Жанр: Философия
Мыслители нашего времени (62 портрета).
...видеть в том, чтобы объединить отдельные моменты в
одном целом истины, а, напротив, ее надо видеть в разрушении
всех установленных истин во имя первоначального
вопроса.
Лишь много позднее экзистенциальная философия
занялась установлением ^воей родословной, ведя ее через
Кьеркегора в прошлое - к Шеллингу, Паскалю, Августину.
Шопенгауэра никогда не включали в этот перечень,
даже в то время, когда развитие, происходившее
в годы до первой мировой войны и после нее, позволяло
ожидать соприкосновения и связывания двух линий
влияния, идущих от него и Кьеркегора. Как раз в то
время, когда признали Кьеркегора, начала также подниматься
новая, пока что последняя волна воздействия
Шопенгауэра на современность. С 1911 года, быстро следуя
один за другим, вышли первые тома историко-критического
собрания сочинений Шопенгауэра, подготовленные
Паулем Дойссеном (Paul Deusson) и изданные
Рейнгардом Пипером (Reinhard Piper). В октябре того
же года, также стараниями Дойссена, состоялось учреждение
Шопенгауэровского общества, и с 1912 года начали
выходить в свет все более объемистые, все более
весомые тома ежегодника этого общества. Новое возрождение
Шопенгауэра вступило в связь с новым интересом
к -восточной мысли. В 1927 году на своем дрезденском
съезде, общество под названием "Европа и Индия"
выяснило посредствующую роль шопенгауэровой философии
в начинающемся плодотворном обмене мыслью
между Востоком и Западом. Вивекананда и Ромен Роллан
предстали в качестве связующих представителей
этих двух миров. Когда Карл Эуген Нейман годом позднее
закончил свой великолепный труд по переводу из
Пали-Канона (Pali-Kanon), связи, восходящие к Шопенгауэру,
снова проявились недвусмысленно и как сами
собой разумеющиеся.
Но уже в "философии заката" ("Philosophic des
Unterganges"), которая пыталась установить линию,
раскрывающую всеевропейский кризис-от Гёте и
Фихте до Ратенау, Гаммахера и Шпенглера, - Шопенгауэр
странным образом был оставлен в стороне. Долг
великого провозвестника и пророка, вещающего о грядущей
катастрофе,-был ли он исполнен ими, если катастрофа
вдруг показалась такой близкой? Они всегда
хранили наследие веков и всегда черпали свое знание
о будущем из знания о надвременном. Но страх нашего
века - давящий, единственный, неповторимый страх,
который есть не что иное, как пугающее настоящее и настигаемое
страхом будущее могло ли это существование,
не имеющее опоры и прошлом, получить утешение
и предостережение от пророков? То, что были
описано в критике культуры Ратенау, Гаммахера, Шпенглера,
нашло себе подлинное соответствие в экзистенциальной
философии, исполнившей требование своего времени:
эта философия дала самое непосредственное
выражение современности, ее затерянности, ее безысходности
и безнадежности; она явилась выражением того
же страха, который вел позднего Рильке и Поля Валери
и создал для Франца Кафки его наводящую ужас символику,
но она также была и выражением вражды к
традициям, желанием дать новый язык возможной навой
действительности. Нетрудно видеть здесь связи между
тем и другим. Они выступали с полной ясностью уже
в последних сочинениях Мартина Хейдеггера. Под знаком
Ницше и Шпенглера встает эсхатологический вопрос
"блуждающих в дремучем лесу" на пути к наступающей
всемирной ночи: может ли быть, что мы, последыши,
призваны еще раз повторить начальный период
европейского мышления и стать предрассветными первенцами
нового начального периода?.. Это вопросы, на
которые нет ответа.
Экзистенциальная философия выражает общее чувство
времени: чувство упадка, бессмысленности и безысходности
всего происходящего. Она поставила бытие
под знак безнадежности, тревоги, страха, отчаяния. Отчаяние!
Для Кьеркегора оно было "благословением божиим",
необходимой предпосылкой воспарения веры,-
теперь же думают, что свергнуты последние идолы. По
Хейдеггеру, бытие есть "брошенность" в беспощадный,
неодолимый поток времени. Человеку нечего ждать, кроме
уничтожения. .Бессмысленно спрашивать: "куда?",
"почему?" Вообще бессмысленно спрашивать о смысле,
этому учил уже Мориц Шлик (Moritz Schlick). А цюрихский
психиатр Эуген Блойлер (Eugen Bleuler) утверждал:
вопрос о смысле не менее ложен, чем если бы мы
спрашивали, сколько воды содержится в "справедливости".
Экзистенциальная философия-это философия радикальной
конечности.
Мысль о конечности бытия ведет к двум выводам, которые
являются результатом экзистенциалистских философских
усилий. У Хейдеггера она ведет к чувству высокомерного,
железного триумфа. Иллюзий человека
лишить нельзя. Его ответ: вот это верно! После этого
он снова ищет возможности метафизически преодолеть
конечность. Карл Ясперс знает действительность, которая
держит для нас наготове лишь полное крушение, но
он знает также понятие трансцендентности: "В действии
и первоначальной свободе, в каждом миге абсолютного
сознания, в каждом акте любви прорывается никогда не
забываемая в них временность, открывая путь к вечности
посредством решения и выбора". Экзистенциальная
философия в этом смысле означает новый стиль мышления,
новый способ созерцания, медитации; Ясперс дал
ему всеевропейское значение.
Вспомним, что проблематика экзистенциальной философии
вышла из Германии, что Франция ее усвоила и
обогатила и что Германия после второй мировой войны
получила ее обратно в этой новой, обогащенной форме,
причем старое и новое, первоначальное и производное
сталкиваются здесь как родственные и все же не совсем
родные друг Другу. Спрашивается, привел" ли движение
44
вперед и вспять по этому пути к более глубокой общности,
прежде всего в решающем вопросе, который задан
противоречием между "нет" Хейдеггера и "да" Ясперса,
вновь возникшем во французском экзистенциализме?
Рядом с философом отвращения, атеистом Сартром, и
Камю, провозгласившим своего абсурдного героя, стоит
Габриэль Марсель вместе с Жаном Валем, Лавеллем,
Де Велхенсом(0е Waelhens), Жильсоном, с большой
группой христианских экзистенциалистов. И вновь Сартр
и атеисты повторяют имя не Шопенгауэра, а более близкого
по времени Ницше, сделавшего желательные им этические
выводы из конечности человеческого существования:
"В вещи вложил их ценность сперва сам человек",-
сказано в "Заратустре"; "он создал смысл вещей, человеческий
смысл". У Сартра написано сходное с этим:
"Мы выдумываем ценности... A priori жизнь не имеет
смысла. Это мы создаем ей смысл". В патетических словах
из третьей книги "Веселой науки" говорится о том,
как боги покинули человека и он утратил направление,
оставшись без предустановленных ценностей. "Что
сделали мы, разорвав цепь, привязывавшую эту Землю
к ее Солнцу? Куда она теперь движется? Куда движемся
мы? Прочь от всех солнц? Не падаем ли мы все ниже?"
У Сартра: ниоткуда не известно, что существует добро,
что надо быть честным и нельзя лгать... Все было бы позволено,
если бы не существовал бог, человек был бы
покинут, ибо ни внутри себя, ни вовне он не мог бы
найти себе возможной опоры.
Христианские экзистенциалисты занимают противоположную
позицию. Если человек, говорит Марсель, уяснит
себе истинный смысл "своего бытия в ситуации", он
постигнет несовершенный характер своего существования
в созерцании бога (im Gedanken Gottes)... Такого
рода переход из гибельности существования (Dasein)
в трансцендентальность-это, по-видимому, примыкающая
к Ясперсу мысль. Но для Ясперса выход за пределы
"ситуации", 'в которую мы на время впутаны, не
означает долгого обладания истиной - мы все вновь
и вновь вынуждены ее искать. Такие искания, по-видимому,
Марселю тоже хорошо знакомы. Его "Журналь
метафизик", его большой труд "Бытие и обладание"
("Sein und Haben") рисуют нам мыслителя, который
осторожно продвигается вперед, часто колеблется и возвращается
к- тому, что казалось уже добытым; но
эти искания имеют своим источником не беспокойство
сердца и духа; с тех пор как он принял свою "миссию",
это лишь взгляд, брошенный еще раз на уже пройденный
путь, взгляд человека, уже находящегося у цели.
Существование для Марселя - несомненный акт воплощения,
таинственного включения бытия (Sein) в наличное
бытие (Dasein), и развитие существования происходит,
по сути, лишь как все большая причастность к вселенной,
оно ведет нас со ступени на ступень все выше,
до последнего взлета, приносящего на порог бытия, в непосредственную
близость к богу. Это причастие человека
свершается непосредственно, как слияние в мистическом
единстве, стремящемся охватить все ценности религиозного
опыта. Это уже не временное "перешагивание"
("Oberschreiten") изменчивых "ситуаций", которое знает
Ясперс, это нечто иное, новое, непосредственное, что J
отыскивается в мышлении и вне мышления и не должно
больше утрачиваться.
У Ясперса это перспектива гибели, катастрофы. Нет
добра без зла, истины без лжи, жизни без смерти,
счастье связано с горем. И, конечно, катастрофа имеет
свой смысл. Пока я действую, я думаю о. смерти. У Марселя,
наоборот, развитие бытия есть продвижение по
пути смирения, на котором человек превращает облада- j
ние (Haben) в бытие (Sein) и, освободясь от бремени
тревоги, может достигнуть того, что будет полностью
владеть собой также и перед лицом смерти. Для католи- i
ческого философа смерть - не шаг в пропасть, а прыжок ,
в вечность. *
Однако с более высокой точки зрения мы можем
связать эти расходящиеся концепции в высшем единстве.
Т^, чем захвачены немецкий и французский мыслители,
что ставит их обоих, Ясперса и Марселя, перед одним '
и тем же вопросом, который можно поставить перед
всей экзистенциальной философией, - это глубокая тревога
существования (Existenzsorge). На одном из французских
философских съездов Леон Брюнсвик (Leon
Brunschwiegs) воскликнул, обращаясь к Габриэлю Марселю:
"Смерть Леона Брюнсвика-интересует Леона Брюнсвика
много меньше, чем смерть Габриэля Марселя ин- j
тересует Габриэля Марселя",-указав этим на ограни- '
46 ;
ченность экзистенциалистского метода мышления именно
там, где он стремится достигнуть твердых всеобщих
ценностей.
Заслуживает внимания, что широкое влияние экзистенциализма
должно быть объяснено его негативными
истоками и мотивами. Темное подводное течение XIX века
заполнило, самосознание общества в XX веке: не преодоление
страха, но страх стал в это время одной из больших
тем, выходящей за узкие границы философской
трактовки. Эта тема господствует, многообразно варьируясь,
в современной литературе: у Вольфганга Борхерта
(Wolfgang Borchert), у Элизабеты Ланггэссер
(Elisabeth Langgasser), у Артура Кестлера, а также и
у Хемингузя; страх диктует В. Г Аудену (W. Н. Аиden)
заглавие для тома его стихов: "Времена страха",
а в цепи столетий от XVII до XX века (в толковании
Альбера Камю) подсказывает наименование и для финала
мировой истории: за веками математики, физикии
биологии следует век страха. Страх царит в каждой
из попыток исторически объяснить современность и
политически ее осознать. Страх организует. Он становится
орудием претендующего на господство коллектива,
принижающего ценность человека до простой функции.
Вспомним ряд Виктора Вейцзеккера (Victor von
Weizsacker): страх, вооружение, угроза, война.
Достаточно часто в мрачные послевоенные годы ставили
решающий вопрос: указывает ли нам на самом
деле экзистенциальная философия, выдвигая тезис о
страхе перед жизнью, о жизненной тревоге, те именно
тесные врата, через которые мы должны пройти, чтобы
достигнуть нового чувства нашего бытия (Daseinsgefiihl)?
Ответы были разноречивы. Есть ведь и другие
положения, которые мы можем принять как исходные:
благочестие, мирской дух (Weltsinn), точка зрения
Фихте, точка зрения Гёте, точка зрения Шопенгауэра.
Наряду с экзистенциальными добродетелями: активным
участьем и решимостью есть ведь и противоположные
добродетели: пассивность и терпение, надежда и благодарность
- добродетели, идущие из глубоких пластов
человеческого отношения к миру и указывающие путь
к "новой защищенности" (Geborgenheit) среди бесприютности
наших дней.
Претензии нового учения на философскую значительность
также подвергались все больше.му умалению. Это
учение не в состоянии дать нам ни метода, ни теории познания,
ни метафизики, ни эстетики, ни этики; оно,
может быть лишь толчком к выработке будущей экзистенциальной
(антропологической) психологии или введением
к более общему процессу подготовки и очищения,
которые мы могли бы начать благодаря вновь
обретенной искренности мышления, к отказу от всех утопий
и поспешно сделанных обобщений, возможно, его
роль заключается в стремлении служить жизни, в утверждении
отношения между "я" и "ты" (Ich-Du-Beziehung)
как живого условия (lebende Mog'lichkeit) для позитивного
мышления,-и тем самым для нового, подлинного
гуманизма.
Ставят вопрос, насколько англосаксонское мышление
может быть созвучным такому ходу общего развития,
и полагают, что ответ можно найти, бросив ретроспективный
взгляд на две существенные черты неореалистического
и логистического движения. Первое из этих черт:
"освобождение от Гегеля" (,,dehegeliration"), явственное
на рубеже XIX и XX веков в отходе от неоидеализма у
Брэдли и Мак-Таггарта (McTaggart) в Англии и у Джошии
Ройса в Америке,-движение, вряд ли намного более
слабое и менее устойчивое, чем первое, начатое Шопенгауэром
и Кьеркегором, движение, направленное против
Гегеля на континенте. Мур, Рассел, Дьюи, Сантаяна
- все они в молодости были "соблазнены" Гегелем.
Как отличается это юношеское переживание Гегеля,
позднее воспринимаемое как помеха, как препятствие,
от юношеского переживания Шопенгауэра, которое после
многих блужданий оживает вновь, например, в витализме
Ганса Дриша, в философии истории Шпенглера,
в философии культуры Циглера, в этике Альберта Швейцера!
Поворот к реализму начался у Мура уже в 19071908
годах, у Рассела-немного позже. Дьюи и Сантаяна
расставались с Гегелем не без печали, им трудно
было отойти от его синоптического взгляда на мир и человека;
но абсолют, этот созданный Гегелем миф, они
так же не принимали, как Уильям Джемс-старый, в
свое время еще совершенно одинокий бунтовщик против
идеализма. Для Карнапа и Витгенштейна в их эволюции
к логическому позитивизму Гегель не имел уже значения
даже как юношеское переживание. Вторая черта
американского мышления: незатронутость европейским
движением экзистенциализма, который должен был показаться
в Америке непонятным. Но если посмотреть на
происходящее в целом, то в многообразном непосредственном
обращении к действительности и попытках описать
эту действительность с помощью математических и
логических средств мы увидим неудовлетворенность, которую
порождает уже тяготение к выработке новой
метафизики у Брайтмэна, у Гоккинга (Hocking'), у Лавджоя
(Lovejoy). Путь 'ведет покамест в неизвестность,
Не идет ли мышление к смерти?
Можно поставить последний вопрос. Как может
свершиться желаемый процесс очищения и прояснения?
Где те мыслители, которые явятся его носителями и передадут
факел дальше, будущим творческим временам?
Картина современной философии, как мы видели выше,
полна обещаний. Вспомним о прошлом: в XVI, XVII и
XVIII веках носителем и хранителем философской мысли
был светский человек - от Монтеня через Декарта
и Лейбница до Юма и нисколько не профессорального,
лишь очень благовоспитанного Канта. В XIX веке светский
человек уступает место академическому философу,
нарисованному во всей его красе в полемическом сочинении
Шопенгауэра "Об университетской философии".
Творческое мышление отступает перед исследовательским
и комментаторским повторением всех идей, из которых
складывалась история идей, выдвинутых "самостоятельно
мыслящими" ("Selbstdenkern") от Платова до
Аристотеля, от Аристотеля до Августина, от Августина
до Фомы, от Платона до Бруно, от Бруно до Спинозы.
Жизнь академического философа-это в лучшем случае
работа, обучение, писание книг, полная поглощенность
раз навсегда поставленной задачей, в которой
остается в'се меньше общего с действительностью. Это
мыслитель, далекий от мира,-мы и теперь при случае
видим его на какой-нибудь конференции: тихо, весь уйдя
в себя, он говорит с нами из своей дали о том, что его
занимало всю его жизнь. Для него исчезли и время и
пространство, он воображает, будто говорит для всех,
а на самом деле говорит только для себя одного, иногда
его голос совсем теряется, потом он делает над собой
усилие, снова предпринимает попытку чем-то поделиться;
он не чувствует, как истекает его час, он никак
не может кончить и, невзирая на все беспокойные знаки,
бредет своей дорогой, потому что не может иначе. Когда
его просят остановиться, он очищает свое место с беспомощным
жестом. Завтра или послезавтра он где-нибудь
да продолжит свою речь с того места, где остановился,
прямо с середины фразы, - за ним дело не станет. Он
не знает, как он одинок даже среди своих товарищей
по профессии.
Однако нет сомнений, что многие мыслители нашего
времени раскрыли свой ум для эпохи и сами принимают
видное участие 'в происходящем в качестве публицистов,
как Кроче или Ортега, педагогов, как Дьюи, Геберлин
(Hgberlin), Литт или Шпрангер, этически требовательных
психологов, как Ясперс, творцов политических доктрин,
как Джентиле, как Перри и Монтэгю, дипломатов,
как Маритэн и Тойнби, политических деятелей, как вожди
французского Сопротивления Сартр, Камю, Мунье.
Они приходят из далеких друг от друга областей знания:
Дриш и Юкскюль, Венцль, Динглер и Уайтхед
начинали как естествоиспытатели, биологи или математики,
а кончили метафизикой; и перед великими, целиком
занятыми исследованием фактов современными физиками-Планком,
Эйнштейном или Гейзенбергом, неизбежно
возникает вопрос о необходимости выработать
концепцию, которая завершит, увенчает материал, данный
опытом.
И все же то, что можно было бы рассматривать как
выигрыш в смысле широкого включения действительности,
означает для философии лишь новую потерю. С готовностью
берущаяся за все современные задачи, она
окончательно утратила свою роль царицы наук, верховного
судьи и свободной руководительницы исследования.
Она ничего не может теперь давать серьезному труду
естествоиспытателей. Она истощает себя в подражании
Гегелю, в кропотливой и в сущности бесцельной возне
с понятиями, в тканье паутины все новых категориальных
схем, на редкость абстрактных фантазий и конструкций.
Страсть к формализму заставляет перекидываться
на соседние области; изложение и обоснование метода
представляется последней и самой скромной из целей
мыслителя. За этим следует уже шаг в двойную область
литературы и фельетона. Предательскую роль играет
такое частое соединение мыслителя с писателем. Настолько
же предательскую, как и те новые формы, о которых
философы нам говорят. К их услугам многообразие
форм выражения. Среди философов есть романисты
и новеллисты, например Камю, Марсель, Сартр,
Сантаяна; драматурги - Камю, Марсель, Сартр; остроумцы
- Рассел, Шольц, Уайтхед; эссеисты - Камю,
Кроче, Гвардини, Мунье, Ортега и тот же Сантаяна.
Есть и другие, выражающие себя в автобиографическом
жанре, - Бердяев, Гельпах, Швейцер, Циглер. Есть и
такие, что и в форме, и в материале охотно выходят за
строгие границы, излагая свои философские размышления.
У Бергсона, Шпенглера, Тойнби, Циглера мы увидели
новый опыт многослойной интерпретации, проводимой
одновременно в областях биологии, психологии,
религии и истории и не боящейся также возвращаться к
мифологии. Все больше заметно, что побудительные импульсы
и влияния, воздействующие на философскую
мысль, все больше переходят в соседние области психологии,
характерологии, социологии, искусства. Все чаще
можно- говорить о художественных переложениях, например
в отношении Пруста к Бергсону, Давида Герберта
Лоуренса (David Herbert Lawrence) к Фрейду
(Фриц Краус недавно на это указал). Все чаще прибегают
к фабрикации новых терминов посредством введения
в всеобщее сознание все возрастающего количества
смешений 'и фальсификаций, снижения терминологии
до уровня ходячих выражений. Есть экзистенциальные
образы, мотивы, широта ума, убеждения, речевые
обороты, собрания, ранги, экзистенциальное сродство,
связи, потребности, сожительства, вещи экзистенциальной
важности, экзистенциального значения; в одном литературно-историческом
томике объемом 80 страниц мы
обнаружили почти столько же экзистенциальных словосочетаний.
Суетливое эпигонство всесторонне и всевозможными
средствами обслуживает современность, и
часто, по-видимому, с такой поспешностью, которая
свидетельствует о полном незнании царственного долга
философии, зато о хорошем знании разных видов полуобразованности
и явного шарлатанства. За философствование
уже принялись ..хвастливые парикмахерские подмастерья"
(выражение Шопенгауэра), и на каждой из нисходящих
возрастных ступеней обнаруживается все
меньший запас культуры. Если кто-либо оглядится вокруг
себя на широком поприще философских состязаний,
не убедится ли он, что облик нашего мира изменился
меньше, чем способность познавать его духовные предпосылки?
И в противоположность этому, разве очищение
и внесение ясности, которых мы желаем, не связаны
как раз со способностью сохранять и сейчас великие,
бессмертные мысли прошлого? "Кто не способен помнить
прошлое, тот осужден его повторять" (Сантаяна).
Еще раз: где те мыслители, которые, благоговея перед
наследием и в то же время служа современности, понесут
факел в будущее?
Те, о ком идет речь в этой книге, - старые люди. Некоторые
из них недавно умерли, и их наследие мы можем
теперь рассматривать в целом: в возрасте 92 лет
скончался крупный социальный реформатор Джон Дьюи,
в возрасте 89 и 88 лет закончили свою жизнь Макс
Планк и Джордж Сантаяна, в возрасте 86 лет - Бенедетто
Кроче и Альфред Н. Уайтхед; в их ряду назовем
и младших: Анри Бергсон - 81 год, Эдмунд Гуссерль и
Якоб Юкскюль-74 года, Ортега-и-Гассет-72 года.
Переведем взгляд с умерших на живых и снова убедимся
в факте, что люди, являющиеся в различнейших
областях представителями современной духовной деятельности
и сравнимые по рангу с умершими, - это старые
люди. Среди них есть патриархи, уже вступившие
сейчас (в 1956 году) в девятый десяток своей жизни:
Альфред Бебер, Бертран Рассел, Уильям Эрнест Гоккинг,
Уильям Пепперелл Монтэгю (философ либерализма),
Джордж Эдвард Мур, Рудольф Каснер, К. Г. Юнг
(открыватель бессознательного), Альберт Швейцер.
Есть переступившие рубеж 75 лет: Ральф Бэртон Перри
(философ американской демократии), Пауль Геберлин
и Людвиг Клагес (основатели современной психологии),
Мартин Бубер (Martin Buber), Джон Б. Уотсон (глашатай
бихевиоризма). За ними следуют люди 70-75 лет:
Карл Ясперс, Эдуард Шпрангер, Романо Гвардини, Жак
Маритэн, Леопольд Циглер, Теодор Литт, Генрих
Шольц- и далее многие, приближающиеся к 70-му году
жизни: Джолиан Гексли, Эрих Ротхаккер, Кристофер
Доусон, Мартин Хейдеггер, Габриэль Марсель, Арнольд
Дж. Тойнби... За ними, странным образом, мы встречаем
огромную пустоту. Где же 60-, 50-, 40-летние, стоящие
на том же уровне, оказывающие столь же широкое- и
глубокое влияние на современную историю?
Такие крупные биологи, как Генрих Демоль (Heinrich
Demoll), в последнее время нарисовали многообразную
картину всеобщего снижения духовного уровня, неудержимого
падения ума. Правда, успехи медицины и
гигиены привели к значительному увеличению средней
продолжительности жизни и уменьшению смертности
младенцев. Но младенцев стало меньше, саботаж рождаемости
охватил все слои нации, за исключением тех,
где такой саботаж был бы желательным: слоя преступников,
алкоголиков, извращенных людей. Говорят о быстром
качественном ухудшении человечества.
Все же этих общих биологических соображений недостаточно,
чтобы объяснить отсутствие руководящих
(fuhrende) способностей. Недавно попавшая нам в руки
статистика подъема электрической индустрии заставляет
задуматься. Инженеры-исследователи, способные в
известных пределах самостоятельно разрешать вновь
возникающие проблемы, находятся, как оказалось, к
тем, кто не в состоянии это делать, в отношении 1:4;
поразительно благоприятное отношение, вряд ли существующее
теперь в какой-либо другой области труда, и
меньше всего в области гуманитарных наук (Geistwissenschaften).
Явление, к которому относятся такие данные, вероятно,
свидетельстзует не столько об уменьшении, сколько
о перемещении лучших умственных способностей,
о том, что ум "откочевывает" в область технического
производства, или, в общей форме, в сторону тех задач,
которые во все большем объеме выдвигает машинно-индустриальный
век и которые ведут мыслящего
человека к той единственной связи с жизнью, какую предоставляет
лишенный божества, впавший во все убыстряющееся
движение технический мир. В самой природе
современного "технического Эроса", описанного регенсбургским
профессором Якобом Хоммесом (Jakob Hommes),
заложено то, что он не дает больше руководящей
роли "учителям", ведущим от данностей и свершений
наличного бытия к вечным закономерностям, а отдает
ее двигателям и пророкам технической общественной
формы, в которой беспокойство и кризисы являются силами,
стимулирующими жизнь, а покой и уверенность
становятся злом.
В отношении между естественными и гуманитарными
науками господствует принцип сообщающихся сосудов.
Рост движущих, притягательных сил на одной стороне
означает убыль этих сил на другой. Философия? Описательные,
поясняющие концепции, приготовляющие к
умственной деятельности (Verstandnis bereitende Aussagen),
которых от нее еще и теперь ждут, можно доставить
проще и эффективней другими способами. В духе
технического Эроса результаты естественно-научных исследований
приспосабливаются к определенному представлению
о мире попросту на основе математической
логики, или логистики, без гносеологических и метафизических
предпосылок, без у
...Поділитися у соцмережах
