Жанр: Философия
Система вещей
Бодрийяр Ж.
Система вещей.
пер. с фр.
М., 1995.
172 с.A. ФУНКЦИОНАЛЬНАЯ СИСТЕМА,
ИЛИ
ДИСКУРС ВЕЩЕЙ.B. ВНЕФУНКЦИОНАЛЬНАЯ СИСТЕМА,
ИЛИ ДИСКУРС СУБЪЕКТА.C. МЕТА- И ДИСФУНКЦИ*НАЛЬНАЯ
СИСТЕМА:
ГАДЖЕТЫ И РОБОТЫ.D. СОЦИОИДЕОЛОГИЧЕСКАЯ СИСТЕМА
ВЕЩЕЙ И ПОТРЕБЛЕНИЯ.Введение
Поддается ли классификации буйная поросль вещей -
наподобие флоры или фауны, где бывают виды тропические и
полярные, резкие мутации, исчезающие виды? В нашей город
ской цивилизации все быстрее сменяют друг друга новые поко
ления продуктов, приборов, "гаджетов", в сравнении с которыми
человек выступает как вид чрезвычайно устойчивый. Если
вдуматься, их изобилие ничуть не более странно, чем бесчис
ленная множественность природных видов, а им человек уже
составил подробную опись. Причем в ту самую эпоху, когда он
начал делать это систематически, он сумел также создать в
Энциклопедии исчерпывающую картину окружавших его бы
товых и технических предметов. В дальнейшем равновесие
нарушилось: бытовые вещи (о машинах здесь речи нет) стре
мительно размножаются, потребностей становится все больше,
процесс производства заставляет вещи рождаться и умирать все
быстрее, в языке не хватает слов, чтобы их именовать. Так
возможно ли расклассифицировать этот мир вещей, меняющий
ся у нас на глазах, возможно ли создать его дескриптивную
систему? Критериев классификации как будто почти столько
же, сколько самих вещей: классифицировать вещи можно и по
величине, и по степени функциональности (как вещь соотно
сится со своей объективной функцией), и по связанной с ними
жестуальности (богатая она или бедная, традиционная или нет),
и по их форме, долговечности, и по тому, в какое время дня они
перед нами возникают (насколько прерывисто они присутству
ют в поле нашего зрения и насколько мы это осознаем), и по
тому, какую материю они трансформируют (это ясно в случае
кофемолки - ну, а как быть с зеркалом, радио, автомобилем?
А ведь любая вещь что-то трансформирует), и по степени
исключительности или же обобществленности пользования (ве
щи личные, семейные, публичные, нейтральные), и т.д. При
менительно к такому материалу, как вещи, которые все в целом
находятся в состоянии непрерывной мутации и экспансии,
любая такая классификация может показаться едва ли не столь
же случайной, как алфавитный порядок. Уже в каталоге СентЭтьенской
Оружейной мануфактуры задавалась если не струк
тура, то некоторые подразделения системы вещей, но там речь
шла только о таких вещах, которые определяются своей функ4
Система евшей.
Пней; каждой вещи соответствует здесь некоторая операция,
зачастую ничтожная и причудливая, и нигде не затрагивается
общая система значений'. На гораздо более высоком уровне, у
Зигфрида Джидиона ("Mechanization takes command", 1948),
слагающего настоящую эпопею технической вещи, ее истори
ческая эволюция анализируется с точки зрения одновременно
функциональной, формальной и структурной, отмечаются из
менения в социальных структурах, связанные с этой техниче
ской эволюцией, но практически не дается ответа на вопрос,
каким образом вещи переживаются, каким иным, нефунк
циональным потребностям они отвечают, какие психические
структуры противоречиво переплетаются в них со структурами
функциональными, на какой культурной, цифра- или транскультурной
системе основано их непосредственно переживаемое
бытование. Именно такие вопросы будут ставиться здесь. Таким
образом, нам интересуют не вещи, определяемые в зависимости
от их функции или же разделенные на те или иные классы для
удобства анализа, но процессы человеческих взаимоотношений,
систематика возникающих отсюда человеческих поступков и
связей.
При изучении такой системы "вербализированных" вещей,
то есть более или менее связной системы значений, ими
устанавливаемых, обязательно предполагается, что в них име
ется и иной, "невербальный" уровень, более строго структури
рованный и в структурном плане более глубокий, чем даже
функциональное описание вещей, - а именно уровень техно
логии.
Такой технологический уровень представляет собой абстрак
цию: в поседневном быту мы практически не отдаем себе отчета
в том, какова технологическая реальность наших вещей. Однако
эта абстракция и есть глубочайшая реальность - именно ею
определяются радикальные перемены в нашем бытовом окруже
нии. Более того, она составляет - и здесь нет никакого
парадокса - самое конкретное, что есть в вещи, поскольку
структурная эволюция вещей - это и есть процесс технологи
ческого развития. Строго говоря, происходящее с вещью в
технологической области - это существенное, тогда как
происходящее с нею в области социопсихологических потребно
стей и практик - несущественное. В психологическом или
социологическом дискурсе о вещах нам постоянно приходится
Но, с другой стороны, само существование этого каталога как
такового исполнено смысла: задуманный как исчерпывающая номенк
латура, он обладает мощной культурной значимостью - он говорит нам,
что вещи доступны лишь через посредство каталога, причем его можно
листать и просто "дав удовольствия", как некий чудо-справочник,
сборник сказок, меню и т.п.
Введение 5
учитывать и более связный уровень их структуры, не имеющий
отношения к индивидуальному или коллективному дискурсу, -
своего рода уровень технологического языкового кода (langue).
Только исходя из этого кода, из связной технической модели,
возможно понять и то, что происходит с вещами, когда они
оказываются производимы и потребляемы, обладаемы и персо
нализируемы.
Необходимо, следовательно, с самого начала выделить в
вещах план их рациональности, то есть их объективно-техно
логическую структурность. Жильбер Симондон ("Способ суще
ствования технических вещей", Обье, 1958) пишет об этом на
примере двигателя внутреннего сгорания;
"В современном моторе каждая сколько-нибудь важная де
таль так тесно связана с другими через процессы энергетиче
ского обмена, что она уже не может быть другой... В зависимости
от формы головки цилиндра, от металла, из которого она
сделана, от их взаимосвязи с другими элементами цикла опре
деляется степень нагрева электродов свечи зажигания, в свою
очередь эта температура влияет на характеристики зажигания
и всего мотора в целом.
Современный мотор конкретен, прежде же он был абстрак
тен. В старом моторе та или иная деталь участвует в цикле
внутреннего сгорания лишь в определенный момент, а дальше
уже как бы не воздействует на другие детали; части мотора
подобны работникам, сменяющим друг друга в одном и том же
трудовом процессе, но не знакомым между собой... Существует,
таким образом, некая примитивная, абстрактная форма техни
ческой вещи, где каждая теоретическая или материальная
единица понимается как некий абсолют, который для своего
нормального функционирования должен образовывать замкну
тую систему. При этом проблема интеграции деталей в целое
распадается на ряд частных проблем, решаемых по отдельно
сти... для каждой из основных частей мотора создаются особые
структуры, которые можно назвать защитными: например, го
ловку цилиндра для охлаждения делают ребристой. Эти ребра
как бы приставлены извне к идеальному цилиндру и его головке,
выполняя одну-единственную функцию охлаждения. В двигате
лях же последних лет эти ребра играют еще и механическую
роль - служат ребрами жесткости, препятствующими дефор
мации головки под давлением газов... Обе функции больше не
различимы - образовалась единая структура, представляющая
собой не компромисс, но взаимоналожение и конвергенцию двух
функций. Ребристую головку можно сделать более тонкой, что
позволяет добиться более быстрого охлаждения; то есть бивалентная
система ребер охлаждения / ребер жесткости синтези
рует в себе две прежде различных функции, и притом выполняет
их более качественно; интегрируя эти две функции, она превос
ходит каждую из них... Мы можем, таким образом, сказать, что
6 Система вещей.
эта структура конкретнее прежней и знаменует собой объектив
ный прогресс развития технической вещи; ибо реальная тех
нологическая проблема заключается в том, чтобы добиться
конвергенции функций в одной структурной единице, а не в
том, чтобы искать компромисса между их противоречивыми
задачами. В пределе такого движения от абстрактного к конк
ретному техническая вещь имеет тенденцию к превращению во
всецело связную, всецело объединенную систему" (с. 25-26).
Это очень важная мысль: в ней намечается такая внутренняя
связность вещей, которая никогда нами не переживается, ни
когда не осознается в практическом обиходе. Технология изла
гает нам строго научную историю вещей, где антагонизмы
функций разрешаются в рамках все более широких структур.
При каждом переходе от одной системы к другой, более интег
рированной, при каждой перестройке внутри уже структуриро
ванной системы, при каждом синтезе различных функций
возникает новый смысл, некая объективная смысловая структу
ра, независимая от индивидов, которые ею пользуются; мы здесь
находимся на уровне языкового кода, и по аналогии с лингви
стикой эти простые технические элементы, которые отличны от
реальных вещей и на сочетании которых основывается техно
логическая эволюция, можно назвать "технемами". На данном
уровне могла бы возникнуть структуральная технология -
наука об организации этих технем в более сложные технические
объекты, их синтаксисе в рамках простых технических комп
лексов (отличных от реальных вещей), а также о смысловых
взаимоотношениях между этими различными вещами и комп
лексами.
Но подобная наука является строго применимой лишь в
узких секторах техники - в лабораторных разработках или же
в таких высокотехничных областях, как авиация, космонавтика,
судостроение, большегрузные автомобили, сложные станки и
т.д. Иными словами, там, где острая техническая необходимость
позволяет в полной мере осуществиться требованиям структур
ности, где в силу коллективного, внеличностного характера
предметов сводится к минимуму воздействие моды. Легковой
автомобиль всецело определяется комбинацией своих форм,
тогда как технологический его статус (водяное охлаждение,
цилиндровый двигатель и т.д.) остается чем-то второстепенным;
напротив, в авиации по чисто функциональным причинам
(безопасность, скорость, эффективность) приходится создавать
в высшей степени конкретные технические изделия. В подобном
случае линия технологической эволюции прорисовывается поч
ти безукоризненно. Но такой структурно-технологический ана
лиз явно не срабатывает в применении к системе бытовых
вещей.
Можно мечтать об исчерпывающем описании технем и смыс
ловых отношений между ними, которое охватило бы весь мир
Введение 7
реальных вещей; но все это не более чем мечты. Если мы
соблазнимся использовать технемы как звезды в астрономии -
то есть, по словам Платона, "так же, как в геометрии, с
применением общих положений, а то, что на небе, оставим в
стороне, раз мы хотим действительно освоить астрономию и
использовать еще неиспользованное разумное по своей природе
начало нашей души" ("Государство", VII)', - мы немедленно
столкнемся с психосоциологической переживаемостью вещей,
которая независимо от их материальной ощутимости создает ряд
своих требований, постоянно изменяющих и нарушающих связ
ность технологической системы. Здесь нас как раз и интересуют
такие нарушения - то, как рациональность вещей борется с
иррациональностью потребностей и как из такого противоречия
возникает система значений, пытающаяся его разрешить; нас
будет занимать только это, а не технологические модели, хотя
именно на фоне их фундаментальной истинности и вырисовы
вается постоянно переживаемая реальность вещи.
Каждый из предметов нашего быта связан с одним или
несколькими структурными элементами, но при этом обяза
тельно ускользает от технологической структурности в сферу
вторичных значений, от технологической системы в систему
культуры. Наше бытовое окружение остается в значительной
мере "абстрактной" системой: как правило, в нем уживается
множество функционально разобщенных вещей, и лишь чело
век, исходя из своих потребностей, заставляет их сосущество
вать в одном функциональном контексте, в малоэкономичной и
малосвязной системе, подобной архаическому устройству при
митивных бензиновых моторов; они являют собой набор част
ных, зачастую несвязанных или даже противоречащих одна
другой функций. При этом современная тенденция такова,
чтобы не искать разрешение этой несвязности, а просто отвечать
на новые потребности все новыми вещами. В результате каждая
вещь, прибавляясь к уже существующим, отвечает своей собст
венной функции, зато противоречит единству целого, а бывает
даже, что одновременно и отвечает и противоречит своей же
функции.
Кроме того, поскольку на несвязность функций накладыва
ются формально-технические коннотации, то возникает живо
переживаемая, но несущественная система социализированных
или бессознательных, культурных или практических потребно
стей, которая сама воздействует на существенный технический
строй вещей и делает сомнительным их объективный статус.
Возьмем для примера кофемолку: в ней структурно "су
щественное", то есть самое конкретно-объективное, - это
электромотор, энергия, получаемая с электростанции, законы
Платон, Собр. соч. в 4-х тт., т. 3. М., 1994, с. 314. - Прим, иерее.
8 Система вещей
выработки и преобразования энергии; уже менее объективна,
так как связана с потребностями того или иного человека, ее
конкретная функция помола кофе; и уж совсем необъективно,
а стало быть несущественно, то, что она зеленая и квадратная,
а не розовая и трапециобразная. Одна и та же структура -
электромотор - может конкретизироваться в различных функ
циях; функциональная дифференциация оказывается уже вто
ричной (и оттого может дойти до полной несвязности
"гаджета"). В свою очередь, один и тот же функциональный
предмет может конкретизироваться в различных формах -
здесь мы вступаем в область "персонализации" изделий, в
область формальных коннотаций, то есть в облэсть несущест
венного. А вещи промышленного производства тем и отличаются
от ремесленных изделий, что несущественные черты определя
ются здесь не случайными вкусами заказчика и исполнителя -
они всецело систематизируются современным индустриальным
производством', которое через эти несущественные черты (и
через универсальную комбинаторику моды) осуществляет свои
собственные цели.
Такая чрезвычайная усложненность ведет к тому, что выде
лять автономную сферу технологии, делая возможным струк
туральный анализ в области вещей, приходится при иных
предпосылках, чем в области языка. Если исключить предметы
чисто технические, с которыми мы никогда не вступаем в
субъективное отношение, то окажется, что два уровня - объ
ективной денотации и коннотации (на котором вещь получает
психическую нагрузку, идет на продажу, персонализируется,
поступает в практический обиход и включается в систему
культуры) - в современных условиях производства и потреб
ления не поддаются точному разделению, как языковой код и
речь в лингвистике. Технологический уровень не образует
структурной автономии, где "речевые факты" (в данном случае
- вещь как "вербализированный" предмет) были бы нерелевантны
при анализе вещей, как нерелевантны они при анализе
языковых фактов. Если раскатистое или грассирующее произ
ношение "р" ничего не меняет в системе языка, то есть
коннотативный смысл ни в чем не подрывает денотативных
структур, то в вещи коннотация ощутимо изменяет и искажает
ее технические структуры. В отличие от естественного языка,
технология не образует стабильной системы. Технемы, в проти
воположность монемам и фонемам, постоянно эволюционируют.
Ныне, таким образом, становятся относительно систематичны сами
модальности перехода от существенного к несущественному. Эта сис
тематизация несущественного имеет социологические и психолологические
аспекты, у нее имеется также и идеологическая функция
интеграции (см. раздел "Модели и серии").
Вееденче 9
А коль скоро система технологии, находясь в состоянии перма
нентной революции, тем самым оказывается тесно привязана к
временному бытованию "вербализирующих" ее вещей (так
происходит и с актемой языка, но в бесконечно меньшей мере);
коль скоро цель подобной системы - помочь человеку в
освоении мира и удовлетворить его потребности, - цель более
конкретная и труднее отделимая от практики, чем коммуника
ция, составляющая цель языка; коль скоро, наконец, технология
жестко обусловлена социальными, факторами, состоянием тех
нологических разработок, а тем самым и мировым строем
производства и потребления (такого внешнего воздействия со
всем не испытывает естественный язык), - то из всего этого
вытекает, что система вещей, в отличие от системы языка,
может быть научно описана лишь постольку, поскольку вме
сте с тем, рассматривается как результат постоянного на
ложения бытовой системы на техническую. Действительное
положение дел описывается не столько через внутренне связные
структуры техники, сколько через те способы, которыми быт
воздействует на технику или, точнее говоря, сковывает ее.
Словом, описание системы вещей невозможно без критики
практической идеологии этой системы. На уровне технологии
противоречия нет: здесь у вещей есть только их прямой смысл.
Гуманитарная же наука может быть лишь наукой о смысле и.
его нарушении - о том, каким образом связная система техники
диффундирует в бессвязную систему быта, каким образом
"язык" вещей "вербализируется", каким образом эта система
"речи" (или что-то среднее между языковым кодом и речью)
устраняет систему кода. То есть, в итоге, о том уровне, где
действует не абстрактная связность системы вещей, а ее непос
редственно переживаемая противоречивость*.
На основе данного равграничения можно провести тесную аналогию
между анализом вещей и лингвистикой, вернее семиологией. То, что в
области вещей мы называем маргинальным, или несущественным раз
личием, аналогично введенному в семиологии понятию "дисперсивного
поля": "Дисперсивное поле образовано вариантами реализаций какойлибо
единицы (например, фонемы), которые не влекут за собой смыс
ловых изменений (то есть не становятся релевантными)... Имея в виду
язык пищи, можно говорить о дисперсивном поле какого-либо блюда;
это поле будет ограждгко границами, в пределах которых данное блюдо
остается значимым, каковы бы ни были индивидуальные "новации" его
изготовителя. Варианты, образующие дисперсивное поле, называются
комбинаторными вариантами: они не участвуют в коммутации смысла,
не являются релевантными... Эти варианты долгое время рассматрива
лись как факты речи. Они и на самом деле очень близки к речи, но в
настоящее время их считают фактами языка, если они имеют
I О Система вещей
"обязательный" характер" (Родам Барт - "Коммюникасьон", Ns 4, с.
128)*. И далее Р.Барт пишет, что это понятие призвано сделаться
центральным в семиологии, ибо подобные варианты, незначимые в
плане денотации, могут стать значимыми в плане коннотации.
Как мы видим, между комбинаторными вариантами и маргинальны
ми различиями существует глубокая аналогия: и те и другие касаются
несущественных черт, лишены релевантности, связаны с комбинатори
кой и обретают свой смысл на уровне коннотании. Но есть и принци
пиальная разница: если комбинаторные варианты остаются внешними
и безразличными по отношению к семиологическому плану денотации,
то маргинальные различия именно что никогда не "маргинальны".
Действительно, технология, в отличие от системы языка в лингвистике,
составляет здесь не устойчивую методологичскую абстракцию, воздей
ствующую на реальный мир через изменчивость коннотаций, но разви
вающуюся структурную схему, которая под действием коннотаций
(несущественных различий) становится фиксированной, стереотипной
и регрессивной. Структурная динамика техники застывает на уровне
вещей, в дифференциальной субъективности системы культуры, а та в
свою очередь оказывает обратное действие и на уровне техники.
*'Ср.: Р-Барт. Основы семиологии. - В кн.: Структурализм: "за"
и "против". М., 1975. с. 154-155. - Прим, иерее..
A. ФУНКЦИОНАЛЬНАЯ СИСТЕМА,
ИЛИ
ДИСКУРС ВЕЩЕЙ.
I. СТРУКТУРЫ РАССТАНОВКИ
ТРАДИЦИОННАЯ ОБСТАНОВКА
В расположении мебели точно отражаются семейные и соци
альные структуры эпохи. Типичный буржуазный интерьер но
сит патриархальный характер - это столовая плюс спальня.
Вся мебель здесь, различная по своим функциям, но жестко
включенная в систему, тяготеет к двум центральным предметам
- буфету или кровати. Действует тенденция занять, загромоз
дить все пространство, сделать его замкнутым. Всем вещам
свойственна монофункциональность, несменяемость, внуши
тельность присутствия и иерархический этикет. У каждого
предмета строго одно назначение, соответствующее той или
иной функции семьи как ячейки общества, а в более отдаленной
перспективе это отсылает к представлению о личности как об
уравновешенном наборе отличных друг от друга способностей.
Предметы переглядываются между собой, сковывают друг друга,
образуя скорее моральное, чем пространственное единство. Все
они располагаются на одной оси, обеспечивающей регулярную
последовательность поступков и символизирующей постоянную
явленкость семьи самой себе. В свою очередь, и каждый предмет
в таком приватном пространстве усваивает себе свою функцию
и получает от нее символическое достоинство; на уровне дома
в целом межличностные отношения окончательно включаются
в полузамкнутую систему семейства.
Все вместе это образует особый организм, построенный на
патриархальных отношениях традиции и авторитета, в сердце
же его - сложная аффективная соотнесенность его членов.
Семейный дом - специфическое пространство, мало зависящее
от объективной расстановки вещей, ибо в нем главная функция
мебели и прочих вещей - воплощать в себе отношения между
людьми, заселять пространство, где они живут, то есть быть
одушевленными'. Реальная перспектива, в которой они живут,
порабощена моральной перспективой, которую они призваны
обозначать. В своем пространстве они столь же мало автономны,
Кроме того, в них может быть - но может и не быть - вкус и стиль.
12 Система вещей.
как и члены семьи в обществе. Вообще, люди и вещи тесно
связаны между собой, и в такой согласованности вещи обретают
внутреннюю плотность и аффективную ценность, которую при
нято называть их "присутствием". Очевидно, именно эта слож
ная структура внутреннего пространства, где вещи очерчивают
у нас перед глазами символические контуры фигуры, именуемой
жилищем, - очевидно, именно из-за нее у нас в памяти столь
глубоко запечатлевается образ родного дома. Разделенность
внутреннего и внешнего пространства, их формальная противопоставленность
в социальном плане собственности и в психо
логическом плане имманентности семьи превращают такое
традиционное пространство в нечто замкнуто-трансцендентное.
Вещи, словно антропоморфные боги-дары, воплощающие в
пространстве аффективные связи внутри семейной группы и ее
устойчивость, становятся исподволь бессмертными, до тех пор
пока новое поколение не разрознит их, не уберет с глаз долой
или же, в некоторых случаях, не восстановит их в правах
ностальгически актуальных "старинных" вещей. Как нередко
бывает и с богами, предметы обстановки порой обретают второе
рождение, из наивного обихода перемещаясь в категорию куль
турных причуд.
Эта система "столовая - спальня", структура движимой
собственности, соответствующая дому как структуре недвижи
мости, все еще пропагандируется рекламой в широких кругах
публики. Такие магазины, как "Левитан" или "Галери Барбос",
по-прежнему внушают общественному вкусу нормы "декоратив
ной" обстановки, пусть даже линии ее "стилизованы", а все
убранство в целом уже не столь нас умиляет. Подобная мебель
находит покупателя не потому, что стоит дешевле, а потому,
что ею как бы официально санкционируется буржуазная семей
ная группа. Таким образом, подобным вещам-монументам (кро
ватям, буфетам, шифоньерам) и их взаимной соотнесенности
соответствует стойкость традиционных семейных структур в
весьма широких слоях современного общества.
СОВРЕМЕННАЯ ВЕЩЬ,
СВОБОДНАЯ В СВОЕЙ ФУНКЦИИ
Одновременно с переменой во взаимоотношениях индивида
с семьей и обществом меняется и стиль домашней обстановки.
Традиционные гарнитуры уступают место угловым диванам,
задвинутым в угол кроватям, низким столикам, стеллажам,
блочной мебели. Меняется и вся организация обстановки: кро
вать скрадывается, превращаясь в диван-кровать, буфеты и
Структуры, расстановки. 13
шифоньеры - в скрытые стенные шкафы. Вещи складываются
и раскладываются, то исчезая, то вновь появляясь в нужный
момент. Разумеется, подобные новинки не имеют ничего общего
с вольной импровизацией - в большинстве случаев такая
повышенная подвижность мебели, ее многофункциональность и
способность до времени исчезать из виду происходят просто от
вынужденного приспособления к недостатку жилой площади;
это ухищрения от бедности. Поэтому если прежде столовый
гарнитур нес на себе тяжелую нагрузку моральных условностей,
то тонко продуманные современные интерьеры часто производят
впечатление чисто функциональных решений. Им "не хватает
стиля" просто потому, что не хватает места, их максимальная
функциональность возникает от нужды, когда жилище, не
утрачивая внутренней замкнутости, утрачивает свою внутрен
нюю организованность. Таким образом, деструктурирование
пространства и "присутствия" вещей, не сопровождаемое их
преобразованием, - это прежде всего обеднение.
Итак, современный серийный гарнитур предстает деструктурированным,
но не реструктурированным вновь; ничто не ком
пенсирует в нем выразительную силу прежнего символического
строя. Однако в этом есть и прогресс - более либеральные
отношения между индивидом и такого рода вещами, не осуще
ствляющие и не символизирующие более морального принуж
дения; через такие вещи индивид уже не так жестко соотносится
с семьей*. Благодаря их подвижности и многофункциональности
он становится свободнее в орг
...Закладка в соц.сетях
