была его
концепция "поэтического мышления".
Хэллибертон в своем исследовании этой проблемы
("Поэтическое мышление: Подход к Хайдеггеру", 1981) (222)
утверждает, что по мере того как Хайдеггер все более отходил
от традиционного стиля западной классической мысли, открывая
для себя то, что впоследствии Поль де Ман назовет "слепотой
откровения" или "слепотой проницательности", он все более
приближался к "классике" Востока. Апеллируя к авторитету
Лао-дзы, Хайдеггер характеризует его стиль как поэтическое
мышление и воспринимает дао как наиболее эффективный способ
понимания "пути" к бытию.
"В слове "путь" — Дао, — замечает Хайдеггер, — может
быть, скрыто самое потаенное в сказывании...", и добавляет:
"Поэзия и мышление являются способом сказывания" (235. с.
198-199).
__________________________
24 Согласно Кристевой, "единственной лингвистической практикой, которая
ускользает от этого запрета, является поэтический дискурс. Не случайно
недостатки аристотелевской логики в ее применении к языку были отмечены,
с одной стороны, китайским философом Чан Дунсунем. который
вышел из другого лингвистического горизонта (горизонта идеограмм), где
на месте Бога выявляется диалог Инь-Ян, и, с другой стороны, Бахтин,
который попытался преодолеть формалистов динамической формализацией,
осуществленной в революционном обществе" (277, с. 92).
ПОСТМОДЕРНИЗМ
По хайдеггеровской терминологии, "оказывание" относится
к сущностному бытию мира, к подлинному, аутентичному его
существованию. Чтобы испытать язык как "сказывание", надо
ощутить мир как целостность (основная задача хайдеггеровской
философии), как "здесь-бытие", охватывающее всевременную
тотальность времени в его единстве прошлого, настоящего и
будущего.
Особую роль в "сказывании" играет поэтический язык художественного
произведения, восстанавливающий своими намекающими
ассоциациями "подлинный" смысл слова. Поэтому
Хайдеггер прибегает к технике "намека", т. е. к помощи не
логически обоснованной аргументации, а литературных, художественных
средств, восходящих к платоновским диалогам и диалогам
восточной дидактики, как они применяются в индуизме,
буддизме и прежде всего в чаньских текстах, где раскрытие
смысла понятия идет (например, в дзэновских диалогах-коанах)
поэтически-ассоциативным путем.
Именно опора на художественный метод мышления и стала
формообразующей и содержательной доминантой системы мышления
и философствования позднего Хайдеггера. Строго говоря,
хайдеггеровская модель мышления менее всего сводима к одному
лишь Хайдеггеру и связана с широким кругом явлений, условно
определяемых как феномены "постнаучного мышления".
Если ограничиться хотя бы только французской традицией, то
среди приверженцев подобного стиля мышления мы найдем
Гастона Башляра и Мориса Бланшо (100, 101). Особо следует
отметить последнего, сочетавшего в своей практике деятельность
философа-теоретика и писателя и оказавшего немалое воздействие
на некоторые концепции Дерриды. Все они в той или иной
степени предлагали альтернативные модели нового способа философствования.
И тем не менее одному лишь Хайдеггеру удалось
создать такую модель мышления, которая смогла удовлетворить
в то время еще смутные запросы только что зарождавшегося
нового сознания и предложить ему те формы, в которые
оно жаждало вылиться.
Итак, Хайдеггер под влиянием восточной философской
традиции создал ту модель "поэтического мышления", которая
стала доминирующим признаком постмодернистского сознания.
"Это мышление, — пишет Хэллибертон, — вызвало интерес не
только у его коллег-философов Теодора Адорно, Оскара Беккера,
Жака Дерриды, Мишеля Дюфренна, Мишеля Фуко,
Карла Ясперса, Эммануэля Левинаса, Мориса Мерло-Понти и
Жана-Поля Сартра, но и таких культурологов, как Макс Бензе,
социологов, таких как Альфред Шютц и Люсьен Гольдман,
писателей (Морис Бланшо, Антонио Мачадо, Джон Ноллсон,
Октавио Пас и У. Перси" (222, с. 7).
Хэллибертон рисует внушительную картину воздействия
Хайдеггера и его образа мышления на манеру письма современных
философов, культурологов и литературоведов, на специфическую
философски-эстетическую позицию, на особый дух,
стиль эпохи — на то, что можно было бы назвать
"метафорической эссеистикой". Хайдеггер как никто другой
"спровоцировал" огромное количество дискуссий "о взаимоотношении
между философскими и литературными проблемами,
между тем, что мы называем метафизическими, эпистемологичесними
или онтологическими вопросами, с одной стороны, и, с
другой, проблемами художественной презентации, формы и
содержания, эстетической ценности" (там же, с. 8). Хэллибертон
особо отмечает ту роль, которую сыграло влияние Хайдеггера
на "оформление литературной и эстетической практики"
США и Великобритании, и перечисляет в этой связи имена
практически всех представителей американского деконструктивизма:
Поля де Мана, Ричарда Палмера, Джозефа Риддела,
Уильяма Спейноса и многих других.
В том, что касается сферы литературоведения, Хэллибертон
несомненно прав — влияние Хайдеггера, особенно в 1950-е гг.,
было настолько значительным, что даже очевидные промахи его
этимологических изысканий, столь характерных для его манеры
отыскивать в словах их изначальный, "первичный** смысл, промахи,
убедительно доказанные квалифицированными специалистами,
не смогли поколебать авторитета его толкования.
Поразительный пример. В 1940-1950-х гг. в кругах немецкоязычных
филологов разгорелся спор вокруг интерпретации
Хайдеггером одной строчки стихотворения Мерике "Auf eine
Lampe". Известный литературовед Лео Шпитцер подверг убедительной
критике ошибочность хайдеггеровских семантических
штудий, тем не менее для последующих поколений западных
литературоведов толкование, предложенное философом, оказалось,
если судить по ссылкам и цитатам
...Поділитися у соцмережах
