Жанр: Философия
Постмодернизм и прочее
... объективно
определить "величину" "различия" или "отличия" одного явления
от другого. Все они, в отличие от постулированной структурализмом
строго иерархизированной системы, образуют по отношению
друг к другу децентрированную, подвижную сетку, хаpактеризующуюся
"номадической дистрибуцией").Поэтому не
может быть и речи о каком-либо универсальном коде, которому,
по мысли структуралистов, были подвластны все семиотические
99
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ "Ризома"
и, следовательно, жизненные системы, а лишь только о
"бесформенном хаосе" (Делез,
131, с. 356).
"Ризома"
Ту же самую проблему
различий Делез впоследствии
развил в совместной с Гваттари
работе "Ризома" (1976)
(137), где, используя метафору ризомы — корневища, подземного
стебля, попытался дать представление о взаимоотношении
различий как о запутанной корневой системе, в которой неразличимы
отростки и побеги, и волоски которой, регулярно отмирая
и заново отрастая, находятся в состоянии постоянного обмена
с окружающей средой, что якобы "парадигматически" соответствует
современному положению действительности. Ризома
вторгается в чужие эволюционные цепочки и образует
поперечные связи между дивергентными" линиями развития.
Она порождает несистемные и неожиданные различия, она
разделяет и прерывает эти цепочки, бросает их и связывает,
одновременно все дифференцирует и систематизирует (т. е.
стирает различия).
Тем самым, "различие" теряет свое онтологическое значение,
которое оно имело в доктрине структурализма; "инаковость"
оказывается "одинаковостью" авторы исследования постулируют
тождество "плюрализм-монизм", объявляя его
"магической формулой" (Делез, Гваттари, 137с.34), поскольку
различие поглощается недифференцированной целостностью и
теряет свой четкий маркированный характер.
Примечательно, что ризома вообще стала рассматриваться
многими как эмблематическая фигура постмодерна. В частности,
итальянский теоретик литературы (Умберто Эко, создавший,
пожалуй, самый популярный на сегодняшний день "постмодернистский"
роман "Имя розы" (1980) и написавший не
менее известное к нему послесловие "Заметки к роману "Имя
розы" (1983) (63), охарактеризовал ризому как своеобразный
прообраз лабиринта и заметил, что руководствовался этим образом,
когда создавал свое произведение.
У Делеза с Гваттари вся сила аргументации ушла на доказательство
якобы неизбежного превращения различий в свою
противоположность, в результате чего все они уровнялись между
собой в неком "моменте единства", независимо от того, как
его понимать. Таким образом, это постулируемое ими единство
приобрело характер недифференцированной структуры, некоего
хаотичного, аморфного псевдообразования.
Критика традиционной структуры знака
Традиционная структура
знака основывается на теории
репрезентации, т.е. на постулате,
что знак репрезентирует
какое-либо явление или предмет,
образуя таким образом
тернарную структуру: означающее,
означаемое и референт, или: собственно знак — в
естественном языке слово, письменное или устное, концепт --
его смысловое содержание (в разных языках одно и то же содержание
может быть выражено по-разному), и реальный
предмет или явление, имеющее место во внеязыковой действительности.
Делез же опирается на "квартернарную", т. е. 4-х элементную
структуру знака: выражение, десигнация, сигнификация и
смысл. Харари, поясняя значение данной концепции знака,
четко формулирует те результаты, к которым она должна привести:
"Знак уже больше не является чистой и простой связью
(условной или закрепленной индивидуально или коллективно)
между тем, что означает, и тем, что обозначается, а функционирует
в соответствии с логическими параметрами, понятиями
времени и грамматики "глагола", причем все они центрированы
по-разному. Таким образом, высказывание "Джон болен" выражает
высказанное мной мнение, десигнирует функциональное
состояние Джона, сигнифицирует или утверждает способ
существования, а также помимо этого имеет некое неопределенное
значение: быть больным. Именно эту модель стоиков применяет
Делез при анализе произведений Кэрролла, пытаясь
объяснить организацию его языка. Но, что более важно, делая
это, Делез использует концепцию стоиков мысли-события,
чтобы оспорить существующие философские концепции сигнификации
и обойти ограничения, накладываемые репрезентативной
теорией знака" (Харари, 368, с. 54).
Если общая тенденция этих положений вряд ли нуждается
в дополнительных разъяснениях, то этого нельзя оказать о терминологии.
Трудности здесь двоякого рода. Во-первых, недостаточная
разработанность собственно терминологии стоицизма;
во-вторых, специфика ее интерпретации Делезом. Не углубляясь
в достаточно сложный вопрос об истинном смысле и описательно-семантическом
характере логики Стои, обратимся к аргументации
Делеза: "Стоики различали два состояния существования:
реальные сущности, т.е. тела с их дыханием, их физическими
свойствами, их взаимодействиями, их действиями и страстями;
2) эффекты, которые происходят на поверхности существ.
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
Эффекты не являются состояниями вещей, а представляют собой
нетелесные события; это не физические качества, а логические
атрибуты" (Делез, 368, с. 281).
Харари в дополнение к этому объяснению Делеза дает
краткие характеристики "ключевых" концепций стоицизма:
Действия и страсть: во взаимодействиях между телами
действия являются активными принципами, по которым действуют
тела, а страсти — пассивными принципами, в соответствии
с которыми тела испытывают воздействия. Это устанавливает
дуальность: тело-агент — тело-пациент.
Предложение — это то, что дает возможность реализовать
выражение событий (или эффектов) в языке.
Ассигнация и выражение — два измерения предложения.
Первое, десигнация (состоящая из имен существительных и
прилагательных) — это то, что связывает предложение с физическими
предметами (телами или потребляемыми объектами),
являющимися по отношению к нему, внешними явлениями. Второе,
выражение (состоящее из глаголов); связывает предложение
с нетелесными событиями и логическими атрибутами; оно
выражает их и таким образом репрезентирует концептуальную
связь между предложением и смыслом (Харари, 368, с. 281).
Как писал исследователь стоицизма Эмиль Брейе,
"атрибут не обозначает реальное свойство, .... необорот, оно
всегда выражено глаголом и тем самым означает не бытие, а манеру бытия" (Брейе,
108, с. 11).
В принципе, те операции, которые производит Делез со
знаком, выглядит довольно дилетантскими по сравнению с работами
профессиональных семиотиков, логиков и лингвистов --
достаточно вспомнить хотя бы концепции знака Ельмслева,
Пирса, Черча, Морриса и других. Известны теории не только
4-элементной структуры знака, но и 10-элементной, тем не
менее не вносящие ничего существенно нового в общее представление
о знаке, поскольку лишь уточняются и конкретизируются
отдельные его стороны и функции. Сама же попытка опереться
не столько на современные теории знака, сколько на
весьма еще смутные о нем представления двухтысячелетней
давности, — по сути своей всего лишь гипотезы, не выверенные
аналитическим инструментарием логики новейшего времени, --
свидетельствует скорее как раз об отказе от "рационального
знания".
Следует отметить, что Делез был не одинок в своем обращении
к лингвистической теории стоицизма: в период, когда
рационалистический пафос структурализма терпел крах, возник
своего рода бум на учение стоиков. В первую очередь особый
102 ГЛАВА II "ШИЗОФРЕНИЧЕСКИЙ ЯЗЫК" ;"ШИЗОАНАЛИЗ"
интерес вызывала концепция "лектона" — предметов высказывания,
которые, как и пустое пространство, место и время, объявлялись
некоторыми стоиками "нетелесными" явлениями.
У стоиков "диалектика" делилась на учение об "обозначающем"
(поэтика, теория музыки и грамматика) и "обозначаемом", или
"предмете высказывания". При этом неполное высказывание
определялось как "логос" (слово), а полное - как
"предложение". Стоики четко разделяли текучесть чувственных
восприятий и объективность существования идеальных понятий
и возводили стройную логическую цепь их образования посредством
многоступенчатого процесса восхождения от чувственных
восприятий через чувственные представления, воспоминания до
формирования общих понятий и функционирования их в качестве
так называемых "предвосхищений", которые в свою очередь
при восприятии чувственной деятельности становятся
"постижением". При этом слово-логос определялось четырьмя
логическими категориями: "нечто (бытие и небытие), сущностные
свойства (общие и частные), случайные свойства и относительно
случайные свойства (т. е. находящиеся в соотношении с
другими случайными свойствами" (Лосев, 46, с. 137).
"ШИЗОФРЕНИЧЕСКИЙ ЯЗЫК" ; "ШИЗОАНАЛИЗ"
Делез обратился к семиотическим теориям Стои, что6ы
создать с их помощью концепцию "шизофренического языка",
принципиально им противопоставляемую "традиционно структуралистским"
представлениям
о поэтическом языке и детально
им разработанную на
примере творчества Льюиса
Кэрролла, Арто, Клоссовского,
Платона и др. в книге
"Логика смысла" (1969)
(134). Разделяя (в соответствии
со своей ориентацией на стоическую терминологию)
"шизофренические слова" на "слова-страсти" и "слова-действия",
Делез подчеркивает, что он стремится выявить подспудный
смысл, возникающий где-то глубоко внутри, "далеко от поверхности.
Это результат действии (под -смысла, Untersinn, который
должен отличаться от бессмысленности на поверхности. В обоих
своих аспектах язык, цитируя Гельдерлина, является "знаком,
лишенным смысла . Это по-прежнему знак, но знак, который
сливается с действием или страстью тела. Вот почему недостаточно
сказать, что шизофренический язык определяется неустанным
и безумным соскальзыванием ряда означающего с ряда
означаемого. Фактически вообще не остается никакого ряда, они
оба исчезли" (Делез, 368, с. 291).
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
Этот свой тезис Делез повторяет неоднократно в различных
вариантах, но общий смысл всегда остается одним и тем
же: сломать, разрушить традиционную структуру знака, подвергнуть
сомнению его способность репрезентировать обозначаемое
им явление или предмет, доказать принципиальную недостоверность,
ненадежность этой функции знака.
В этом плане сам факт обращения Делеза к "бессмысленным"
стихам Льюиса Кэрролла и абсурдистским экспериментам
Антонена Арто весьма поучителен. Он истолковывает стихи
Кэрролла в духе теории абсурда Арто. придавая им "шизофреническое
изложение" и видя в них выражение самой сути
литературы. Для него важно доказать "шизофренический характер"
литературного языка, что, естественно, легче всего сделать
как раз на подобном материале. Исследователь стремится наложить
логику стоиков на творчество Кэрролла, чтобы подтвердить
высказывание писателя, что "характер речи определяется
чистой поверхностью" (Делез, 368, с. 283). Во всех произведениях
Кэрролла, — утверждает Делез, — читатель встретит:
выходы из туннеля, предназначенные для того, чтобы обнаружить
поверхности и нетелесные события, которые распространяются
на этих поверхностях; 2) сущностное родство этих событий
языку; 3) постоянную организацию двух поверхностных
серий в дуальности "есть/говорить", "потреблять/предлагать" и
"обозначать/выражать"; а также 4) способ, посредством которого
эти серии организуются вокруг парадоксального момента.
иногда при помощи полого слова, иногда эзотерического или
составного, чьи функции заключается в слиянии и дальнейшем
разветвлении этих гетерогенных серий.
Например, "снарк" ("эзотерическое", по определению Делеза,
слово, образованное контаминацией двух слов: "shark" --
акула и "snake" — змея — И. И.) представляет собой разветвление
двух серий: алиментарной ("снарк" — животного происхождения
и, следовательно, принадлежит к классу потребляемых
объектов) и лингвистической ("снарк" — это нетелесный смысл
...)" (Там же, с. 283-284).
Если "снарк" представляет собой конъюнкцию и сосуществование
двух серий разнородный утверждений, и на этом основании
определяется как "эзотерическое" слово, то "составным"
для французского исследователя является у Кэрролла такое
слово, которое основано на отчетливо выявляемом "дизъюнктивном
синтезе", что еще более усиливает его внутреннюю смысловую
противоречивость. Например, frumious образовано из
fuming + furious, при этом первое слово, помимо своего основного
значения "дымящийся", "дающий пары, испарения", имеет
еще добавочное значение "рассерженный", "разозленный"; а
второе — "разъяренный", "взбешенный", "яростный",
"неистовый ".
Уже эти примеры дают достаточное основание для сомнений,
действительно ли Кэрролл придавал своим "змеякуле" и
"дымящемуся от злости" или "яродымящему" столь глобальное
значение образцов, характерных для поэтического языка как
такового. Скорее всего, мы здесь имеем дело с типичным примером
превращения чисто игрового принципа "детского языка"
Кэрролла в теоретический принцип организации поэтического
языка, как он мыслится Делезом.
Если внимательно проанализировать общий ход рассуждений
французского исследователя, то в нем сразу обнаруживается
два не всегда удачно друг о другом логически состыкуемых
основных постулата.
Первый касается утверждения о "поверхностном" по отношению
к предметам, или, как предпочитает выражаться Делез,
к, "телам", характере организации языка: "организация языка
неотделима от поэтического открытия поверхности" (там же, с.
285). Второй — того, что "содержательным" планом языка
является физиологический уровень человеческого бытия, воспринимаемый
преимущественно во фрейдистских понятиях. Отсюда
выводится и необходимость, по крайней мере, на уровне анализа
(т. е. когда ставится задача прояснить "наивному читателю"
скрытые от него механизмы функционировании языка), "дуальности",
разграничения "телесного" и "нетелесного" уровней понимания
проблемы: "Описанная организация языка должна
быть названа поэтической, поскольку она отражает то. что делает
язык возможным. Не следует удивляться открытию, что
события делают возможным язык, хотя событие и не существует
вне предложения, которое его выражает, поскольку в качестве
"выраженного" оно не смешивается с его выражением. Оно не
существует до него и само по себе, но обладает специфической
для себя "настоятельностью". "Сделать язык возможным" имеет
весьма специфический смысл. Это означает необходимость
"выделить" язык, предотвратить смешение звуков со звуковыми
свойствами вещей, со звуковым фоном тел, с их действиями и
страстями и с их так называемой "орально-анальной" детерминированностью.
Язык делает возможным то, что отделяет звуки
от тел, организует их в предложения и таким образом позволяет
им приобрести функцию выражения. Без этой поверхности,
которая отграничивает себя от глубинности тел, без этой линии,
что отделяет тела от предложений, звуки были бы неотличимы
от тел, превратились бы в простые физические свойства, ассо105
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
циирующиеся с ними, и предложения стали бы невозможными"
(Делез, 368, с. 284-285). И далее: "величие языка состоит в
том, что он говорит на поверхности, и, следовательно, схватывает
чистое событие и комбинации событий, которые происходят
на поверхности". Задачей же анализа становится вопрос об
обнаружении "восхождения к поверхности, об открытии поверхностных
сущностей и их игр со смыслом и бессмыслицей, с
выражении этих игр в составных словах и о сопротивлении
головокружению при виде глубинности тел и их алиментарного,
ядовитого смешения" (там же, с. 285).
В противоположность "обычному" языку, основанному на
этой "нетелесной пограничной линии" между физическими телами
и звуковыми словами, на природной дуальности языка
(благодаря чему. собственно, по Делезу и возможно появления
смысла), "шизоидный язык" функционирует по совершенно
противоположному принципу: "в первичном порядке шизофрении
не существует дуальности, кроме как дуальности действии и
страстей тела; язык полностью, погружен в зияющие глубины
тела. Больше уже нет ничего, что могло бы предотвратить предложения
от их коллапса в тела и смешивания их звуковых элементов
с обонятельными, вкусовыми, пищеварительными и экскрементальными
эффектами тел. Больше нет не только какоголибо
смысла, но нет и грамматики или синтаксиса, даже какимлибо
образом артикулированных слоговых, буквенных или фонетических
элементов" (там же, с. 292).
Самый наглядный пример полной реализации принципа шизоидного
языка Делез видит в творчестве Антонена Арто, и
отсюда столь высокая оценка этого писателя: "Мы не отдали бы
и страницу Антонена Арто за всего Кэрролла; Арто является
единственным человеком, который испытал абсолютную глубину
в литературе, который открыл "витальное" тело и его поразительный
язык... Он исследовал инфрасмысл, который сегодня
все еще неизвестен. С другой стороны, Кэрролл остается мастером
или обозревателем поверхностей, о которых мы думали, что
знаем их так хорошо, что их не нужно исследовать. А ведь на
этих поверхностях держится вся логика обыденного смысла"
(там же, с. 294-295).
Собственно, все это уже есть описание "техники шизоанализа",
с которым Делез вошел в историю постструктурализма,
но которому, чтобы стать действительно влиятельной теорией в
то "смутное время" конца 60-х — начала 70-х гг., не хватало
"политического измерения". И он его получил в приобретшей
скандальную популярность книге Делеза и Гваттари "Капитализм
и шизофрения: Анти-Эдип" (1972) (129), более известной
по своему подзаголовку как "Анти-Эдип", поскольку в ней
впервые в столь решительной манере было подвергнуто критике
основополагающее понятие фрейдизма — Эдипов комплекс.
Основной предмет исследования авторов "Анти-Эдипа" --
современная культура капитализма, которая, хотя и изменяет и
разрушает старые формы и модусы культуры, но тем не менее в
экстремальных случаях прибегает к варварским и даже примитивным
идеям и обычаям. И "Анти-Эдип" нельзя понять, не
учитывая его антикапиталистического, антибуржуазного пафоса.
Созданный на волне студенческого движения конца 60-х --
начала 70-х гг., он очень живо и непосредственно передает тот
накал страстей того времени.
Трудно осознать ту роль, которую сыграл Делез в оформлении
постструктуралистской мысли, если не принимать во внимание
воздействие его леворадикальной риторики, его эпатажной
"революционной", а по сути глубоко анархистской, фразы:
"Разрушай, разрушай! Шизоанализ идет путем разрушения, его
задача — полное очищение бессознательного, абсолютное выскабливание"
(Делез, Гваттари, 129, с. 311).
Характерные для данного исследования ощущение тупиковости
современного мышления, экзальтированность изложения
делают его весьма близкой по духу работам Кристевой того же
периода и, прежде всего, ее "Революции поэтического языка"
(1974) (273). Много общего и в их понимании литературного
процесса как иррационального, типологически однородна и их
антифрейдовская установка. В этом плане "Анти-Эдип" примыкает
к тем работам, в которых пытаются подвести научное
обоснование под широко распространенный на Западе тезис об
изначально безумной природе искусства и о ее творце — отверженном
изгое капиталистического общества, который только
постольку способен постичь сущность своего мира, поскольку
способен взглянуть на него со стороны, будучи по отношению к
нему "социальным извращенцем".
Одной из самых болезненных трудностей панъязыкового
мышления, приверженность которому составляет наиболее стойкое
и непоколебимое научное убеждение современности, по всем
своим характеристикам близкое религиозному, является проблема
"неартикулируемости" психических движении сознания и чувственных
ощущений на досознательном уровне.
Фактически, для разрешения этой проблемы и приходится
прибегать к постулированию существования двух языков: языка
естественного и языка либидо. Однако традиционная фрейдист -
ская схема плохо укладывалась в сложившуюся к 70-м гг. парадигму
представлений о социальной природе языка, опосредуюкритика
Эдипова комплекса ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ 107
щую индивидуальное "психополе" личности общественными по
своему характеру конвенциями.
Критика Эдипова комплекса
В частности, одна но основных
претензий Делеза и
Гваттари к "традиционному"
фрейдизму — ограниченность
последнего семейными отношениями,
вместо которых необходимо поставить отношения
социальные. С этим, собственно, связана и резкая критика
Эдипова комплекса ("Несравненный инструмент стадности,
Эдип является последней покорной и частной территорией европейского
человека"; 18, с. 33), ставшего для авторов "АнтиЭдипа"
олицетворением репрессивного духа буржуазных семейных
отношений и символизирующего столь же репрессивную
идеологию капитализма. Здесь происходит типичная для всех
теоретиков подобного рода подмена одного понятия другим:
жизнь общества мыслится по аналогии с жизнью индивида и
ему приписывают все свойства биологического существования
отдельной человеческой особи. Жизнь рода представляется аналогом
развития колонии кораллов, и все свойства биологического
существования отдельного организма переносятся на общественный
коллектив, на социум. Вот почему те непосредственно неосознаваемые
элементы душевной жизни человека, как и те
биологические процессы функционирования его организма, которые
получили название "бессознательного", у большинства теоретиков
постструктуралистской ориентации приобретали черты
некоего "коллективного бессознательного" — мифической первопричины
всех изменений в обществе. При этом стихийность
проявлении этого бессознательного, характеризуемых как
"неритмичные пульсации", трансформировались в не менее мифическую
силу — в мистифицированное, фантомное понятие
"желания", которое действует как стихийный элемент в общем
"устройстве" общества.
Необходимо учитывать еще один момент в том климате
идей, который господствовал в 60-70-е гг., — существенное
влияние неомарксизма, в основном в трактовке франкфуртской
школы. Под его воздействием завоевала популярность, в частности,
идея "духовного производства", доведенная с типичным
для той эпохи экстремизмом до своей крайности. Если ее
"pациональный" вариант дает концепция Машере-Иглтона, то
Делез с Гваттари (как и Кристева) предлагают иррациоональный,
"сексуализированный" вариант той же идеи. Они подчеркивают
"машиноподобие" либидо, действующего по принципу
неравномерной, неритмичной пульсации: оно функционирует как
машина и одновременно как производство, связывая бессознательное
с "социальным полем" Порожденные в бессознательном,
разрушительные продукты желания постоянно подвергаются
кодированию и перекодированию. Таким образом, общество
выступает как регулятор потока импульсов желания, как система
правил и аксиом. Само же желание как "дизъюнктивный поток"
пронизывает "социальное тело" сексуальностью и любовью.
В результате функционирование общества понимается как
действие механизма или механизмов, которые являются
"машинами в точном смысле термина, потому что они действуют
в режиме пауз и импульсов" (Делез, Гваттари, 129, с. 287),
как "ассоциативные потоки и парциальные объекты", объединяясь
и разъединяясь, перекрещиваясь и снова отдаляясь друг от
друга. Все эти процессы и понимаются авторами как
"производство", так как для них желание само по себе является
одновременно и производством, и продуктом этого производства.
"Желающая машина"
Исследователи вводят
понятие "желающая машина",
под которым подразумевается
самый широкий круг объектов
— от человека, действующего
в рамках (т. е. кодах, правилах
и ограничениях) соответствующей культуры и, следовательно,
ей подчиняющегося, вплоть до общественно-социальных
формаций. Главное во всем этом — акцент на бессознательном
характере действий как социальных механизмов (включая, естественно,
и механизмы власти), так и субъекта, суверенность
которого оспаривается с позиций всесильности бессознательного.
Либидо пронизывает все "социальное поле", его экономические,
политические, исторические и культурные параметры и
определения: "Нет желающих машин, которые существовали бы
вне социальных машин, которые они образуют на макроуровне;
точно так же как нет и социальных машин без желающих машин,
которые населяют их на микроуровне" (Делез, Гваттари,
129, с. 340).
По мере того, как бессознательное проникает в "социальное
поле", т. е. проявляется в жизни общества (Делез и Гваттари,
как правило, предпочитают более образную форму выражения и
говорит о "насыщении", ("инвестировании социального тела"'),
оно порождает игру "'сверхинвестиций, "контринвестиций" и
"'дизинвестиций" подрывных сил желания, которые колеблются,
"осциллируют" между двумя полюсами. Один из них представ109
ляет собой господство больших агрегатов, или молярных структур,
подчиняющих себе молекулы (или совокупностей: агрегат в
теории систем — одна из форм структуры); второй включает в
себя микромножества, или частичные, парциальные объекты,
которые " подрывают" стабильность структур.
Делез и Гваттари определяют эти два полюса следующим
образом: "один характеризуется порабощением производства и
желающих машин стадными совокупностями, которые они образуют
в больших масштабах в условиях данной формы власти или
избирательной суверенности; другой — обратной формой и
ниспровержением власти. Первый — теми молярно структурированными
совокупностями, которые подавляют сингулярности,
производят среди них отбор и регулируют те, которые они сохраняют
в кодах и аксиоматиках: второй — молекулярными
множествами сингулярностей, которые наоборот используют эти
большие агрегаты как весьма полезный материал для своей
деятельности. Первый идет по пути интеграции и территориализации,
останавливая потоки, удушая их, обращая их вспять и
расчленяя их в соответствии с внутренними ограничениями системы
таким образом, чтобы создать образы, которые начинают
заполнять поле имманентности, присущее данной системе или
данному агрегату; второй — по пути бегства (от системы),
которым следуют декодированные и детерриториализированные
потоки, и
...Поділитися у соцмережах
