Жанр: Философия
Система вещей
...мальной организации, оптимальной сообщаемости частей.
Этим и объясняется наблюдаемая нами в ходе технического
прогресса все большая миниатюризация изделий.
Освобожденные от соогнесенности с человеком, от своей, так
сказать, "естественной величины", предназначенные для рабо
ты со все более сложными сообщениями, механизмы, следуя
примеру человеческого мозга, идут по пути все большей кон
центрации структур, к квинтэссенции микрокосма'. После пе
риода прометеевской экспансии, когда техника стремилась
заполнить собой все пространство мира, мы вступаем в эру
новой техники, внедряющейся в глубь мира. Электроника и
кибернетика - то есть действенность, вышедшая за рамки
жестуального пространства, - позволяют ныне достигать сверхплотной
насыщенности на минимуме протяженности, которой
соответствует максимум регулируемого поля и которая несораз
мерна нашему чувственному опыту*.
СТИЛИЗАЦИЯ - СПОДРУЧНОСТЬ - УПАКОВКА
Такой все возрастающей автономности функционального
мира и оптимальной организации протяженности всецело соот
ветствует и стилизация форм. Формы тоже становятся автоном
нее, все дальше отходя от морфологии человеческого тела и
усилия, - хотя они всегда так или иначе на них намекают. Они
свободно самоорганизуются. а их утраченная было соотнесен*
Отсюда магическое обаяние, которым обладает миниатюрный пред
мет - часы, транзистор, фотоаппарат и т.д.
Такая тенденция к миниатюризации может показаться парадоксаль
ной в цивилизации протяженности, экспансии, пространственного рас
ширения. На деле же здесь сказывается одновременно и идеальный
предел такой технической цивилизации, и ее противоречивость - ибо
она является также и цивилизацией скученных городов и дефицита
пространства и, в силу непреложной бытовой (а не только структурной)
необходимости, все больше и больше становится цивилизацией "ком
пактности". Имеется несомненное соотношение между лазером, микро
калькулятором и вообще всякой микротехникой, с одной стороны, и
маленьким автомобилем, многофункциональным "гаджетом", "эконо
мичной" квартирой и транзистором, с другой; правда, это соотношение
не обязательно имеет логическую структуру. Принцип максимальной
организации, ведущий к приемам миниатюриэации, имеет своей парал
лельной функцией служить паллиативом (но не разрешением) для
проблемы хронического дефицита пространства в повседневной жизни.
С.1руктурно одно с другим не связано, они лишь вытекают одно из
другого в рамках общей системы. В результате предмет бытовой техники,
зажатый между этими двумя императивами, сам не знает, которым из
Структуры среды 45
кость с первичными функциями всякий раз сохраняется в
абстрактной форме знака - это их коннотация. Рассмотрим
руку - мы уже видели, сколь велико ее значение в жестуальности
контроля. Все современные вещи стремятся обязательно
быть "сподручными" (это почти что эквивалент их "функцио
нальности"). Но что же это за рука, в зависимости от которой
обрисовываются их формы? Это уже не хватательный орган, где
окончательно реализует себя усилие, теперь это всего лишь
абстрактный знак сподручности., и таким достоинством тем
легче обладают кнопки, рукоятки и т.п., что сама операция как
таковая больше не требует ручного труда и осуществляется в
другом месте. Перед нами вновь, на уровне морфологии, тот
самый миф о природности, о котором уже говорилось выше;
человеческое тело теперь наделяет вещи лишь знаками своего
присутствия, а в остальном они функционируют автономно.
Представителями тела служат "конечности". А вещи, со своей
стороны, "профилируются" в зависимости от этого абстрактноморфологического
значения. Складывается система взаимной
согласованности форм, где человек упоминается лишь намеком*.
Именно так форма вещи "сочетается" с рукой. Именно так
кресло "Эрборн" "сочетается" с формами вашего тела - одна
форма сочетается с другой. Традиционная вещь-орудие вовсе не
"сочеталась" с формами человека - она сочеталась с формами
усилия и жеста, да и вообще человеческое тело диктовало свою
волю вещам ввиду того или иного материального труда. Ныне
тело человека сохраняется лишь как абстрактная причина
завершенных форм функциональной вещи. Итак, функ
циональность вещи. - это не запечатленность в ней
какого-то реального труда, а приспособленность одной.
формы к другой (формы рукоятки - к форме руки), в
которой устраняются, опускаются реальные трудовые
процессы.
Освободившись таким образом от практических функций и
от человеческой жестуальности, формы начинают соотноситься
друг с другом и с пространством, где они создают "ритм".
Именно так понимается сегодня "стиль" вещей: его механизм
остается виртуально-подразумеваемым (потенциально на него
намекают кое-какие нехитрые жесты, но не обнаруживая его,
них он обусловлен - то ли техническим прогрессом (миниатюризация) ,
то ли деградацией системы социальной практики (дефицит простран
ства) .
Антагонизм между структурно-технической эволюцией и дефицит
ными ограничениями в системе повседневного быта рассматривается
нами в другом месте - в "Аватарах техники".
Точно так же в домашней "среде" остается лишь намек на природу.
46 Система вещей.
- действенное тело вещи по-прежнему остается неосознан
ным), и налицо одна лишь форма, окутывающая его своим
совершенством, "облекающая" и скрадывающая своей "линией"
некую абстрактно-кристаллизованную энергию. Как при разви
тии некоторых видов животных, вещь обрастает формой, словно
панцирем. Подвижная, транзитивная, облекающая, она сглажи
вает внешний облик вещи, превозмогая тревожно-дискретное
многообразие механизмов связностью некоего целого. В такой
функциональной среде замкнутостью непрерывных линий (а
также и материалов - хрома, эмали, пластика) восстанавлива
ется единство мира, который прежде поддерживался в глубин
ном равновесии благодаря человеческому жесту. Мы идем, стало
быть, к абсолютной власти формы - только она оказывается
нужной, только она осознается, и на глубинном уровне "стиль"
вещей определяется функциональностью форм.
Конец символического измерения
В такой завершенности форм на самом деле кроется один
существенный недостаток: универсальной транзитивностью
форм наша техническая цивилизация пытается компенсировать
исчезновение символических отношений, связанных с традици
онной трудовой жестуальностью, компенсировать ирреальность,
символическую пустоту нашей технической мощи'.
Действительно, жестуальное опосредование обладает не
только практическим измерением, и энергия, вложенная в
трудовое усилие, имеет природу не только мышечно-нервную.
В жесте и усилии развертывается богатая фаллическая симво
лика, выраженная в схемах проникновения, сопротивления,
оформления, трения и т.д. Моделью всех ритмических жестов
служит ритмика сексуальная, и всякая технологическая прак
тика в конечном счете определяется именно ею (отсылаем к
исследованиям Г.Башляра и Ж.Дюрана - "Антропологические
структуры воображаемого", с. 46 и др.). Традиционные вещи и
Речь не о том, чтобы поэтизировать жестуальность традиционных
трудовых усилий; действительно, ведь на протяжении долгих веков
человек собственной силой возмещал несовершенство своих орудий, ведь
даже после эпохи рабства и крепостничества в руках у крестьян и
ремесленников по-прежнему оставались орудия, прямо восходящие к
каменному веку; так что можно лишь приветствовать нынешнюю абст
рактность источников энергии и отказ от старой жестуальности, которая
по сути была лишь жестуальностью рабства. Нынешняя "бездушная
автоматика" (хотя бы даже в электрической машинке для приготовления
овощных пюре) наконец-то позволяет выйти за пределы строгой равно
ценности продукта жесту, изо, дня в день поглощавшей человеческие
силы, и создать добавочный по отношению к жесту продукт. Однако не
менее глубокие последствия это влечет за собой и в ином плане.
Структуры среды 47
орудия, мобилизуя все наше тело для усилия и его завершения,
отчасти вбирают в себя глубинное либидинозное содержание
сексуального обмена (как это по-своему происходит и в танце
и обрядах)'. В техническом же предмете все это подавляется и
демобилизуется. То, что в трудовой жестуальности сублимиро
валось (а значит, символически реализовывалось), сегодня про
сто вытесняется. В современных технических системах ничего
не осталось от анархично-зрелищного самопроизрастания ста
ринных вещей, которые могли стареть, которые наглядно де
монстрировали свою работу. Заступ или кувшин, эти живые
воплощения мужского и женского полового органа, своей "не
пристойностью" делают символически внятной динамику чело
веческих влечений*. Непристойна и вся трудовая жестуальность,
которая ныне миниатюризирована и абстрагирована в жестуальности
контроля. Мир старинных вещей предстает театром
жестокости и инстинктивных влечений, если сравнить его с
нейтральностью форм, профилактической "белизной" и совер
шенством вещей функциональных. В современном утюге ручка
исчезает, "профилируется" (характерен сам этот термин, выра
жающий тонкость и абстрактность), все более нацеливается на
полное отсутствие жеста, и в пределе такая форма оказывается
уже не формой руки, а просто формой "сподручности". Ста
новясь совершенной, форма отводит человеку роль сто
раннего созерцателя собственного могущества.
Абстракция могущества
Но подобное техническое могущество больше не может
опосредоваться - оно несоразмерно человеку и его телу. А
значит, оно не может более и выражаться в символах -
функциональные формы способны лишь коннотировать его.
Они выражают его как дополнительное значение своей абсолютной
Можно также сказать, что через жестуальность вещи вбирают в себя,
по выражению Пиаже, "аффективные схемы" отцовства и материнст
ва, то есть отношения ребенка к людям, составляющим его первичную
среду: отец и мать сами по себе предстают ребенку как некие орудия,
окруженные орудиями вторичными.
Подобным образом классический родительский дом с дверями и
окнами на детских рисунках символизирует одновременно и самого
ребенка (человеческое лицо) и материнское тело. Как и исчезновение
жестуальности, исчезновение этого традиционного дома, где были эта
жи, лестница, чердак и подвал, ведет прежде всего к фрустрации -
человек лишается опознаваемой символики. Современный стиль вещей
оставляет чувство неудовлетворенности своим отсутствием глубинного
соучастия - в нем мы не воспринимаем инстинктивно свое собственное
тело, практически не узнаем в нем своих органов, своей соматической
организации.
48 Система вещей.
связности (обтекаемости, "сподручности", автоматизма и т.д.),
но одновременно в них оформляется и отделяющий нас от него
вакуум, они образуют как бы новейший шаманский ритуал. Это
знаки нашего могущества, но вместе с тем и свидетельства
нашей безответственности по отношению к нему. Быть может,
именно здесь следует искать причину того, что после первой
технической эйфории у облагодетельствованных чудо-вещами
появляется какое-то угрюмое довольство, равнодушие и неволь
ный страх пассивных зрителей своего могущества. Ненужными
оказываются многие привычные жесты, прерываются многие
бытовые ритмы, основанные на телесных движениях, и все это
имеет глубокие психофизиологические последствия. Фактиче
ски свершилась настоящая революция быта: вещи, стали.
сложнее, чем деиствия человека по отношени.ю к ним. Вещи
делаются все более, а наши жесты - все менее дифференциро
ванными. Это можно сформулировать иначе: вещами больше не
определяются роли в теаэре жестов - в своей сверхцелесообразности
они сами становятся ныне едва ли не актерами в том
всеобъемлющем процессе, где на долю-человека остается лишь роль
зрителя.
Приведем в качестве притчи одну любопытную историю.
Дело было в XVIII веке. Некий иллюзионист, изощренный в
часовой механике, соорудил человека-автомат. Причем автомат
был настолько совершенным, настолько гибким и непринужден
ным в своих движениях, что, когда иллюзионист вместе со своим
творением выходил на сцену, зрители не могли отличить, кто
из них человек, а кто авгомат. И то*а иллюзионисту пришлось
делать механичными свои собственные жесты и, в качестве
высшего искусства, слегка разладить свою собственную фигуру
- только так спектакль мог вновь получить свой смысл, ибо в
конечном счете зрителям стало бы слишком не по себе от
непонимания, кто здесь "настоящий". - пускай уж лучше они
принимают человека за машину, а машину за человека.
Это иллюстрация особого, как бы фатального отношния
человека к технике - с той разницей, что в современной
реальности спектакль больше не кончается радостными апло
дисментами публики, довольной, что ее так тонко провели. Это
иллюстрация общества, где техническое оснащение настолько
усовершенствовалось, что выступает уже как система "син
тетической" жестуальности, превосходящая жестуальность тра.чин
ионную и образующая высшую проекцию внутренне
завершенных структур сознания. Пока еще точность и гибкость
движений, необходимые в некоторых видах труда, могут быть
обеспечены только человеческим жестом. Но ничто не мешает
считать, что "технэ"' в ходе своего беспрерывного прогресса
Искусство, ремесло (греч.). - Прим, иерее.
Структуры среды 49
должно в итоге прийти к "мимесису"', подменив мир природный
миром умопостижимых изделий. Если симулакр столь хорошо
симулирует реальность, что начинает эффективно ее регулиро
вать, то ведь тогда, по отношению к такому симулякру, уже сам
человек становится абстракцией! Об этом писал Льюис Мэмфорд
("Техника и цивилизация", с. 296)' "Машина приводит к
отмиранию функций, граничащему с параличом". Теперь это
уже не плод механистического вымысла, а непосредственная
житейская реальность: движения, требуемые от человека при
обращении с техническими предметами, дискретны, составляю I
ряд скудных жестов, жестов-знаков, в них стерта ритмичность.
Эти жесты - почти такие же, как у иллюзиониста из притчи,
который рядом со своей сверхсовершенной машиной вынужден
был сам двигаться неуклюже-механично. Спроецировав себя
в связную структуру, человек сам оказывается отбро
шен в бессвязность. Перед лицом функциональной вещи он
оказывается дисфункционален, иррационально-субъективен;
отныне он - пустая форма, открытая для любых функциональ
ных мифов и любых фантазматических проекций, связанных с
оглушительной эффективностью внешнего мира.
Функционалистский миф
Действительно, конкретная динамика усилия, абстрагировав
шись в механизмах и жестах контроля, все же не исчезла
полностью; она интерноризировалась, превратившись во внут
ренне переживаемую динамику функционалистского мифа, ди
намику будущего всецело функционального мира, чей образ уже
явлен нам в каждом техническом предмеге. Вытесненная жестуальность
становится мифом, проекцией, трансцендентностью.
Поскольку из нашего поля зрения исчезло перетекание энергии,
поскольку мы переживаем ее как бы растворенной в вещи,
поскольку мы отныне лишь безответственные пользователи
стремящихся к нулю жестов и усилий, то это позволяет и даже
требует от нас веровать в абсолютную, ничем не ограниченную
функциональность, в то, что знаки способны быть действенны.
Оживает что-то наподобие процедуры, господствовавшей в ста
рину в мире магии, когда вся реальность выводилась из одно
го-единственного знака. "Чувство действенности первобытной
магии отчасти сказывается в безоглядной вере в прогресс", -
пишет Симондон (цит. соч., с. 95). Это верно по отношению к
техническому обществу в целом, и это верно также, в форме не
столь явной, но стойкой, применительно к бытовой среде, где
малейший "гаджет" образует вокруг себя техномифологическое
силовое поле. Способ применения бытовых вещей становится
Подражание (греч.). - Прим. перев.
SO Система вещей.
почти непреложной схемой мировосприятия. Между тем техни
ческий предмет, требующий от нас лишь чисто формального
соучастия, изображает нам мир, где нет усилий, где энергия
абстрактна и всецело подвижна, где жест-знак обладает абсо
лютной действенностью'.
Функциональная форма: зажигалка
Обо всем этом и говорит стилизованная обтекаемость' "функ
циональных" форм; их внутреннюю динамику образует симулякр
утраченной символической соотнесенности, они пытаются
с помощью знаков заново внести в мир целесообразность. Такова
зажигалка в форме береговой гальки, вот уже несколько лет
успешно внедряемая рекламой. Ее форма продолговато-эллип
тическая, асимметричная, "высокофункциональная" - не по
тому, что данная зажигалка лучше других высекает огонь, а
потому, что она "сочетается с формой ладони". "Само морс
отшлифовало ее в форме ладони" - это как бы свершившийся
факт. Функциональность зажигалки не в том, чтобы зажигать.
а в том, чтобы быть "сподручной"; и ее форма как бы самой
природой (морем) предназначена для того, чтобы ею манипу
лировал человек. В такой новой целесообразности и заключена
ее особая риторика. Коннотация здесь двойная: промышленное
изделие (зажигалка) словно заново обретает одно из достоинств
изделий ремесленных, чья форма продолжает собой человече
ский жест и человеческое тело. А с другой стороны, упоминание
о море оюылает нас к мифу о природе, которая уже сама по
себе окультурена применительно к человеку и приспосаблива
ется к малейшим его желаниям: море играег здесь культурную
роль шлифовальщика, природа превращается в чудесную мас
терскую ремесленника*. Так зажигалка вместо морского камеш
ка, приспособленного рукой для добывания огня, оказывается
волшебным огнивом, то есть на практике даже в промышленном
изделии, по сути, действуют сложные представления о целесо
образности, восходящие к доисторической ремесленной эпохе.
Такую мифологию следует отличать от идеологии Прогресса. Сколь
бы ни была абстрактна эта идеология, она остается некоторой гипотезой
о структурах бытия и находит себе опору в технической эволюции; тогда
как в функционалистском мифе просто подразумевается, что за знаками
стоит некоторая техническая целостность. Идеология прогресса служит
(в XVIII и XIX вв.) социокультурным опосредованием, мифология же
- фантазматическим предвосхищением.
* Мифы о "природе" чаще всего действуют посредством отсылки к
какой-то более ранней культурной системе - через такой промежуточ
ный этап псевдоистории происходит регрессия к мифической цельности
мира; таким образом из мифа о доиндустриальном ремесле логически
вытекает миф о "функциональной" природе, и наоборот.
Структуры, среды 51
Формальная коннотация: крыло автомобиля
Долгое время американские автомобили украшались огром
ными крыльями, о которых Паккард в своем "Искусстве расто
чительства" (с. 282) пишет, что они символизируют собой
американскую одержимость потребительскими благами; но у
них есть и другие значения. Автомобиль, едва выделившись как
вещь из прежних форм экипажа и обретя структуру, согласную
своей функции, очень скоро начинает лишь коннотировать этот
достигнутый результат. коннотировать сам себя как функцию
победоносности. Перед нами настоящее торжество вещи: авто
мобильное крыло становится знаком победы над пространством
- чистым знаком, без всякой связи с самой этой победой (скорее
оно даже препятствует ей, утяжеляя машину и делая ее более
громоздкой). Конкретно-техническая подвижность получает
здесь дополнительный смысл абсолютной обтекаемости. Ибо
автомобильное крыло не является знаком реальной скорости,
им обозначается скорость высшая, безмерная. Оно внушает
мысль о волшебном, благодатном автоматизме, в нашем вооб
ражении машина приводится в движение самим присутствием
этого крыла, она летит на собственных крыльях, имитируя тем
самым некий более высокий организм. Реальной действующей
силой машины является двигатель, воображаемой же - крыло.
Чтобы оформить такой спектакль спонтанной и сверхвещественной
действенности, не обойтись без природной символики
- и вот автомобиль украшается крыльями и фюзеляжем.
которые в других машинах служат структурными элементами;
автомобиль присваивает себе знаки самолета - прообраза вещи.
преодолевающей пространство; а в конечном итоге эти знаки
оказываются похищенными у природы - у акул, птиц и т.д.
В наши дни природные коннотации изменили свой регистр.
Раньше всюду царила буйная флора, покрывая все вещи, даже
машины, знаками земнородности и тем самым натурализуя их'.
сегодня же перед нами намечается систематика текучести,
заимствующая свои коннотации уже не из статичных стихий
земли и флоры, а из текучих а-ихий воздуха и воды, а также
из животной динамики. Но, даже обратившись от органики к
текучести, эта новейшая природность все равно коннотирует
собой природу. Внеструктурный, несущественный элемент -
например, крыло автомобиля - всегда приписывает техниче
скому предмету природную коннотацию.
Ныне от этих растительно-материнских коннотаций кое-что сохра
нилось разве что в плавности очертаний. Гнутые линии призваны
сообщать вещам органическую семантику вместилища - или же при
родной эволюции. Поэтому они исчезают или становятся лллиптическими.
52 Система вещей.
Тем самым коннотация эта оказывается также и аллегорической.
Когда в фиксированную структуру вторгаются
внеструктурные элементы, когда в вещи появляется чисто фор
мальная деталь, то реальная функция остается лишь в качестве
алиби, а форма лишь обозначает, собой, идею функции: то
есть она становится аллегоричной. Автомобильное крыло - это
наша современная аллегория. Вместо муз и цветочков нам
служат для этой цели автомобильные крылья и отшлифованные
морем зажигалки. А дискурс бессознательного высказывается
именно через аллегорию. И вот в автомобильном крыле вы
ражается глубинный фантазм скорости, но в уклончиво-ре
грессивном виде. Действительно, скорость представляет собой
функцию фаллического порядка, в автомобильирм же крыле нам
явлена лишь формализованная, застывшая скорость, едва ли не
пожираемая глазами. Оно включается уже не в активный
процесс, а лишь в "символическое" наслаждение скоростью; это
как бы последняя, пассивная стадия деградации энергии до
чистого знака, где бессознательное желание твердит одну и ту
же неизменную речь.
Таким образом, формальная коннотация вполне равноценна
применению цензуры. Под внешней функциональной завер
шенностью форм происходит распад традиционной фалличе
ской символики: с одной стороны, она абстрагируется, становясь
симулакром могущества (скрытый, непонятный механизм), а с
другой стороны, она регрессивно-нарциссически довольствуется
облекающими ее формами и их "функциональностью".
Алиби формы
Теперь мы лучше видим, каким образом формы производят
свой дискурс и на что он нацелен. Соотносясь между собой и
своей стилизацией постоянно отсылая к другим гомологичным
формам, они предстают как законченный дискурс - оптималь
ная реализация некоторой сущности человека и мира. Но такой
дискурс никогда не бывает невинным: в артикуляции форм
всегда кроется некий косвенный дискурс. Форма зажигалки
соотносится с формой руки через посредство "отшлифовав
шего" ее моря, автомобильное крыло соотносится с преодолени
ем пространства через посредство самолета, птицы и т.п. -
фактически же через посредство идеи моря, идеи самолета и
птицы. Итак, мы видим, как в артикуляцию форм повсюду
вкрадывается Идея Природы, сама принимая многообраз
ные формы (элементы животного и растительного царст
ва, человеческое тело, даже пространство как таковое)'.
' В реальности пространство получает еще и коннотативный смысл
пустоты.- не оно рождается (как "ритмизованное" пространство) из
Структуры среды 53
В той мере в какой формы, образуя систему, воссоздают также
и своеобразную внутреннюю целесообразность, они тем самым
получают коннотативный смысл природы - той природы, что
по-прежнему составляет идеальный ориентир всякой целесооб
разности.
В "вульгарных" вещах, исчерпывающихся своей функцией.
такой целесообразности нет. Применительно к ним можно
говорить не о "среде", но лишь об окружении. Долгое время им
пытались искусственно навязать какую-то топорную целесооб
разность: швейные машины украшались цветочными узорами,
Кокто и Бюффе еще не так давно занимались "оформлением"
холодильников. Или же, не умея "натурализовагь" вещи, ста
рались хотя бы скрыть их присутствие. Так и в наши дни, после
сравнительно короткой фазы, когда машины и вообще техника,
гордясь своим раскрепощением, непристойно выставляли напо
каз свою практичность, - ныне стыдливость настоятельно
требует скрывать практическую функцию вещей:
"Отопление мазутное, осуществляется посредством абсолютно
невидимой сети труб".
"При всей своей необходимости, гараж ни в коем случае не
должен бросаться в глаза, занимая тот или иной уголок сада...
Поэтому он укрыт под земляной насыпью. Бетонную крышу стро
ения прикрывает альпийский садик, а с внутренней частью усадьбы
оно сообщается посредством укрытой в земляном откосе дверцы..."
Натурализация, скрадывание, переоформление. декорирование
- все это окружает нас вещами, где форма выступает как
ложно? разрешение противоречия в способе переживания
вещи. Случайно-разрозненные украшения ныне уступают место
более тонким решениям, но в них все равно непременно
присутствует коннотация природности, заключенная в самом
дискурсе форм.
живой взаимной соотнесенности форм, но сами формы оказываются
соотнесены друг с другом через пространство, вернее через его формали
зованный знак. В комнате, где много пространства, возникает эффект
Природы - "все дышит". Отсюда тяга к пустоте: так голые стены комнаты
могут обозначать культурность и достаток. Чтобы выделить какую-нибудь
безделушку, вокруг нее создают пустоту. Таким образом, "среда" зачастую
представляет собой лишь формальную расстановку, где те или иные вещи
"персонализируются" через исчислимость пустоты. И наоборот, в серий
ных интерьерах среда разрушается дефицитом пространства, где вещам
не дано их роскошного дыхания. Быть может, в такой деланной пустоте
следует усматривать отголосок определенной морали, культивирующей
отличие и дистанцию. Итак, здесь тоже происходит инверсия традицион
ной коннотации - коннотации полноценных
...Закладка в соц.сетях
