Жанр: Философия
Мыслители нашего времени (62 портрета).
...e A. W. s",
1944.-"Synopsis. Festgabe fur A. W.", 1948.-Sigmund Neumann,
A Challenging Thinker. Farewell to European History by
A. W. (в "The Yale Review"), 1949.
Николай Бердяев
Его соотечественник Федор Степун изобразил его как
красивого и даже декоративного мужчину: "В те мгновения,
когда его благородная по форме голова перестает
нервно дергаться во все стороны и пришедшее в спокойное
состояние лицо, кажется, пребывает погруженным в
тишину и даль духовного созерцания, отрешенным, невольно
вспоминаешь чувственно-красочные и все же насквозь
духовные портреты Тициана". Сверкающие,
страстные глаза, воинственный темперамент; все его
статьи, его книги - это атаки, и даже с богом он говорит
так, будто штурмует его в небесной крепости. И тут
же изящная, в романском вкусе, благовоспитанность,
нечто от сущности европейского аристократа. Разве
жизнь такого человека может не проходить под знаком
противоречия между движением и покоем? Разве не понятно,
что его развитие идет путем все новых поворотов
и блужданий, но также и в соразмерности великих традиций
и связующих ценностей? Все это находится во
взаимодействии и взаимопроникновении: беспокойная
внешняя судьба сообщает его мышлению динамическую
черту, а знание меры и закона, духовного наследия Европы,
вносит в сумятицу его странствий устойчивость и
единство.
В сущности, он жил одной-единственной мыслью, подобно
Шопенгауэру или своему соотечественнику Чаадаеву.
Его мысль кружит вокруг проблемы свободы.
Дворянский сын, воспитанник кадетского корпуса и
Киевского университета, он считает себя марксистом.
Но еще в очень юном возрасте он переживает первый
существенный поворот своего мышления: он ставит перед
собой вопрос, как соединить социальную систему
марксизма с философией Канта и Фихте. и эта проблема
преследует его в бурное время жизни - в трехлетней
ссылке на север России, и позднее, во время недолгого
учения в Гейдельберге. В своем первом сочинении - о
субъективизме и индивидуализме в философии общества
- он тщетно ищет ответа. Но после его возвращения
на родину в его мировоззрении наступает второй
поворот и начинается долголетняя борьба за христианское
мышление. Он становится основателем Религиознофилософского
общества, сближается с кружком Соловьева,
возглавляет большое движение ищущих перехода
от идеализма к христианству; и как ни беспокойно складывается
его внешняя жизнь, - в новых странствиях по
Франции и Италии и снова в России, в ожидании нового
суда и новой ссылки, которой помешала лишь разразившаяся
в 1917 году революция,-он все обдуманнее
уходит в великую область религиозно-философского самосознания,
в котором после Соловьева и Чаадаева и со
времени Достоевского, Толстого и Мережковского все
явственней проглядывает во всеобъемлющей и безбрежной
русской душе старое мессианистское, "апостольское"
сознание: Москва наследует Византии, это Третий Рим
и единственное средоточие правоверия. Это сознание, как
залог причастия человека к богу и одновременно как
цель соборного возвышения к богу, определяет собой
всю дальнейшую деятельность Бердяева. Он борется,
против материалистического и атеистического ком.мунизма,
он вызывает к жизни Вольную академию духовной
культуры, он читает лекции по социальной философии
в Московском университете. После высылки (1922
год) он основывает новую Религиозно-философскую
академию в Берлине, и это свое создание двумя годами
позднее он увозит с собой на новое место поселения -
в Париж.
И вот наступает десятилетие, в течение которого,
быстро следуя друг за другом, выходят его важнейшие
книги, - десятилетие, в течение которого окончательно
утверждают себя и раздвоение, и внутреннее единство
его мышления: все вновь переживается дуализм покоя
и движения, свободы и детерминизма, духа и природы,
Я и всеобщности, царства кесарева и царства божия. Подобно
Ясперсу, Бердяев видит Я в вечной борьбе с природой,
Я в раздоре с Ты, в пытливых и отважных исканиях
пути, ведущего к личности. "Я всегда был лишь
странником",-признается он сразу же, на первой странице
посмертно изданной автобиографии. Его важнейшие
книги называются "Опыты": "Смысл творчества.
Опыт оправдания человека"; "О назначении человека.
Опыт парадоксальной этики"; "Смысл истории. Опыт
философии человеческой 'судьбы". Так же как Ясперс,
Бердяев знает не объективную, "мертвую" истину, но
лишь бесконечную живую действительность.
Началом его размышления является, что достаточно
примечательно, построенное по образцу Якоба Бёме учение
о превосходстве свободы над бытием, - и это учение
определяет собой динамический характер его мировоззрения,
объясняет происхождение зла, но также и возможность
нового созидания в мире. Одно из основных
положений в этом круге проблем сейчас стало почти общим
достоянием нашего мышления: мысль о том, что
мы идем навстречу эпохе цивилизованного варварства и
что господство техники и машин могло бы уготовить нашему
времени апокалиптическую гибель, если бы нам не
была дана также и возможность нового подъема, который
должен начаться с нового аскетизма, самоограничения
человека, добровольного дисциплинирования его собственных
сил. В чаемом новом веке, который наименован
у Бердяева новым средневековьем, человек не будет более
рабом мира, но его настоящим господином. Его призвание
- творческая деятельность, он продолжает сотворение
мира. Свобода, в силу которой он действует, не
ограничена никаким чуждым ему бытием, в том числе и
божьим, она коренится в небытии. Одни стороны этой
проблемы-свобода, личность, творчество, дух, история-неопределенно,
без твердых границ переходят в
другие и все вливается в высший порядок, включающий
в себя всю проблему человека в целом.
Это персоналистское, если угодно-экзистенциально-философское
мышление, правда в духе такого экзистенциализма,
на который падает тень апокалиптических
сил. Здесь покой и единство Я, и подвижность мира,
и вновь-незамкнутость и подвижность духа а внов.ьпокой
в великом единстве.
Бердяев умер за письменным столом.
Даты жизни. Николай Александрович Бердяев родился 6 марта
1874 года в Киеве, умер 24 марта 1948 года в Париже.
СОЧИНЕНИЯ
Субъективизм и идеализм в общественнй философии, 1901; Этическая
проблема в свете философского идеализма, 1904; Философия
свободы, 1911; Уничтожение духа, 1914; Смысл творчества, 1916;
Смысл истории, 1923: Новое средневековье, 1924; Миросозерцание
Достоевского, 1925; Философия свободного духа. Проблематика и
апология христианства (1-II, 1927); О назначении человека. Опыт
парадоксальной этики, 1931; Die russische Revolution, 1931; Das Ende
unseres Zeitalters, 1933; Das Ich und die Welt der Objekte. Versuch
einer Philosophic der Einsarnkeit und der Gemeinschaft, 1934, dt. 1954;
Das Schicksal des Menschen in unserer Zeit. 1934, dt. 1936; Die Bedeutung
der Geschichte, 1936; Cinq meditations sur l'existance, 1936;
Einsarnkeit und Gesellschaft, 1937; Geist und Wirklichkeit, 1937, dt.
1949; Quellen undSinndes russischen Kornmunismus (1937), dt. 1938Die
rnenschliche Personlichkeit und die uberpersonlichen Werte, 1938;
Von der Knechtschatt und Freiheit des Menschen, 1940, engl. 1944,
frz. 1946; Essai de metaphysique eschatologique (1941), 1946; Dialectique
existentielle du divin et de l'humain, 1947, dt. 1951; The Russian
Idea, 1947; Au seuil de la nouvelle epoque, 1947; De 1'esprit bourgeois,
1948 - Das Reich des Geistes und das Reich des Caesar. NachlaBwerk
(t948), frz. 1951, dt. 1952-.The Beginning and the End (1941), 1952;
Selbsterkenntnis, 1949, dt. 1953.
ЛИТЕРАТУРА
Автобиография: "Dream and Reality", 1950 L dt. 1954. -
E. D enner t. Die Krisis der Gegenwart und die kommende Kultur,
1928. -Karl Pflege r, N. B. s russisch-religi5se Weitbedeutung
(в ,,Jahrbuch der Elsafi-Lothringischen Wissenschaftlichen Gesellschaft",
1931).-Eugene Porret, Un gnostique moderne: N. B.
(в "Foi et Vie", Mr. 2), 1938.-P. Bernhard Schultze, Die
Schau der Kirche bei N. B., 1938.-P. V. Kennedy: A Philosophical
Appraisal of the Modernist Gnosticism of N. B., 1940.-Eugene
Porret, La philosophic chretienne en Russie: N. B., 1944, dt. 1950.-
Fedor Stepun, N. В. (в "Merkur", 3. Jg., S. 953-969), 1949.-
P. Bernhard Schultze, Russische Denker, 1950 (B. S. 359379)
.-0. F. С lark e. Introduction to B" 1950, -Eugene Porret,
B., Prophete des Temps nouveaux, 1951.
Иоган Гущинга
Рейн - культурная ось Европы. Это часто употребляемое
изречение предполагает существование перехода,
соединения Востока с Западом, где-то от Альп до Северного
моря. То же хочет нам доказать история: под
знаком pax Romana ^ Рейн получил свой первый культурный
облик, который и сейчас глядит на нас из руин.
Потом вторая всемирная римская империя, церковная,
еще отчетливее выявила европейский дух в романской
внешности своих соборов, от каролингского Мюнстера в
Ахене до последней из малых и незначительных церквей.
В этот ландшафт история духа вписала образы
людей, принадлежащих к роду посредников, начиная с
Эразма и Греция и до Бахофена, Карла Барта и
К. Г. Юнга. Некоторые из них кажутся хорошим символическим
выражением не только связующего, но и уравнивающего
характера речной оси. Опираясь на Швейцарию,
на Базель, Якоб Бурхгардт в XIX веке описал
и объяснил, как проницательный и непредвзятый наблюдатель,
политические и социологические превращения
нашей части планеты. На севере, в Голландии, функции
исследовательского обозрения (deutendes Obergreifen)
и обобщения взял на себя в нашем веке Иоган Гуицинга.
И Бурхгардт, и Гуицинга оба склоняются перед
закономерностями явлений культуры, оба отстаивают
тот гуманизм, в котором исторический опыт воспитал
глубокое недоверие к понятию ..власть", и оба тяготеют
к чувству уравнения и уравновешенности, неким
образом связанному с духом Рейна и противодействующему
всему безобразному и безмерному.
Маленькие этюды ранних лет (около 1900 года), те
перь вошедшие в первый том полного собрания сочинений
' "Замиренные" Римом области (лаг.).
75
Гуицннгп, овеяны воздухом его нидерландской родины.
Взгляд проходит по Зееландским и Гронингенским
островам "Оммеландов", возвращается к временам
строительства замков и церквей со шпилями на Вальхерне,
ко времени становления Гаарлема. В Гаарлеме,
в бюргерской школе, учитель Гуицинга радует своих
учеников картинками к истории Нидерландов; после его
смерти они были выборочно опубликованы в отдельном
альбоме; это бодрящие, залитые солнечным светом свидетельства
его любви к малым и ближним. Она никогда
не оставляла Гуицингу и позже, когда он вступил уже
в область вековой истории идей. Он многократно высказывается
- тихо и связно, с рассудительностью позднего
гуманиста - в пользу признания полярности
всемирного и отечественного начал. Мы слышим это в некоторых
беседах с Полем Азаром (Paul Hazard), автором
..Кризиса европейского сознания" ("Crise de la consience
europeenne"), с Жюльеном Бенда (Julien Benda)
-защитником ,,ясности" '(clarte), в многочисленных
речах, произнесенных в память выдающихся нидерландских
писателей и ученых, и в некоторых набросках к
теории хозяйства, истории университета, к критике времени
и, конечно, в его больших произведениях, посвященных
далеким временам и людям. Ни в одном из этих
сочинений речь не идет о законах истории, о процессах
в духе Шпенглера или Тойнби, и все же для Гуицинги
историография-это наука: она пытается, "не отличаясь
этим от философии и естественных наук", найти форму
для истины о мире и способ отыскания смысла в нашей
земной жизни.
Книга, заложившая основание мировой славы Гуицинги,
трактует об осенней поре средневековья - о духовном
расцвете Бургундии, о стране, где германское и
романское начала взаимопроникают друг друга. В отношении
содержания и метода он оказал такое же влияние
на исследователей позднего средневековья, какое
имела для более южной области и отчасти другого времени
"Культура Возрождения в Италии" Якоба Бурхгардта.
Это сравнение, если отвлечься от содержания и
метода, верно для их общего реалистически-скептического
воздержания от проявлений политического и личного
чувства и, если отвлечься от данного произведения,
верно для вСего дальнейшего развития ГуицинГИ
как историка и критика культуры. Он пишет биографию
Эразма,-и чувствуется внутренняя его родственность
провозвестнику великого, спокойного гуманизма. Он пишет
о проблеме Ренессанса, он говорит о Гуго Греции,-
и уже сами имена раскрывают его точку зрения. Еще
прежде, чем это высказано, чувствуешь его враждебность
к современным проявлениям власти. Постепенно
воинственные склонности его усиливаются, и если книга
"Homo ludens" еще возносится над всеми притеснениями
нашего времени, то последние, распространившиеся по
всему миру произведения - "В тени грядущего дня"
(,,lni Schatten von Morgen") и оставленная им в наследство
книга "Замученный мир" ("Gernarterte Welt")-отчетливо
и непримиримо разоблачают заражающий все
вокруг культурный распад, идущий под знаком авторитарных
массовых государств. В четвертой главе посмертного
произведения исследуются категории "добывание
культуры" и "утрата культуры". Это своего
рода духовное завещание мыслителя. Оно все еще носит
на себе печать основных черт его личности, его открытого,
как бы музыкального восприятия мира и глубокого
чувства ответственности перед человечеством, и все-таки
теперь это не так утешает, как прежде. Достанет ли сил
у духа, чтобы во времена распада не только сохраниться,
но и восстать против общего упадка? В одном из
своих последних высказываний Гуицинга еще раз говорит
о положительной роли малых государств в истории
культуры, - и это звучит так, как будто его слова обращены
к будущему устройству мира.
В 1942 году Гуицинга был арестован. Тюремное заключение
заменили ссылкой. Он умер в маленьком деревенском
домике неподалеку от Арнгейма во время
гигантских боев последнего года войны.
Даты жизни. Иоган Гуицинга родился 7 декабря 1872 года в
Гронннгсне; потомок "истинно верующих" ("taufgesinnter Pradikanten")
и "наследственных собственников". С 1891 года он изучал новую
филологию в Гронингене и Лейпциге, в 1897 году сдал экзамены
в Гронингене. С 1897 по 1905 год был учителем истории
в' Гаарлеме; в 1903 году защитил в Амстердамском университете
диссертацию по литературе и истории культуры древней Индии,
а в 1905 году стал профессором отечественной и всеобщей истории
в Гронингене, с 1915 по 1942 год-в Лейденском университете.
В 1929-1945 годы состоял руководителем отделения литературы
в Гаагской академий наук. Члей Международного комитета Лиги
Наций по вопросам культурного сотрудничества. Умер 1 февраля
1945 года в Де Геесте.
СОЧИНЕНИЯ
History of the University of Groningen in the 19th Century, 1914;
Mensch en menigte in Amerika, 1918; Der Herbst des Mittelalters.
Studien uber Lebens- und Geistesformen des 14. und 15. Jahrhunderts
in Frankreich und in den Niederlanden, 1919, dt. 1923, 6. A. 1952,
engl. 1924; Erasmus von Rotterdam, engl. und holl. 1924, dt. 1928,
3. A. 1941; America as it Lives and Thinks, 1927; Wege der Kulturgeschichte.
Studien (в сб. статья: Aufgaben der Kulturgeschichte),
1929, dt. 1930; Ober eine Definition des Begriffs Geschichte, 0. J.;
Das Problem der Renaissance, o. J.; Renaissance und Realismus,
o. J.; Zwei Gedenkreden йЬег Hugo Grotius, dt. 1930; Hollandische
Kultur der 17. Jahrhunderts. lhre sozialen Grundlagen und nationale
Eigenart, 1933; 1m Schatten von morgen. Eine Diagnose des kulturellen
Leidens unserer Zeit, 1935, dt. 1935, 2. A. 1936; Homo
ludens. Versuch einer Bestimmung des Spielelementes der Kultur,
1939, 3. A. 1941, dt 1942; 1m Bann der Geschichte. Betrachtungen
und Gestaltungen. (Oberarbeitete und erganzte Neuausgabe der Wege
der Kulturgeschichte), 1942, dt. 1942 (извл. 1955: Geschichte und
Kultur"); Parerga, dt. 1945; Wenn die Waffen schweigen. Die Aussicht
auf Genesung unserer Kultur (напис. 1943: Geschonden wereld), dt.
голландское полное собрание сочинений, 9 т., 1948-1954; Het Wereldvenster,
hrsg. von C. T. van Valkenburg (Auswahl von H. s Bildern),
1950.
ЛИТЕРАТУРА
Pater P ont i e n P o I m a n, H. als Kultuurhistoricus, 1946. -
Wei-ner Kaegi, Historische Meditationen, Bd. 2 (S. 7-42),
1946.-К urt Koster, J. H. (с библиографией), 1947.-Horst
Rudige r: Kann unsere Kultur genesen? Zu J. H. s letztem Work
(в "Der Standpunkt", II, 36, 1948, и "Geistige Welt", IV, 3, 1950).
Хосе Ортега-и-Гассет
Низкорослый человек, коренастый и сильный; могучая
голова, которую он, скандируя свою никогда не запинающуюся
речь, иногда запрокидывал назад; лицо,
которое годы избороздили глубокими морщинами; внимательные,
немного лукавые глаза, любезно и критически
глядящие на вас, - таким он стоял перед нами
еще в последний раз, этот блестящий и властный ум,
мыслитель и одновременно, в неподражаемом единстве,
светский человек. Чтобы найти человека подобного рода,
надо было бы вернуться к временам Лихтенберга.
Ортега был политиком и преподавателем высшей
школы, издателем и комментатором, эссеистом и философом.
Все эти формы его деятельности связаны между
собой, ни одну из них нельзя рассматривать обособленно,
каждая могла стать предпосылкой для многообразной
деятельности и каждая была служением целому
в условиях изменчивых требований времени.
После потери Испанией колониальной империи время
требовало участия в политических событиях: Ортега
становится одним из вождей поколения 1898 года, его
критика страстно и беспощадно пробивается сквозь
половинчатое и завуалированное общественное мнение
к познанию испанского характера, его существенных
черт, его возможностей. Время требует руководства и
указаний в области духа: журнал Ортеги ("Ревиста де
оксиденте") становится - наряду с "Нувель ревю франсэз"
Андре Жида и Жана Полана и "Критерионом"
Элиста - одним из главных провозвестников духовного
обновления после первой мировой войны. И еще раз
время" требует того, чтобы он отдался непосредственному
участию в событиях: Ортега - один из основателей
Союза охраны республики и в дни гражданской войны
принимает на себя судьбу изгнанника. И удивительная
вещь: лишь в этот период его произведения предстают
во всей их всеевропейской и надвременной значительности.
Судьба, достойная быть примером; мышление,
заслуживающее того же!
Университетские годы в Марбурге - он был учеником
Германа Когена - подарили ему, по его собственным
словам, по меньшей мере половину его чаяний и
почти все его научное образование, приведя его в соприкосновение
с наследием Канта. Дильтея он считает выдающимся
немецким философом второй половины
XIX века, и дильтеевская идея о связи между понятиями
"жизнь" и "история" в значительной мере оказала влияние
на его собственное творчество. Позднее Нищие и
Бергсон направляют его по пути философии жизни и
он пытается найти широкую принципиальную основу
жизни в области биологии. Претензиям естественных
наук на исключительное господство он противится, и не
только потому, что они оставляют в стороне трансцендентное.
Ортега становится противником всякой исключительности.
Его мышление "перспективное" в том смысле, какой
дал этому слову Нищие: ..либеральное", если перенести
это понятие в политическую область, либеральное
в смысле отказа от исключительных оценок и обязательных
суждений. Неизменной общезначимости не
существует. Подобно тому как глаз делает свой выбор
в колебаниях эфира, так душа каждого отдельного человека,
каждого народа, каждой эпохи выбирает из
множества истин. Все народы, все эпохи полностью причастны
к истине. Лишь перспектива, возводящая себя
в достоинство единственной, ложна. Даже великие философские
системы всегда охватывают лишь горизонт их
создателя, и лишь тот, кто мог бы действительно сопоставить
все различные перспективы, обладал бы абсолютной
истиной, - он был бы подобен богу, кому открыты
вся полнота и многоразличие индивидуальной
жизни. И не состоит ли задача нашей эпохи в преодолении
противоположности между культурой и жизнью
посредством перспективизма?
Новое учение-позднее Ортега назвал его рациовитализмом
(Ratiovitalismus), чтобы подчеркнуть тесную
связь между мышлением и жизнью, - вырастало на
скудиой почве. Уже книга "Испания без позвоночного
8"
столба" ("Espana invertebrada") дает анализ процесса
разложения. Сепаратизм провинций Каталонии, Бискайи
и партикуляризм классов - все это было концом долгого
пути к упадку, на котором торжествуют массы,
оставшиеся без руководства. Прогноз для Испании расширяется
до прогноза для всей европейской культуры.
Ортега признает свое единомыслие со Шпенглером, Сорокиным,
Тойнби в том, что культуры созревают и гибнут.
И вместе с этими философами он применяет свой
анализ к современному положению. Его социально-политический
этюд о массовом восстании вызвал обсуждение
во всей Европе, равное по значению спорам
вокруг ..Заката Европы". Ортега исследует духовное и
душевное состояние человека нашего времени - массового
человека; он прослеживает путь к его победе,
путь к возрастающему опустошению содержания жизни.
Однако восстание масс, как все основные черты современности,
подлежит двойному пониманию. Современная
действительность имеет два лица: лик победы и лик
смерти. Восстание масс может привести к новому, непредвиденному
строю жизни, но также к величайшей из
катастроф во всей судьбе человечества, и, быть может,
опасность превышает надежду. Лишенная заповедей,
обязывающих к определенному жизненному поведению,
наша жизнь застыла в ожидании.
В "Восстании масс" ("La rebelion de las masas")
прозвучало скрытое и в своей потаенности самое потрясающее
из всех представимых надгробное слово либерализму:
"Либерализм-это крайнее высокомерие;
это право, которое большинство уступает меньшинству,
и тем самым благороднейший лозунг, какой когда-либо
был дан на планете. Он провозглашает решение сосуществовать
с врагом-мало того, со слабым врагом.
Была крайне малой возможность того, чтобы человечество
изобрело такую прекрасную, умную, отважную и
противоестественную вещь. Поэтому нет ничего удивительного
в том, что то же человечество теперь как будто
решило от нее отк"заться. Практическое применение либерализма
слишком трудно и сложно, чтобы он мог пустить
корни на этой земле".
Явление, обрисованное здесь, Ортега находил позднее
во многих других областях человеческого бытия,
мышления, деятельности. Несколько чрезмерно обобщая,
он говорил до последних своих дней, что во всяком
человеческом начинании есть нечто утопическое. Человек
стремится достичь знания, но ему никогда не
удается действительно познать хоть нечто. Он стремится
к справедливости и в конце концов непременно совершает
мерзость. Он думает, что любит, и должен в конце
концов убедиться, что любовные обеты так и остались
обетами. Человеческие намерения никогда не осуществляются
так, как они задуманы, судьба человека -
быть лишь обещанием, живой утопией.
Надгробная речь либерализму и всякому усилию
человеческому вообще в устах Ортеги на первый взгляд
кажется актом мучительного саморастерзания, усталым,
отчаянным признанием, что борьба, которую Ортега вел
всю свою жизнь, борьба за человеческое достоинство
против всевластия коллектива, в сущности, глубоко безнадежна.
Временами он сравнивал себя с клоуном, которого
директор цирка, впавший в отчаяние, послал на
манеж, чтобы сообщить почтеннейшей публике, что начался
пожар, - а люди не трогаются с места, так как
привыкли к тому, что клоун только шутит. Однако клоун
вдруг становится героем, и то, что сперва казалось
проповедью учения о фаталистической безнадежности,
получает другой, положительный смысл: человек - это
программа, он есть то, что он еще не есть, то, чем он
хотел бы стать. И его программное существование включает
в себя обязанность все вновь и вновь нести в действительность
планы, начертанные его волей, создавать
малые и 'великие отважные модели будущего не как
общеобязательные законы, но как конструктивные силы
в великой современной игре сил.
В конце 20-х годов, на высшей точке "просперити",
Ортега уже пытался пробудить "сверхповышенное чувство
ответственности" (Oberempfindlichkeit der Verantwortung),
которое и позднее так часто было главной
мыслью его предъявляющих большие требования планов.
Для него господство массового человека - не неизбежность;
беда заключается в том, что ответственные
носители европейской мысли уже заранее решились принять
его, массового человека, цивилизованного человека,
человека, созданного техникой, как судьбу. В маленькой
книжке о технике Ортега указывает как на один из
поводов для "восстания масс" - на великое, полное надежд
недоверие: очень возможно, что современная техника
исчезнет гораздо скорее, чем это можно себе сейчас
представить. Цивилизация, как поздняя форма
культуры, в смысле учения Освальда Шпенглера, нежизнеспособна,
так же как и политически соответствующая
ей идея национального государства. И то, и другое
должно быть понято как знамения кризиса, за преодоление
которого мы должны взять ответственность
на себя.
Но когда кризис достиг высшей точки - и в этом положении
тезисы Ортеги находят себе самое яркое выражение,
- попытки реставрации, как внутренней, так и
внешней, не служат ничему. Европеец сегодняшнего
дня должен иметь достаточно мужества, чтобы создать
"свою" программу, чтобы выразить свои, возможные сейчас
желания. Ортега отвергает философское и психологическое
оправдание страха, как выражения крайних ситуаций:
не страх, а побеждающее и умеряющее страх
спокойствие позволяет человеку овладеть своей жизнью,
и только так он может стать "экзистенциальным". Таким
образом, обзор открытых нам возможностей заканчивается
вновь решительным указаниям на великие
задачи человека.
Возвратясь в Мадрид из добровольного изгнания, Ортега,
подобно Кроче, основал свой собственный учебный
и исследовательский институт. Его Гуманитарный
институт должен был заниматься всем, относящимся
к человеку, он должен был создать для наук новую гибкую
динамик
...Поділитися у соцмережах
