Система вещей

страница №8

... неживой собаки, принимающей его ласки и на свой
лад умеющей их возвращать, что-то вроде зеркала, верно
являющего ему не реальный, а желанный образ" (с. 50).

ЛУЧШЕЕ ИЗ ДОМАШНИХ ЖИВОТНЫХ

Собака - удачный образ: действительно, комнатные живо
тные образуют промежуточную категорию между людьми и
вещами. Собаки, кошки, птицы, черепахи или канарейки своим
трогательным присутствием означают, что человек потерпел
неудачу в отношениях с людьми и укрылся в нарциссическом
домашнем мирке, где его субъективность может осуществляться
в полном спокойствии. Отметим попутно, что эти животные
лишены пола (нередко специально кастрированы для жизни в
доме), - подобно вещам, они бесполые, хотя и живые, именно
такой ценой они могут стать аффективно успокоительными;
лишь ценой собственной кастрации, реальной или символиче
ской, они способны играть для своего владельца регулятивную
роль в отношении страха кастрации - ту роль, которая в
высшей степени присуща и всем окружающим нас вещам. Ибо
вещь - это безупречное домашнее животное. Это единственное
"существо", чьи достоинства возвышают, а не ограничивают
мою личность. В своей множественности вещи образуют един
ственный разряд существующих объектов, которые действитель
но могут сосуществовать друг с другом, не ополчаясь друг на
друга своими взаимными различиями, как живые существа, а
сходясь покорно к средостению моей личности и без труда
слагаясь вместе в моем сознании. Вещь лучше, чем что-либо
другое, поддается "персонализации", а вместе с тем и количе
ственному пересчету; и эта субъективная бухгалтерия не знает
исключений, в ней все может стать предметом обладания и
психической нагрузки или же, при коллекционерстве, предме
том расстановки, классификации, распределения. Таким об
разом, вещь в буквальном смысле превращается в зеркало:
отражаемые в нем образы могут лишь сменять друг друга, не
вступая в противоречие. Причем это безупречное зеркало, так
как отражается в нем не реальный, а желанный образ. Одним
словом, собака, от которой осталась одна лишь верность. Я могу
смотреть на нее, а она на меня не смотрит. Вот, почему вещи.
п.олуч.ают всю ту нагрузку, что не удалось поместить в
отношения с людьми. Вот почему человек столь охотно идет
на регрессию, "отрешаясь" от мира в своих вещах. Не будем.
однако, обманываться этой отрешенностью, породившей целую
сентиментальную литературу о неодушевленных предметах. Эта

76 Система вещей.

отрешенность есть регрессия, эта страсть есть страсть к бегству.
Конечно, вещи играют регулятивную роль в повседневной жиз
ни, они разряжают немало неврозов, поглощают немало напря
жений и энергии траура; именно это придает им "душу",
именно это делает их "своими", но это же и превращает их в
декорацию живучей мифологии - идеальную декорацию не
вротического равновесия.

СЕРИЙНАЯ ИГРА

Но ведь такое опосредование очень скудно - как же чело
веческое сознание ему поддается? Здесь сказывается вся хитро
сть нашей субъективности: обладаемый предмет никогда не
бывает скудным опосредованием, он всегда наделен абсолютной
единичностью. Это происходит не на уровне фактов: разумеется,
обладать "редкой", "уникальной" вещью составляет идеальную
цель собирательства, но, с одной стороны, в реальном мире
никогда не докажешь уникальность того или иного предмета, а
с другой стороны, наша субъективность прекрасно обходится и
без нее. Специфическое качество вещи, ее меновая стоимость
возникают в социокультурной сфере; напротив, абсолютная
единичность появляется в ней оттого, что она обладаема мною, -
а это позволяет мне и себя самого опознавать в ней как существо
абсолютно единичное. Такова величественная тавтология, кото
рая делает наше отношение к вещам столь насыщенным, столь
примитивно легким, столь иллюзорно, зато интенсивно вознаг
раждающим'. Более того - эта замкнутая цепь может регули
ровать (хоть и не так легко) и наши отношения с людьми: здесь
удается то, что не удается на уровне интерсубъективном. Вещь
никогда не противится повторению одного и того же процесса
нарциссической самопроекции на бесконечное множество дру
гих вещей; она его даже требует, содействуя тем самым созда
нию целостной обстановки, тотализации самопредставлений
человека; а в этом как раз и заключается волшебство коллекции.

Ибо человек всегда коллекционирует сам себя.

Нам становится теперь яснее структура системы обладания.
Коллекция создается из череды элементов, но ее последним
членом служит личность самого коллекционера. И обратно, эта
личность образуется как таковая лишь в процессе последова
тельной самоподстановки в каждый из предметов коллекции. В
плане социологическT сходная структура еще встретится нам
в системе модели и серии. В обоих случаях мы констатируем,
что серийность или коллекция суть основополагающие предпо*
Но отсюда же и неудовлетворенность, связанная с тавтологичностью
всей системы.

Коллекция 77

силки обладания вещью, то есть взаимоинтеграции предмета и
личности*.

ОТ КОЛИЧЕСТВА К КАЧЕСТВУ:

УНИКАЛЬНАЯ ВЕЩЬ

Такую гипотезу можно, казалось бы, оспорить, напомнив о
страстной привязанности любителя именно к тому или иному
конкретному предмету. Однако ясно, что этот уникальный
предмет как раз и является тем конечным элементом, который
резюмирует собой целую категорию вещей, привилегированным
членом парадигмы (возможно, лишь виртуальной, стертой или
подразумеваемой) - одним словом, эмблемой серии.

Лабрюйер, иллюстрируя в своих портретах любопытство как
страсть, изображает, в частности, коллекционера эстампов: "Я
глубоко опечален, - говорит этот человек. - Боюсь, что вообще
перестану собирать эстампы. Понимаете ли, у меня полный
Калло, за исключением одного-единственного эстампа; правда,
он не из лучших, скорее даже из наименее примечательных, но
только его мне и недостает для полного собрания. Я уже
двадцать лет охочусь за ним и вот теперь утратил всякую
надежду найти его: это очень тяжко"*. Здесь с арифметической
ясностью видно, что целая серия минус один элемент пережи
вается как равноценная одному недостающему последнему чле
ну*. В этом элементе символически резюмируется вся серия; без
него она - ничто; в результате он обретает по отношению ко

Серия почти всегда представляет собой своеобразную игру, когда
один из элементов можно выделить и рассматривать как модель. Маль
чик бросает на землю металлические крышки от бутылок: какая из них
упадет лицом вверх? Совсем не случайно, что в конечном счете ею
оказывается одна и та же, - просто он на ней остановил свой выбор.
Он сам является и этой моделью, и всей придуманной им иерархией;
он отождествляет себя не с одной из крышек, а с тем фактом, что она
непременно выигрывает. Но он присутствует и во всех остальных как в
немаркированных членах оппозиции; кидая их одну за другой, он
разыгрывает свое развертывание в серию, а тем самым превращает себя
в модель - в ту, что выигрывает. Этим иллюстрируется и психология
коллекционера - коллекционируя те или иные избранные предметы,
он всякий раз сам выступает как предмет у них во главе.

Ж. де Лабрюиер. Характеры, или Нравы нынешнего века. М.-Л.,
1964. С. 314. - Прим. перев.

При этом таким последним членом может оказаться любой элемент
серии: любая гравюра Калло может стать той самой, без которой у меня
не будет "полного Калло".

78 Система, вещей

всей количественной последовательности странное качество
квинтэссенции. Это уникальный предмет, специфичный в силу
своего конечного положения, и тем самым он дает иллюзию
некоей особой целесообразности. Собственно, так оно и есть, но
мы видим, что к своей качественности он все время идет через
количественность и что значимость, сконцентрированная в этом
единственном означающем, фактически совпадает с той, что
циркулирует по всей цепи промежуточных означающих пара
дигмы. Это можно было бы назвать символизмом вещи (в
этимологическом смысле слова symbolein* когда целая цепь
значений содержится в одном-единственном своем звене. Вещь
служит символом не какой-либо внешней инстанции или цен
ности, но прежде всего целой серии вещей, членом которой сама
является (а также и символом личности, которой она принад
лежит).

На примере из Лабрюйера прослеживается и еще одно
правило, а именно что вещь обретает свою ценность лишь в свое
отсутствие. Дело тут не просто в эффекте неудовлетворенного
желания. Допрос в том, создается ли, вообще коллекция
для того, чтобы, стать завершенной, и не играют ли в ней
основополагающую роль лакуны - роль позитивную, ибо имен
но в лакунах субъект и обретает себя объективно: появление
конечного члена серии означало бы, по сути, смерть субъекта,
отсутствие же его позволяет субъекту лишь играть в свою
смерть, изображая ее как вещь, а тем самым заклиная. Подобная
лакуна переживается как страдание, но именно она и позволяет
избежать окончательного завершения коллекции, что значило
бы окончательное устранение реальности. Таким образом, мож
но лишь порадоваться за лабрюйеровского коллекционера, не
нашедшего своего последнего Калло, - ведь, отыскав его, он
сам перестал бы быть тем, вообще-то, живым и страстным
человеком, каким он пока что является. Собственно, безумие
начинается как раз тогда, когда коллекция замыкается и теряет
ориентацию на этот недостающий член.

О том же, видимо, говорит и другой случай, приведенный у
Мориса Реймса. Некий библиофил, собиратель уникальных
экземпляров, как-то узнал, что нью-йоркский книготорговец
выставляет на аукцион экземпляр идентичный одному из тех,
которыми он владеет. Он срывается с места, приобретает эту
книгу, затем приглашает судебного пристава и сжигает второй
экземпляр в его присутствии, дабы тот составил протокол об
этом уничтожении. Вложив документ в свой собственный том,
который вновь сделался уникальным, он, ублаготворенный, идет
спать. Происходит ли здесь борьба с серийностью? Только на
первый взгляд; фактически уникальный экземпляр заключал в

Служить опознавательным знаком (греч.). - Прим, иерее.

Коллекция 79

себе ценность всех других возможных экземпляров, и, уничто
жив второй, библиофил лишь восстановил подорванное было
совершенство символа. Будучи отрицаема, предаваема забве
нию, разрушаема, оставаясь лишь виртуальной, серийность все
равно никуда не девается. В ничтожнейшем обиходном предме
те, равно как и в недоступнейшем раритете, она питает собой
чувство собственности и игру страсти. Без нее игра была бы
невозможна, а значит, не было бы и обладания; собственно
говоря, не было бы и самой вещи. Вещь в полном смысле
уникальная, абсолютная, не исходящая из какой-либо модели и
не размноженная в какой-либо серии, просто немыслима. Она
так же не существует, как и чистый звук. И подобно тому как
звуки обретают свой реальный тембр через серии обертонов, так
и вещи обретают свою символичность через более или менее
сложные парадигматические серии, соотносясь тем самым с
человеком в поле господства и игры.

ВЕЩИ И ПРИВЫЧКИ: ЧАСЫ

Каждая вещь располагается на полпути между практической
специфичностью (функцией), составляющей как бы ее явный
дискурс, и поглощенностью в некоторой серии/коллекции, где
она становится элементом дискурса скрытого, повторяющегося,
наиболее элементарного и наиболее устойчивого из всех. Такая
дискурсивная система вещей гомологична системе привычек'.

Привычка есть нечто дискретно-повторяющееся (хотя в семан
тике слова и содержится идея непрерывности). Вычленяя в течении
времени "привычные" нам схемы, мы разряжаем потенциал стра
ха, таящийся в его непрерывности и в абсолютной единичности
его событий. Точно так же и вещь, включаясь в дискретную серию,
попадает в наше распоряжение, в наше владение. Это и есть
дискурс субъективности, в котором вещи составляют особо отме
ченный регистр, - своей дискретностью, классифицируемостью,
обратимостью, неограниченной повторяемостью они ставят защит
ный экран между нами и необратимым становлением мира,
выгораживают в мире некоторую зону, которая нам принадлежит,
покорна нашей руке и нашему уму, а тем самым и утоляет наши
страхи. Вещи не только помогают нам совладать с миром, образуя
орудийные серии, они еще и помогают нам, образуя серии.

психические, совладать со временем, делая его дискретным и

* Сама вещь непосредственно составляет основу целой сети привычек,
служит центром кристаллизации поведенческих стереотипов. И обратно:
нет, пожалуй, такой привычки, которая не образовывалась бы вокруг
какой-то вещи. Вещи и привычки в повседневном быту неизбежно
определяют друг друга.

80 Система вещей.

классифицируемым, как это делают наши привычки, вводя
время в рамки тех же ассоциативных императивов, которыми
регулируется расстановка вещей в пространстве.

Хорошим примером такой дискретно-"привычной" функции
являются ручные часы*. В них воплощена двойственность на
шего переживания вещей. С одной стороны, часы показывают
нам объективное время, а в точной измеримости времени как
раз и проявляется наша практическая ограниченность внешним
миром и смертью. Но вместе с тем, подчиняя нас необратимой
темпоральности, часы как вещь помогают нам и осваивать
время. Как автомобиль "пожирает" километры, так и часы-вещь
пожирают время*. Субстантивируя его и разбивая на отрезки,
часы превращают его в потребляемый продукт. В нем больше
нет опасного практического измерения - осталась лишь чистая
прирученная количественность. Не просто знать, который час,
но и "обладать" им через посредство принадлежащей тебе вещи,
постоянно держать его под рукой в зарегистрированном виде,
- все это сделалось важнейшей потребностью цивилизованного
человека, это дает ему чувство защищенности. Дома времени
больше не стало, оно больше не стучит в сердце комнатных
часов, зато оно по-прежнему регистрируется в часах наручных,
доставляя нам органическое удовлетворение, словно регулярное
действие какого-нибудь внутреннего органа. Через посредство
часов время запечатлевается как то измерение, в котором я
объективируюсь, и вместе с тем как мое домашнее имущество.
Да и вообще любая вещь может быть проанализирована сходным
образом - с точки зрения того, как мы присваиваем себе то
самое измерение, где находим свою объективную ограничен
ность; просто часы, непосредственно соотносясь со временем,
составляют тут наиболее четкий пример.

ВЕЩЬ И ВРЕМЯ: УПРАВЛЯЕМЫЙ ЦИКЛ

Проблемы времени имеют важнейшее значение в коллекци
онерстве. "Страсть к коллекционированию, - пишет Морис

С другой стороны, они свидетельствуют (вспомним об исчезновении
больших комнатных часов) о необратимой тенденции современных
вещей к миниатюризации и индивидуализации.

Сверх того, ручные или карманные часы представляют собой самый
старинный, самый маленький, самый близкий к нам и самый дорого
стоящий из механизмов индивидуального пользования. Это интимный
механический талисман, сильно нагруженный психически, предмет
повседневной сопричастности, фасцинации (у детей) и зависти.

Вместо скорости в пространстве ее эквивалентом выступает здесь
точность: время следует пожирать минута в минуту.

Коллекция 81

Гейме, - часто сопровождается таким явлением, как утрата
чувства нынешнего времени" (с. 42). Но только ли ностальги
ческое бегство здесь происходит? Разумеется, человек, отожде
ствляющий себя с Людовиком XVI вплоть до формы ножек своих
кресел или же страстно влюбленный в табакерки XVI века,
отделяет себя от настоящего и обращается к истории. Но такое
обращение играет второстепенную роль по сравнению с пере
живанием коллекции как системы. Действительно, глубинная
сила предметов коллекции возникает не от историчности каж
дой из них по отдельности, и время коллекции не этим отлича
ется от реального времени, но тем, что сама организация
коллекции, подменяет, собой, время. Вероятно, в этом и
заключается главная функция коллекции - переключить ре
альное время в план некоей систематики. Вкус, любознатель
ность, престиж, социальный дискурс способны дать коллекции
выход в широкий комплекс человеческих отношений (всякий
раз, однако, в пределах узкого круга), но все же прежде всего
она является в буквальном смысле "времяпрепровождением".

Она попросту отменяет время. Или, вернее, систематизируя
время в форме фиксированных, допускающих возвратное дви
жение элементов, коллекция являет собой вечное возобновление
одного и того же управляемого цикла, где человеку гарантиру
ется возможность в любой момент, начиная с любого элемента
и в точной уверенности, что к нему можно будет вернуться
назад, поиграть в свое рождение и смерть.

Именно поэтому окруженность и обладание предметами
частного быта - крайним случаем каковых является коллекци
онерство - суть столь же необходимое, сколь и нереальное
измерение нашей жизни; они столь же необходимы, как снови
дения. Говорят, что если бы можно было в порядке эксперимента
помешать кому-либо видеть сны, то от этого очень быстро
возникли бы тяжелые психические расстройства. Несомненно и
то, что если бы можно было отнять у кого-либо такое регрес
сивное бегство через игру обладания, не дать ему обращать к
себе самому свой собственный управляемый дискурс, раскла
дывать себя по клеткам парадигмы вещей, то расстройство
последовало бы столь же неотвратимо. Мы не можем жить в
абсолютной единичности, в той необратимости, знаком которой
является момент рождения. Отрешиться от этой необратимости,
устремленной от рождения к смерти, помогают нам вещи.

Разумеется, подобное равновесие невротично, подобное сред
ство от страха регрессивно - ведь объективно время все-таки
необратимо, и оно увлекает за собой даже сами вещи, что
призваны защищать нас от него; разумеется, подобный дискрет
ный механизм самозащиты вещами сам постоянно оказывается
под угрозой, поскольку мир и люди континуальны. Но возможно
ли здесь говорить о нормальности или аномалии? Укрытость в
замкнутой синхронии можно считать отрицанием реальности и

82 Система вещей

бегством от нее, имея в виду, что вещь получает ту психическую
нагрузку, которую "должны были" взять на себя отношения с
людьми, - но именно такой ценой вещи и получают свою
огромную регулятивную силу. Ныне, когда исчезают религиоз
ные и идеологические инстанции, нашим единственным утеше
нием остаются вещи; это бытовая мифология, в которой гасится
наш страх времени и смерти.

Не будем здесь касаться стихийной мифологии, согласно кото
рой человек продолжается, переживает сам себя в своих вещах.
Процесс укрывания заключается не в том, что мы обретаем
бессмертие, вечность, посмертную жизнь в отражающей нас
вещи, (в глубине души человек никогда в это и не верил), а в более
сложной игре, обеспечивающей "вторичную утилизацию" рожде
ния и смерти в снс??к.ме а(?м*га(. Вещи дают человеку уверенность
не в посмертной жизни, а в том, что он уже теперь постоянно
н Циклически.-контролируемо переживает процесс своего
существования, а тем самым символически преодолевает
это реальное существование, неподвластное ему в своей
необратимой событийности.

Мы здесь близко подходим к фрейдовскому примеру с маль
чиком, который то прячет, то вновь показывает игрушку,
попеременно переживая отсутствие и присутствие матери (fortda,
fort-da), отвечая на страх разлуки бесконечным возоб
новлением цикла с игрушкой. Здесь хорошо видно, каковы
символические последствия серийной игры, и можно даже
сделать общий вывод, что вещь - это то, что мы оплакива
ем; она представляет нам нашу собственную смерть, но симво
лически преодоленную самим фактом того, что мы ею владеем,
что страх перед реальным событием разлуки и смерти разря
жается, будучи интроецирован и переработан в нашем трауре,
то есть включен в серию, где "работают", вновь и вновь
циклически разыгрываются отсутствие вещи и ее новое появле
ние. Благодаря вещам мы уже сейчас, в своей повседневной
жизни проделываем эту работу скорби по себе самим, и это
позволяет нам жить - пусть и регрессивно, но все-таки жить.
Человек, собирающий коллекцию, умер, но он в буквальном
смысле переживает себя в своей коллекции, еще при жизни
бесконечно повторяясь в ней по ту сторону смерти, вводя даже
самое смерть в рамки серии и цикла. Здесь можно вновь
провести аналогию со снами: каждая вещь по своей функции
(практической, культурной, социальной) опосредует собой не
которое пожелание (voeu), в качестве же одного из элементов
в описанной выше систематической игре она служит еще и
показателем некоторого желания (desir). Последнее как раз и
дает толчок бесконечному самоповторению или самоподстановКоллекция

83

ке в ряду означающих, сквозь смерть и по ту сторону смерти.
И подобно тому как сновидения обеспечивают непрерывность
сна - в силу сходного компромисса и вещи обеспечивают
непрерывность жизни*.

ТАИМАЯ ВЕЩЬ: РЕВНОСТЬ

В итоге своего регрессивного развития страсть к вещам
выливается в чистую ревность, когда владельца вещи наиболее
глубоко удовлетворяет та ценность, которую 3ta вещь могла бы
иметь для других и которой он их лишает. Таким комплексом
ревности, типичным для коллекционерского фанатизма, регули
руется также, с известными оговорками, и обычный рефлекс
собственника. Здесь действует мощная схема анального садиз
ма, заставляющая утаивать красоту и наслаждаться ею в оди
ночестве; подобное сексуально перверсивное поведение широко
сказывается и в отношении к вещам.

Что представляет собой таимая вещь? (Ее объективная цен
ность вторична, свою прелесть она обретает от того, что ее таят.)
Человек никому не одалживает свою машину, авторучку, жену,
ибо для его ревнивого чувства данные предметы суть нарциссические
эквиваленты его "я"-, если такой предмет окажется
утерян или поврежден, то это означает кастрацию. Нельзя
одолжить другому свой фаллос - вот в чем здесь дело. В образе
вещи ревнивец таит, держит поближе к себе свое собственное
либидо, пытаясь заклясть его в системе сокрытия - той же
самой системе, благодаря которой в коллекционерстве разряжа
ется страх смерти. В страхе за свою сексуальность ревнивец
кастрирует сам себя, или, вернее, с помощью символической

То, что коллекционерство есть игра со смертью (страсть) и в этом
смысле символически сильнее самой смерти, можно проиллюстрировать
забавной историей из Тристана Бернара. Некий человек коллекциони
ровал своих сыновей: законных и незаконных, от первого и второго
брака, приемыша, найденыша, бастарда и т.д. Как-то раз он собрал их
всех на пир, и тут один циничный друг сказал ему: "Одного сына не
хватает". "Какого же?" - тревожно всполошился тот. - "Рожденного
посмертно". И тогда коллекционер, повинуясь своей страсти, зачал с
женой нового ребенка и покончил самоубийством.

Та же самая система в чистом виде, в отсутствие конкретной
тематики, обнаруживается и в азартной игре, которая поэтому оказывает
на людей еще более сильное завораживающее действие. Игра знаменует
собой чистую посмертность, в ней чистая субъективность нагружает
чистую серийность своим воображаемым господством, достоверно зная,
что при любых превратностях игры в ней никому не дано восстановить
реальные условия жизни и смерти.

и. Система вещей.

кастрации - секвестрации - он предупреждает страх перед
кастрацией реальной*. Эти отчаянные потуги и порождают
гадкое наслаждение ревнивца. Человек всегда ревнует сам себя,
себя он оберегает и стережет, собою он наслаждается.

Очевидно, что такое.-ревнивое наслаждение переживается на
фоне абсолютного разочарования, ибо в систематической ре
грессии никогда не пропадает до конца сознание реального мира
и обреченности подобных попыток. Так же происходит и с
коллекцией; ее суверенность неустойчива, за нею проступает
непрестанно угрожающая суверенность реального мира. Но
даже само это уазочарование включается в систему. Именно
оно, вкупе с удовлетворением, и приводит ее в действие, всякий
раз отсылая субъекта не к реальному миру, а к следующему
элементу системы, то есть разочарование и удовлетворение
чередуются в рамках цикла. Такое конститутивное разочарова
ние порой принимает невротическую форму, и система начи
нает работать вразнос. Оборот серийного' цикла все ускоряется,
различия между элементами стираются, а механизм подстанов
ки действует все быстрее. И тогда система способна дойти до
разрушения - до саморазрушения субъекта. М.Реймс приводит
примеры такого насильственного "умерщвления" коллекций -
это своего рода самоубийство от невозможности положить пре
дел смерти. Так и в системе ревности нередко случается, что
субъект в конце концов уничтожает таимую им вещь или
человека, чувствуя невозможность до конца заклясть враждеб
ную силу мира и своей собственной сексуальности. Таков
логический и иллогический финал его страсти*.

ДЕСТРУКТУРИРУЕМАЯ ВЕЩЬ:

ПЕРВЕРСИЯ

Эффективность такой системы обладания прямо связана с ее
регрессивностью. А регрессивность связана с ее перверсивным
модусом. Хотя наиболее четко, в наиболее кристаллизованной
своей форме перверсия по отношению к вещам проявляется в
фетишизме, мы вполне можем разглядеть, что и во всех частях

Это, само собой, касается и "комнатных животных", вообще "пред
мета" всякого сексуального отношения, с которым в случае ревности
обращаются примерно так же.

Разочарование как внутреннюю движущую силу регрессивной сис
темы и серийности не следует путать с дефицитом, о котором говорилось
выше, - то был, напротив, фактор выхода за рамки системы. При
разочаровании субъект продолжает инволюцию внутри системы, при
дефиците осуществляет эволюци-о (относительную) к миру.

Коллекция 85

системы* организуясь согласно одним и тем же целям и модусам,
обладание/страсть к вещам представляет собой, так сказать,
смягч-енный. модус сексуальней перверсии. Действительно,
подобно тому как в обладании разыгрываются дискретность
серии (реальной или виртуальной) и выбор одного привилеги
рованного элемента, так же и сексуальная перверсия состоит в
том, что другой человек как объект желания не может быть
понят в своей целостно-личностной единичности, а лишь как
нечто дискретное; он превращается в парадигму различных
эротических частей своего тела, одна из которых оказывается
объект...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• 4
• 5
• 6
• 7
• 8
• 9
• 10
• 11
• 12
• 13
• 14
• 15
• 16

Закладка в соц.сетях